Текст книги "Ночная смена (ЛП)"

Автор книги: Кэсси Александер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Люди, которые не умеют рассказывать истории, не становятся хорошими медсёстрами. Есть причинно‑следственная связь между тем, что случилось с пациентами вчера, и тем, что нужно сделать завтра, – и люди, не умеющие рассказывать истории, этого не понимают. Я ещё не решила точно, что скажу, но знала достаточно, чтобы начать с самого начала – того, что ей нужно было услышать.

– Он был очень стар и очень болен. Его нашли без сознания на улице, с двумя пузырьками святой воды в карманах. Мы заботились о нём, как могли, но он хотел выбраться, чтобы найти тебя. Он написал твоё имя на доске, которую я ему дала, чтобы я могла закончить начатое.

Она кивнула, внимательно глядя на меня.

– А потом он выдернул дыхательную трубку, – настал момент истины. – Это произошло… пока я не следила. Аппарат ИВЛ был единственной вещью, поддерживавшей в нём жизнь, – я приготовилась к худшему.

Анна уставилась на меня, её глаза сузились до щёлок:

– Ты убила его.

– Да, – добавить что‑то ещё значило бы оправдываться, а оправданий не было.

Были смягчающие обстоятельства вокруг смерти второго вампира – Анна была одним из них, – но что касается смерти мистера Ноября, его кровь явно была на моих руках.

Её губы сжались в тонкую линию, и между нами повисло молчание. Возможно, она жалела, что пообещала не причинять мне вреда.

– Простая запись не может принудить, – наконец сказала она. – И он был слугой, а не Зверем.

– Я не знаю, кто такой Зверь.

– Молись, чтобы никогда не узнать.

Я ждала, что она объяснит. Когда она этого не сделала, я продолжила:

– Не думаю, что меня принудили. Я просто хотела вернуть его часы тому, кто его знал. Сказать им, что мне жаль из‑за того, что я сделала. Когда я вернулась по его адресу, – я потянулась вперёд, чтобы перевернуть фотографию в её руке, не касаясь её, – я увидела твоё досье. Я поняла, что должна сделать.

– Увидела моё… досье?

– Фотографии, – сказала я и оставила всё как есть.

Она отпрянула, затем так быстро вернула самообладание, что я подумала, не обмануло ли меня зрение.

– Он знал? – спросила она. – Конечно, он знал. Мой дядя всегда был верен. Он, должно быть, пытался, – она снова погладила фотографию. – Интересно, разъедала ли его беспомощность так же, как она разъедала меня, – её язык скользнул по губам, пока она думала. – Я всегда собиралась убить их сама, – сказала она, и я ей поверила.

– Почему не сделала?

– Они морили меня голодом, – она посмотрела на себя, на фотографию в руках.

– Многое изменилось с тех пор, как они меня схватили. С тех пор, как я в последний раз видела небо. Я никогда не знала, где мы. Нас перевозили с места на место – из ямы в яму. Кормили Тиени нашими страданиями. Даже если бы я сбежала – возможно, даже если бы он меня спас – они всё равно пришли бы за мной. Я не просто вампир. Я… – она начала, затем посмотрела на меня так, будто сказала слишком много. Она покачала головой. – Ты не поймёшь. Я не должна быть просто девятилетней с телом ребёнка, – снова послышались тихие звуки разрываемой бумаги.

Мне показалось, что в её действиях я вижу старательное отвлечение, попытку спрятаться от какой‑то части своего прошлого.

– Ты не виновата, Анна, – я протянула руку и положила её на ногу девочки. Она вздрогнула, как потревоженная кошка, и я убрала руку.

– Ты странный человечишка. Смелая и глупая одновременно, – она с любопытством посмотрела на меня, сморщив нос.

– Спасибо, наверное.

Она закончила то, что делала, и снова уставилась на фотографию, поглаживая её указательным пальцем, прежде чем стряхнуть что‑то с ладони. Затем обратилась ко мне:

– Наступает рассвет. Мне нужно спать. Но когда снова настанет ночь – отведи меня туда, где он жил. Я хочу это увидеть.

