Текст книги "Ночная смена (ЛП)"

Автор книги: Кэсси Александер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Во сне я была на лодке. Это стало моей первой подсказкой, что я сплю: я панически боялась открытой воды – виной тому были и «Титаник», и цикл передач про акул.

Была ясная ночь, над головой сияли звёзды. На краю верхней палубы стояли двое и смотрели на чёрное море. Они стояли спиной ко мне, словно вглядываясь в своё прошлое.

Когда я сосредоточилась, перспектива изменилась, и они стали ближе. Отсюда, где бы ни находилось это «здесь» во сне, я поняла, что это всего лишь дети, одетые в той странно официальной манере, какой одевали детей давным-давно, – словно маленькие взрослые. Они стояли рядом друг с другом, кутаясь от холода и держась за перила, – и среди них была та самая девочка, которую я узнала.

Это была Анна, вампирша, укусившая меня. Светлые пряди волос выбивались из-под её шляпы, и я почти могла представить последний поцелуй её матери на лбу. Она выглядела здоровой, но несчастной, смотрела вдаль так, будто не доверяла океану так же сильно, как и я.

– Не волнуйся. Я тебя защищу, – сказал мальчик на языке, которого я не понимала, но инстинктивно уловила смысл. Он положил свою руку поверх её, и они вместе держались за перила.

Когда я проснулась, я знала, что во сне было ещё что-то, но всё, что я смогла вспомнить, – это вид ужасного моря.

* * *

Я проспала до четырёх вечера или около того, но больше не видя жутких снов, связанных с моими страхами перед вампирами и океаном. Я знала, что у меня три выходных дня, но не представляла, что будет дальше. Мой обеденный гарнитур сам себя из ломбарда не выкупит. Я и так была на пределе, а теперь, благодаря Джейку и обезьяне Джейка⁹, натянута, до предела. Я позвонила узнать, есть ли свободные смены на эту ночь.

– Да, я выйду в педиатрической отделение интенсивной терапии, – услышала я свой голос в трубке, отвечая диспетчеру медсестёр. Я повесила трубку прежде, чем успела сказать «нет».

По дороге я пыталась расставить всё по местам. В конце концов, работать в детском отделении интенсивной терапии лучше, чем в отделении общей хирургии с его нытиками после операций на коленях, прикрученных к аппаратам пассивной разработки суставов. К тому же в Y4 меня обучили педиатрии – среди доноров были дети, хотя я еще ни с кем из них не встречалась, – поэтому у меня был сертификат по оказанию первой помощи детям. Это не означало, что мне комфортно работать с детьми – скорее наоборот, – но я решила, что смогу сохранить жизнь двоим из них на одну ночь.

И что самое важное – я очень, очень любила свой обеденный гарнитур. Надеюсь, эта смена того стоила.

* * *

Детское отделение примыкало к больнице округа, словно выставленный средний палец. Оно было новее остальных зданий и выглядело лучше, хотя по сравнению с Y4 любое место с видом на парковку казалось неплохим.

Когда я пришла, свет уже приглушили, из-за чего яркие цвета на стенах потускнели. Улыбающиеся жёлтые солнца над маленькими деревнями, где согнувшиеся фермеры возделывали поля, выглядели угрожающе и серо. На стене перед постом медсестёр красовался плюшевый медведь в человеческий рост. Днём он наверняка казался дружелюбным, но сейчас выглядел так, будто надеялся, что старшая медсестра прячет где-то стейк.

Одним из плюсов работы в Y4 было то, что мы переодевались в зелёные хирургические костюмы из запасов раздевалки – так мне не приходилось носить дурацкие халаты с улыбающимися мультяшными котами. На форме старшей медсестры детского отделения интенсивной терапии были подмигивающие Бетти Буп с огромными бинтами и леденцами. Они выглядели саркастично. Мне это почти нравилось.

– Я ваш подменная медсестра из отдела кадров, – сказала я ей и коротко махнула рукой. Она медленно оглядела меня с ног до головы, и её левая бровь приподнялась. На мне был старый хирургический костюм, привезённый из дома, свежевыстиранный, но не идеально отглаженный, мой хвост на голове оставлял желать лучшего. Я видела, как она прикидывает в уме, стоит ли мне, потенциально неблагодарной выскачке, позволять ухаживать за некоторыми детьми из ее отделения. Если вы думали, что обычные медсестры из реанимации чрезмерно опекают и склонны осуждать – а я часто так думала – вы еще не встречали медсестру из педиатрической реанимации.