Я кивнула. Мне следовало бы договориться с ней о помощи на трибунале – «закрепить сделку», как говорится. Но я только что узнала, что её мучили с тех пор, как ей действительно было девять, в какой‑то далёкий момент прошлого. Давить на неё казалось бессовестным.

– Дай я найду тебе что‑нибудь, в чём можно поспать.

* * *

Я дала ей свой старый хирургический костюм, давно переделанный в пижаму, и ещё одно одеяло. Она бродила по моему дому, как дерзкий грабитель, осматривая шкафы, открывая дверцу духовки.

– Насколько тёмным должно быть помещение? – спросила я.

– Очень, – нахмурившись, ответила она.

– Где ты пряталась до сих пор?

Её глаза сузились, и она не ответила. Если оно должно быть настолько тёмным, и судя по запаху, который я уловила, когда она была рядом, я предположила, что под землёй. В канализации.

– Эй…

– Да? – насмешливо спросила она.

Почему‑то сказать ей, что я видела её во сне, не показалось хорошей идеей. Наверняка всё станет лучше утром – а под утром я имела в виду время после шести вечера.

– Ничего, – я открыла шкаф в спальне. – В глубине, наверное, будет безопасно. Я могу заклеить дверцы скотчем, когда ты там будешь.

Прежде чем устроиться, она вытолкнула все мои туфли. Я подождала, пока она закончит, закрыла дверцу и проклеила края клейкой лентой. Затем для надёжности накинула ещё одну простыню на шторы в спальне и села на кровать, измождённая.

Минни снова появилась, выползая из‑под кровати.

– Мяу, – сказала она, сидя на задних лапах и глядя на меня косо. – Мяяяу, – было ясно, что она не одобряет происходящее. Дедушка подал голос из гостиной, произнеся несколько немецких восклицаний. Я пошла забрать его.

– Я знаю, – я подняла его и села на диван. – Но что ещё я могла сделать?

Дедушка, похоже, имел массу решительных возражений. Но у меня не было переводчика на быстром наборе, и, по правде говоря, мне казалось, что я поступила правильно. Хотя, сколько раз это уже приводило меня к разочарованию? Я посидела так, размышляя об этом, когда на ковре выделилась коричневая точка среди остального, чуть более коричневого ворса. Я потянулась к ней и чуть не потеряла в низком ворсе ковра, прежде чем вытащила.

Если бы я не видела этого раньше, я бы не смогла узнать; я бы приняла это за забытый клочок газеты или сплющенный кусочек хлеба. Но это было крошечное лицо цвета сепии – лицо брата (ну, я не была уверена в этом наверняка), но определённо лицо мальчика, который сидел рядом с Анной на её фотографии. Аккуратно вырванное и выброшенное самой Анной.

Я почувствовала себя чуть менее уверенно, чем раньше, и отнесла Дедушку обратно в спальню.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Я резко проснулась от звука рвущейся ткани. В комнате было темно, а в моём шкафу – монстр.

Я вскочила с кровати, когда она появилась. Дверцы шкафа распахнулись, колёса загрохотали в направляющих. Чистая одежда почти не помогла приглушить её запах. Как сказать вампиру, что ему нужно принять душ?

Выбравшись из шкафа, она повернулась и пнула дверцу, оставив дыру в дешёвой ДСП.

– Эй! – я схватилась за дребезжащую дверцу. – В этом не было необходимости.

Она повернулась ко мне:

– Отведи меня к его дому. Сейчас же.

Мне нужен был душ. И ей действительно нужен был душ. Но чем скорее я доставлю её к дому мистера Ноября, тем скорее она поможет мне, тем скорее исчезнет из моей жизни – которую, похоже, была настроена уничтожать, по одному предмету мебели за раз.

Я примирительно взмахнула руками:

– Дай мне одеться.

– Поторопись, – сказала она и отвернулась.

Пока я искала джинсы у неё за спиной, я поняла, что не подумала заранее украсть кровь на будущее, да и не горела желанием предложить свою или кровь моей кошки.