Я постаралась произвести впечатление: «сегодня ночью никого не убью, честно», и ждала, пока она примет решение по поводу работы.

– Вы работаете с 6–2 и 6–3. Звоните, если понадобится помощь.

Я ушла с уверенностью, что мне, как медсестре, работающей на подмене, досталось самое лёгкое задание на этаже. Вероятно, мне предстояло работать с двумя детьми со сломанными ногами или с обезвоженным младенцем. Я нашла свою палату в самом конце коридора, рядом с пожарной лестницей.

Шторы были задернуты, и я слышала речь на иностранном языке. Старшая медсестра не упоминала родственников. Хуже всего были родители маленьких пациентов: либо постоянно были рядом, либо проявляли некомпетентную небрежность.

– Это немецкий? – спросила я вслух.

– Ночная смена? – последовал ответ. – Идите, помогите.

Я принюхалась. Задернутые шторы редко были хорошим знаком. Пахло сладко…

– Здравствуйте? – спросила уходящая медсестра.

– Завязываю шнурок, извините! – соврала я и зашла внутрь.

Пациентом был мальчик лет двенадцати с аппаратом ИВЛ, подключённым к трахеостомической трубке в шее. Всё его тело было вялым, голова наклонена набок. Медсестра держала на кровати пластиковую ёмкость с водой и обмывала его. Она протянула мне сухое полотенце:

– Наденьте перчатки.

Я снова принюхалась:

– Клубника?

– «Эншур»¹⁰. Он получает 45 мл в час. Но я неправильно подключила его гастростомическую трубку и накрыла одеялом… – сказала она, и я увидела проблему. У этого ребёнка почему-то была трубка из желудка наружу, и она включила насос для кормления, когда трубка была отключена. Вместо того чтобы попасть внутрь, «Эншур» разлился по нему, розовый, как раскрашенные стены над кроватью. Но почему ребёнок ничего не сказал?

– Шон попал в автомобильную аварию четыре года назад. Сейчас у него квадриплегия на уровне С3.

– Ооо… – С3 означало высокий перелом шеи. – А сейчас?

– Восстанавливается после автономной дисрефлексии. Он в безопасности, мы просто наблюдаем за ним каждый день.

Я кивнула, чтобы избежать лишних вопросов. Она закончила отчёт, пока мы заканчивали обтирание. Все мониторы работали, все показатели были в норме. Я записывала данные в нужное время, и она, похоже, была уверена, что передаёт Шона компетентной медсестре – той, которая не убила пациента на последней активной смене.

На полке у окна были запасы продуктов для всей смены: чипсы Doritos, диетическая кола. Немецкий продолжал доноситься из небольшого CD-плеера, установленного с колонками у столика у изголовья кровати. Из-за этого все, что мы делали, звучало гораздо драматичнее, чем было на самом деле, словно я вот-вот собиралась работать медсестрой в космосе или в пещере, кишащей феями.

– А там? – я указала на второго пациента, в кроватке на другой стороне комнаты.

– Синдром Дауна и РСВ.

– Аааааа… – Что, чёрт возьми, такое РСВ? Какая-то детская болезнь. Я мысленно пролистала слайды лекций. «Респираторно-синцитиальный вирус», – облегчённо подсказало мне сознание. Я подошла и заглянула в кроватку. Младенец был окружён плюшевыми медведями, которые на самом деле выглядели жизнерадостно. У неё была назальная канюля, приклеенная к щекам, и дополнительная трубка, похожая на миниатюрный вентиляционный канал, направленная перед носом, откуда шипел воздух; она была приклеена к руке плюшевого медведя.

– Никаких капельниц? – спросила я, осмотревшись в поисках штативов для инфузий.

– Нет. Только кислород. Следите за насыщением кислородом: когда она слишком глубоко спит или отворачивается от потока, – медсестра покачала закреплённым на медведе каналом, – показатели падают.

О десатах¹¹ (слэг мед персонала – десатурация) я знала.

– Поняла, хорошо. – Я оглядела палату. Пока не так плохо. Я почти чувствовала себя так же уверенно, как и говорила. – А что за немецкий?

Она пожала плечами:

– Думаю, это его дедушка, какой-то профессор философии. Ему нравится слушать его перед сном. И ещё… – и тут она указала на свою грудь, намекая, что речь идёт о моей, – он немного извращенец. Гормоны и всё такое. Его трахеостома без манжеты, так что он может шептать сквозь неё. Ему нравится, когда вы сильно наклоняетесь. Советую вам застегнуться повыше.