– Слушай, а как ты питаешься? – спросила я.

– Бездомными, – вздохнула Анна. – На вкус они как алкоголь – это помогает замаскировать остальные их недостатки.

Я натянула рубашку через голову:

– Фу.

Она усмехнулась:

– Не волнуйся. Я пока никого из них не убила.

– Тебе понадобится кровь сегодня ночью?

– Я могу продержаться дольше, чем большинство вампиров. Я привыкла обходиться меньшим.

Фух. Одно дело – пускаться в безумную авантюру, и совсем другое – помогать и пособничать нападению на кого‑то ещё. Я кивнула и полезла в шкаф за старым пальто – тем самым, которое она помогла мне испортить, со всей этой кровью.

– Возможно, ты помнишь эту вещь, – сказала я, протягивая ей пальто. Её выражение лица было пустым, как у некоторых людей с шизофренией. Никакой жизни, только мёртвый взгляд – именно так я представляла себе фразу «взгляд на тысячу ярдов» из книг. Только люди с таким взглядом в больнице были не ветеранами Вьетнама – они выживали в рамках какой‑то личной истории, постоянно разыгрывающейся в их сознании.

– Я не ощущаю погоду так, как ты, человек.

Я встряхнула пальто:

– Мы поедем на общественном транспорте. Я не могу взять тебя в том, в чём ты сейчас. Ты устроишь сцену.

Она выхватила его у меня и понюхала воротник:

– Воняет.

«Кто бы говорил», – подумала я, когда она надела его.

– Прости, – я потянулась и натянула капюшон ей на голову. Часы на тумбочке показывали шесть тридцать. – Уже ночь?

Она кивнула, хотя капюшон не сдвинулся:

– Я проснулась, – сказала она, будто этого было достаточно.

Я представила, как она – мой единственный свидетель – загорается огнём, или превращается в камень, или что там ещё случается с полноценными вампирами под лучами солнца. Затем я отбросила эти мысли и помогла ей надеть три пары моих носков, чтобы мои старые резиновые сапоги на неё налезли. Последними пошли перчатки. К тому моменту, как я закончила её укутывать и утеплять, она выглядела как очень несчастный человечек Мишлен.

– Ты уже закончила? – спросила она, пока я застёгивалась в оставшуюся зимнюю одежду.

Все причины, почему это плохая идея, эхом гремели в моей голове: «Я умру, она умрёт, мы все умрём…» Я тряхнула головой, чтобы прочистить мысли.

– Пойдём.

* * *

Основной чак пик, когда люди ехали домой, уже схлынул, но на станции всё ещё ждали поезд, идущий на юг. Когда он прибыл и двери открылись, я вошла, а Анна нерешительно последовала за мной – действуют ли правила приглашений в общественном транспорте? – и когда она наконец вошла, мы сели на скамейку.

Она разглядывала поезд: от пятен жвачки на полу до карт с разноцветными переплетениями линий под потолком. Её взгляд задержался на плакате с почти обнажённой женщиной, рекламирующей часы: одна рука вытянута в защитном жесте, а вся другая рука покрыта часами на груди. Анна коснулась этого изображения, будто ожидая, что волосы окажутся волосами, кожа – кожей, а «шнозберри» – «шнозберри»²⁵. Я наблюдала за ней, пока все остальные старательно игнорировали её с той отстранённостью, на которую способны только пассажиры, прежде чем она снова села рядом со мной.

– Мистер Ноябрь был твоим дядей? – спросила я. Она подняла на меня взгляд, всё ещё скрытый капюшоном.

– Его звали Юрий, – она снова решительно уставилась на сиденье перед нами.

Я была уверена, что на этом наш разговор закончится, но затем она продолжила со своим шепелявым акцентом:

– Мы были семьёй Дневных, из числа верных. По нашему обычаю, первого ребёнка, когда придёт время, посвящали нашему Трону. Они пили кровь и становились Зверями. Второго ребёнка приносили в жертву Тиени, – она закрыла глаза. – Я была первым ребёнком. Кощей был вторым.

Между нами повисло молчание, поезд остановился, люди зашевелились. Когда мы выехали со станции, она продолжила:

– Мои родители хотели для нас другого. Когда началась революция, они думали, что мы оба спасены – фракции в Зверях сражались так же жестоко, как социалисты и марксисты за власть. В неразберихе они отправили нас с дядей Юрием в Новый Свет, чтобы избежать наших предначертанных судеб. – Она скрестила руки на груди, будто пытаясь согреться.

– Когда мы прибыли, им не потребовалось много времени, чтобы найти нас. В Америке не было фракций, только Зверь. И чтобы они позволили какому‑либо Дневному сбежать… – её голос затих.

Мы были в двух остановках от нужной, и мне хотелось узнать конец истории:

– И что потом?

– Потом нас схватили, разлучили, и меня всё равно отдали Тиени.

– Но… – я видела большую часть её тела, помогая ей переодеться. У неё были все конечности, пальцы на руках и ногах. Если только они не забрали лёгкое или почку, я не понимала, что она потеряла.

– Не всякое кормление требует зубов. И не все укусы оставляют шрамы, – загадочно сказала она.

– Что это вообще значит? – спросила я.

– Я бы предпочла не говорить об этом.

Поезд содрогнулся и остановился. Мужчина вошёл в вагон и целенаправленно прошёл по проходу, чтобы сесть напротив нас. Он оглядел нас обоих и ухмыльнулся. Анна зашипела на него едва слышно, и он внезапно решил, что места ближе к другому выходу подойдут ему лучше.

– Как ты это сделала? – спросила я её.

– Легко, – ответила она и больше ничего не добавила.

* * *

Поезд выпустил нас на станции, и мы вышли навстречу холодному вечернему воздуху.

Мы неуклюже зашагали по улице к комплексу, где жил мистер Ноябрь.

– Как его полное имя? – спросила я. Это могло пригодиться при разговоре с хозяйкой, если он его использовал.

– Юрий Арсов, – сказала она, ковыляя рядом со мной. Одежда приглушила её кошачью грацию, но она всё ещё сканировала улицу из‑под капюшона.

Крупные хлопья медленно падали с неба. В другое время, в другом месте девочка, шедшая рядом со мной, могла бы играть возле царских особняков, кидая снежки в детей‑дневных под защитой ночи.

Мы дошли до комплекса, и я позвонила в дверь. Объяснить наши мотивы хозяйке во второй раз будет непросто, если только Анна не сможет проделать с ней своё шипение.

Я позвонила снова. Ответа не было.

– Она очень старая, – извинилась я. Я попробовала дверь – она была открыта. И тут меня осенило: – Анна, я не думаю, что это безопасно.

– Где он был? – спросила она, глядя на меня. Её глаза горели, как угли, в тени капюшона. – Какой этаж? Какая комната?

На секунду она посмотрела на меня пристальнее – почти сквозь меня – а затем исчезла, взлетая по лестнице быстрее, чем я могла за ней угнаться.

Я бросилась за ней:

– Анна? Анна, подожди! – Она прочитала мои мысли? По глупости я оставила свой бейдж, с какими бы защитными свойствами он ни обладал, дома.

Когда я добралась до верхнего этажа, дверь мистера Ноября была открыта, а Анна уже внутри.

– Я знала, что запомнила его запах.

Я закрыла за собой дверь. Она стояла в шкафу в прихожей, на его спальном мешке, уткнувшись лицом в его рубашки. Затем начала стаскивать их одну за другой, прежде чем передать их мне:

– Возьми это.

– Что за… – начала я. Она прошла по коридору в спальню без меня.

– Анна, нет…

В спальне мистера Ноября нас всё ещё ждали девочки.

²⁵ Культовый мем англоязычных стран, используют, когда кажется, что стены, ковры обретают вкус или разговаривают, или подчеркивают очевидную, глупую, бесполезную вещь. Эта фраза Вилли Вонка из «Чарли и шоколадная фабрика».