– Хех. Спасибо.

Она тепло улыбнулась мне, счастливая, что идёт домой:

– Хорошей смены.

Ну, надеяться не вредно.

⁹ классический американский наркослэнг, означающий тяжелую наркотическую зависимость

¹⁰ Это специализированная популярная жидкая питательная смесь для медицинских целей

¹¹ Десатурация – слэнг медсестер

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Две педиатрические кровати располагались друг напротив друга, словно зеркальные створки раковины моллюска. Каждая была оборудована шторами для уединения, но я знала: если их задёрнуть, старшая медсестра начнёт нервничать.

Раковины, мониторы и стандартное оснащение размещались по периметру: мешки Амбу детского размера, отсасывающие и кислородные насосы (уже в работе – у младенца с назальной канюлей и у Шона с трахеостомой и аппаратом ИВЛ). Кровать справа, кроватка слева, а в дальнем углу каждой палаты – небольшая ванная для посетителей. У задней стены стояли два дивана на случай, если родители остаются на ночь; слава богу, оба были свободны.

Сначала я проверила младенца. Подгузник сухой, всё в порядке. У малышки были торчащие тёмные волосы, как у куклы-тролля, и она мирно спала. Я не собиралась это менять.

Я подошла к Шону и помахала ему:

– Я Эди, ваша медсестра на эту ночь.

Он издал тихий звук в ответ – я не расслышала из‑за усилившегося немецкого языка. Я наклонилась:

– Да, – донеслось отчётливее.

Под его скучающим взглядом я провела осмотр.

– Вам что-нибудь нужно? – спросила я в конце.

Он приподнял бровь:

– Минет?

– Неплохо придумано. Ты этим ртом целуешь маму?

– Мама умерла. В той же аварии.

– Эээ… Сочувствую.

Он закатил глаза:

– Конечно.

После этого поразительного перемирия я почувствовала себя глупо.

– Ну, я буду здесь, если что-то понадобится, – я отошла из поля его зрения и занялась заполнением карты.

Между раздвижными стеклянными дверями, ведущими в палаты, стоял стол с компьютером… и интернетом!

Я опустилась в кресло и проверила, видит ли меня старшая медсестра – если не высовываться слишком далеко, то нет. Ночь обещала быть прекрасной! Два пациента, которые, скорее всего, проспят всю ночь, и интернет-соединение. Насколько мне повезло? Очень, чёрт возьми, повезло – по крайней мере, пока кому-то не понадобится сменить подгузник.

Я начала щёлкать мышью, читая местные новости и наверстывая упущенное за время вынужденной изоляции. Уровень убийств не вырос, а если и участились случаи пропажи кошек, то это не заслужило освещения в прессе.

У меня выработался ритм: открыть страницу, прочесть абзац, бросить взгляд на оба монитора. Полчаса прошли незаметно, и немецкий дедушка Шона перестал кричать. Я выдохнула сквозь сжатые губы и открыла следующую страницу со сплетнями о знаменитостях.

Через две страницы, прочитав о всех, кто потенциально может забеременеть в следующем столетии, немецкий язык зазвучал снова.

– Шон, ложись спать, – пробормотала я, обернувшись. Пациенты с квадриплегией, как известно, не отличались умением нажимать кнопку воспроизведения. Я встала и вытянула шею в его сторону, ища какую-нибудь приспособление, которое он, возможно, использовал бы для помощи зубам. Громкость немецкого голоса увеличилась.

Я подошла. Шон крепко спал. Слышалось лишь тихое шипение аппарата искусственной вентиляции легких, подающего воздух через трахеостому. Я выключила CD-плеер – подальше от всего, чем мог воспользоваться Шон. Зеленый индикатор включения погас. Я пристально посмотрела на него.

Женщина в розовом медицинском халате с изображением Hello Kitty постучала в стеклянную дверь.

– Не против раннего перерыва?

– Вовсе нет, – я кратко отчиталась о состоянии обоих пациентов и отправилась на свой ужин в час ночи.

* * *

По пути обратно к своему зданию я вытащила из заднего кармана свой пропуск от Y4. Когда я приблизилась к нужному блоку лифтов, желудок сжался: а вдруг он не сработает? Что, если я буду стоять там, размахивая бейджем, как идиотка, и он больше никогда не сработает? Никто не поверит, что я когда-либо работала с вампирами. Меня обрекут на подменные смены во всех отделениях больницы до скончания веков, я стану Летучим Голландец среди дипломированных медсестёр. Я закрыла глаза, прижала бейдж к считывателю и стала ждать щелчка.

Я не услышала щелчка, но почувствовала резкий запах свежей мочи. Я была дома – или почти дома. Открыв глаза, я шагнула в ожидающую кабину лифта и старалась не дышать, пока он стремительно опускался.

– Почему, – спросила я себя, выходя и жадно вдыхая свежий воздух, – лифты всегда пахнут мочой?

Из комнаты отдыха вышла Джина с крекером во рту. Она улыбнулась мне сквозь крекер, и я мгновенно почувствовала облегчение.

– Привет, Эди… Постой, ты же сегодня не на смене?

– Я работаю сегодня в детской реанимации, – я пожала плечами с натренированной небрежностью. – У меня же кошка, которую надо кормить, знаешь?

– Как местная ветеринарная медсестра, одобряю.

Я ухмыльнулась:

– Кстати… Почему наш лифт – это кошачий лоток?

– Это всё из-за оборотней – вопрос территории. Они ничего не могут с этим поделать. Даже в человеческом обличье, когда приходят днём.

Я посмотрела на свои туфли. На смене я носила другие, они хранились в раздевалке. Но я не учла микробов, которые могли попасть на мои повседневные туфли просто от поездки в лифте до раздевалки.

– Фу.

– Можно бы было предположить, что Тени их остановят, но нет, – она пожала плечами. – Мне пора возвращаться, – она махнула рукой и скрылась за углом.

«Тени то, Тени сё…» – однажды я спрашивала Чарльза о них, когда наши перерывы совпали. Он сказал, что они проводят большую часть времени в отделении неотложной помощи. Утверждал, что один из них однажды коснулся его, но больше ничего не рассказал. Они были чем-то вроде короля Артура, где больница округа равнялась Англии: время от времени они появлялись, чтобы спасти нас, или служили угрозой, удерживающей разношёрстное население пациентов в узде. Хотя какой от них был толк, когда я случайно чуть не убила кого-то?

Мне хотелось верить, что они антропоморфны, поскольку я предполагала, что встречала одного из них – того самого человека, который заставил меня подписать документы, когда я впервые приехала сюда с Джейком. С тех пор я его не видела. Но Чарльз сказал, что «они» прячутся в углах нашей входной двери, незаметно отсеивая посетителей. Поскольку это звучало как всемогущие пыльные зайчики¹², мне больше нравилась версия из моего собственного воображения.

У нас был вспомогательный персонал, и не все из них были постоянными сотрудниками Y4. Я была уверена, что дневные социальные работники, менеджеры по уходу и, конечно, врачи и все мы, дипломированные медсестры, – постоянные. Но респираторные терапевты, заходившие время от времени, и случайные уборщики обычно задерживались в дверном проёме на лишнюю секунду-другую, как входя, так и выходя. Когда вы видели их наверху, в обычных коридорах больницы, и махали рукой, они обычно отвечали вежливо, но на лицах читалось «Кто вы?», и это никогда не приводило к удовлетворительному заключению. Иногда я махала им просто ради забавы.

Я зашла в комнату отдыха и осмотрела еду, оставленную с предыдущих смен на маленьком столе.

– Ах, ты все таки по нам скучаешь, – сказал Чарльз, заглядывая в дверь.

Я изобразила своё лучшее «вряд ли» лицо, позаимствованное у Шона:

– Нет. У вас просто самый большой холодильник. – Но он уже ушёл. Я достала из холодильника диетическую колу, которую приберегла, схватила сэндвич с арахисовым маслом и джемом и последовала за ним на этаж.

– Какая сегодня смена? – спросила я.

– Два ДТП, один пациент с раком в терминальной стадии и один с очень запущенным ЗППП, – он кивнул вперёд. – Иди посмотри на загоны.

Я сделала, как было сказано, обойдя пост медсестёр к палатам один и два. Помахала Мясник, которая кивнула, не поднимая глаз. За углом я нашла Джину с большим листом расписания, разложенным на двух наших узких столах.

– Чем занята?

– Графиком. – Она взмахнула стопкой розовых заявлений на отгул, и мой желудок снова сжался. То, что мой бейдж ещё не деактивировали, не означало, что его не заберут в ближайшее время.

– Я скоро возвращаюсь на смену? – спросила я, радуясь, что голос не дрогнул.