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

За время работы медсестрой в Y4 я перестала задавать множество вопросов: откуда берутся вампиры? Что происходит с одеждой оборотня? Почему некоторые зомби похожи на гаитянских, а другие – на типичных киношных упырей?

Но о некоторых вещах я никогда не перестану задумываться. Это то, о чём, если я перестану думать, будет значить, что я окончательно умерла внутри, что работа с пациентами в Y4, так или иначе, окончательно меня опустошила.

Глубина бесчеловечности человека по отношению к другим людям – или женщинам, или детям, или, да, даже вампиров по отношению к другим вампирам – была одной из таких тем. Здесь она была проиллюстрирована на стенах в ужасающей степени. Если бы я когда‑нибудь увидела подобные вещи и сумела остаться спокойной внутри – это означало бы, что округ победил.

Анна расхаживала по комнате, едва бросая взгляды на стены. Она пнула папки, рассыпав кипы фотографий на пол, и прошла по ним, не глядя вниз. Наконец, она вернулась ко мне:

– Уйди, чтобы я могла сжечь это место.

Я покачала головой:

– Нет.

– Сожги его! – сказала она.

– Ты не можешь – в этом здании живут другие люди.

– Сожги всё до основания! – закричала она. – Пусть их кровь станет жертвой памяти Юрия!

Я поклялась ей только в отношении своей личной безопасности – теперь я поняла, что должна была расширить её обещание, включив всех жителей округа. Что она такое? Освобождая её, что я невольно выпустила на волю?

– Анна, пожалуйста… – я потянулась к её плечу, прежде чем она успела сделать что-то глупое. Она развернулась подо мной и удержала меня на месте этими глазами, похожими на угли. Пламя вспыхнуло в моём сознании, горячее и высокое.

– Остановись, Анна.

Она не остановилась. Жар усиливался. И вместо того, чтобы заставить меня бежать прочь, как оленя от лесного пожара, она хотела, чтобы я повернулась к нему, подошла ближе. Где бензин? Где спички? Это место стало бы намного лучше, если бы его выжгли полностью, удалили, как раковую опухоль. Конечно, это место больше всех нуждалось в удалении – а я была медсестрой, я знала всё об удалениях. Пламя мерцало в моём сознании, как приближающаяся мигрень, пока её воля тараном пробивалась через мой мозг.

– Остановись! – я схватилась за голову, уронив рубашки в кучу. – Остановись прямо сейчас! Ты обещала!

Желание сжигать что-либо утихло, но не исчезло полностью.

– Послушай – мы сообщим в полицию. И тогда они разберутся. Здесь достаточно улик – они смогут произвести другие аресты.

Она пнула стопку фотографий, отправив их порхать по воздуху:

– Они арестуют слуг? И полноценных вампиров? Что могут сделать ваши человеческие суды, если они даже не спасли меня? – задыхаясь, выпалила она. Она тяжело дышала. Я не думала, что вампирам нужно дышать. Но если бы её пыхтение могло сдуть всех девочек, оно бы это сделало. Она развернулась, подняв руки, обращаясь ко всей комнате:

– Почему – почему он спас их, а не меня? – завыла она, указывая на стены. Затем она упала на четвереньки посреди комнаты, сминая фотографии коленями и сжатыми кулаками. Все остальные потерянные девочки смотрели на неё – последнюю найденную девочку.

Я опустилась на колени рядом с ней:

– Он пытался, Анна. Ты была в его мыслях – он произнёс твоё имя на последнем издыхании.

Она схватила одну из рубашек, которые я держала, и яростно вытерла глаза рукавом:

– Это должен был быть он, кто нашёл меня! Не ты – он!

– Я знаю, – я протянула руку – будь она любым другим человеком в мире, я бы тогда её обняла, но я боялась. Но затем она зарыдала – душераздирающий звук. Я издавала такие звуки раньше; я знала, каково это, что они означают, от самого сердца. Я бросила рубашки и обхватила её руками, прежде чем успела отговорить себя.