– Что, скучала по нам?

Румянец, который я отрицала перед Чарльзом, теперь проступил.

– Нет. Кот. Счета, – запнулась я.

– Угу, – она усмехнулась. – Ты на смене через две ночи. А потом я расписала тебя подряд на неделю, чтобы не приходилось тратить оплачиваемый отпуск на больничный.

Блестяще! Не то чтобы я когда-нибудь смогла позволить себе отпуск, но я получала определённое удовлетворение от того, что он у меня был.

– Спасибо, Джина, это здорово.

– Без проблем.

Послышалось шуршание, затем царапающий звук за стальной дверью палаты номер один.

– Кто в первой палате? – спросила я.

Джина указала на экран телевизора с закрытой камерой.

Я подняла взгляд и дважды моргнула. Не каждый день видишь то, чего никогда раньше не видел. Дневной персонал и вампиры – они выглядят как люди. И зомби высокого уровня (те, что созданы гаитянской магией, а не грязные киношные мертвецы), и большинство оборотней, которых я встречала во время их визитов, тоже выглядели как люди. Никто не приходил в облике волка, хотя иногда, оказавшись здесь, они в нём и оказывались. Все эти формы были мне знакомы: я видела их на улицах, в фильмах, в зоопарке или по каналу Discovery. Но то, что сейчас показывала камера, полностью выходило за рамки моего представления о возможном.

Дракон.

Он извивался в стальной палате, которая была ему мала на два размера, переплетая своё чешуйчатое тело. Глубокий изумрудно-зелёный, словно вырезанный из движущегося нефрита, без крыльев, но с четырьмя лапами, хвостом и мордой в наморднике.

– Сладкий Иисус Джонс¹³…

– Потрясающе, да? Они очень редкие, – Джина отложила таблицу. – Я видела такого всего дважды.

Мой рот всё ещё был открыт.

– Что… как?

– Оборотни могут принимать самые разные формы. Он, в человеческом облике, был в городе по делам. У него нет других членов клана поблизости для безопасного убежища – их чаще встречают в Европе и Азии. Он заметил проблемы со своими… частями, – она покрутила рукой над коленями, указывая на интимную зону, – поэтому и пришёл.

– Чем он болен?

– Сифилисом. Можешь в это поверить? Мы его лечим – огромные дозы пенициллина, и с ним всё будет в порядке. Но ты понимаешь, почему мы не хотим, чтобы он распространял болезнь по улицам?

Я фыркнула, вспоминая юность, потраченную на чтение фэнтези-романов:

– Да уж, только подумай о девственницах.

Джина строго посмотрела на меня.

– Вы серьёзно?

– Абсолютно. В человеческом облике он, вероятно, не смог бы никого зачать – драконы-оборотни довольно инбредны. Но он точно мог передать болезнь, и у него генетическая склонность к молодым особям. К тому же он очень харизматичен. Я с ним немного поговорила, пока его форма не проявилась. У него чудесный британский акцент.

Моё сердце пропустило удар.

– Правда?

– А что? – кивнув, спросила она.

Я покачала головой. Шансы того, что я недавно переспала с харизматичным драконом с ЗППП, только что выросли с абсолютного нуля до какой-то конечной величины. По сравнению с этим мой загадочный немецкий дедушка в педиатрии казался скучным.

Чарльз вышел из-за угла:

– Найти девственницу в этом городе, должно быть, чертовски сложно, независимо от харизмы.

Джина пожала плечами:

– Такое случается, знаешь ли.

– Чёрт, найти девственницу в этой больнице, должно быть, ещё сложнее, —

продолжил Чарльз. Я нервно рассмеялась.

– Пошел 76 год, как я здесь, – вставила Мясник из-за поворота.

Мы втроём переглянулись. Это он имел в виду момент, когда потерял девственность? Или последний раз, когда у неё был секс? Я содрогнулась. Есть вещи о старшей медсестре, которые лучше не знать.

После неловкой паузы Джина прочистила горло:

– В общем, идите, тут нечего смотреть. Мне нужно закончить расписание.

Я вернулась к посту и провела остаток перерыва за столом, поедая ужин там, где это не положено, и просматривая карты пациентов, которые могли достаться мне, если они останутся до моего возвращения.

¹² Выражение «dust bunnies» – «пыльные зайчики», популярная идиома обозначающая домашний мусор или клочья пыли

¹³ Крайне удивленная форма «Боже мой!»