Она застыла и затихла, и как раз когда я подумала, что ужасно переступила границы и всё испортила, – она рухнула на меня и заплакала, глубоко и сильно, крепко сжимая меня. Я была рада каждому слою, который надела под пальто, и молилась, чтобы мои рёбра выдержали. Я обнимала её, пока она не отпустила меня, откинулась назад и отвернулась, снова вытирая глаза рукавами Юрия.

– Ты глупая человечишка. Ещё большая дура, чем любая, кого я встречала раньше. Юрий одобрил бы тебя, – она расстегнула куртку и запихнула в неё несколько рубашек Юрия. Затем вытерла нос тыльной стороной ладони, взяла последнюю рубашку – ту, в которую плакала, – и протянула мне. – Я помогу тебе.

Я взяла рубашку, словно пожимала ей руку:

– Спасибо.

– Пожалуйста, – серьёзно сказала она и вышла из комнаты. Я запихнула рубашку в карман пальто и последовала за ней.

* * *

Мы спустились по лестнице вместе. Было тихо, кроме эха наших шагов. Обычно в таких местах не бывает так тихо. Наверняка кто‑то здесь спал с включённым телевизором – и наверняка эти стены так плохо изолированы, что мы должны были его слышать.

– Ты слышишь это? – спросила Анна как раз в тот момент, когда я убедилась, что ничего не слышу. Она припала к земле и бросилась вниз по лестнице.

– Подожди! – крикнула я и побежала за ней.

Группа из десяти мужчин встретила нас на улице, их чёрные костюмы в стиле биржевых брокеров резко выделялись на фоне снега. Им не нужна была зимняя одежда – они не почувствовали бы холода и не заботились бы, если бы кто‑то их увидел. Они все были похожи – вампиры или дневные.

– Помогите! – крикнула я. – Кто‑нибудь – помогите! Я знала, что в таком районе это не сработает. Никто нас не знал, это никого не касалось, и я была уверена, что один из вампиров здесь сможет отвлечь внимание людей, как это умеют многие из них. Тем не менее… – Звоните 911!

Один из мужчин двинулся вперёд.

– Я невоюющая сторона! Она под моей защитой! – обратилась я к нему, став перед Анной. У меня не было бейджа с собой, но…

Она обогнала меня, побежала вверх по улице, сбрасывая слои одежды. Она взбежала по трём ступенькам крыльца за раз, а затем бросилась горизонтально на мужчину в костюме, который явно не был готов.

Возможно, они так привыкли считать её слабой, что оказались не готовы. Или, может, она стала быстрее, чем они могли себе представить. Она пролетела мимо крайнего, вытянув одну руку, и вырвала половину его шеи, проходя мимо. Его голова склонилась набок, отчётливо показывая остаток позвоночника, прежде чем пыль начала сыпаться из оставленной ею дыры.

Следующий пал ещё быстрее – внутренности на мгновение разлетелись, а затем раздалось множество мягких хлопков, когда он превратился в костюм, полный пыли.

Их было так много, а она была потрясающе быстрой – я снова задумалась, что она такое. Я никогда не видела вампира в действии – может, они все такие? Пока она расправлялась с одним за другим, я поняла, что вижу, что она делает сейчас. Она замедлялась. Всё, что дало ей сверхсилу – кровь бездомных, полупустой пакет крови и столетняя ярость, – иссякало. В конце концов один из них дал отпор и швырнул её на спину в снег. Я бросилась туда, где она упала, но её там уже не было – он пнул её, как футбольный мяч, в уличный фонарь у обочины. Она помяла его основание и восстановилась, но затем на неё набросились пятеро.

– Пожалуйста, помогите! Кто-нибудь, помогите! – кричала я и бросилась вперёд, пытаясь оттащить последнего. Он отшвырнул меня в сторону. Я упала на задницу в снег.

Он мог бы убить меня – любой из них мог. Но я не имела для них значения – зачем, когда без неё на трибунале я уже была мертва без последствий, и для каких бы целей они меня ни хотели?

Подъехала машина, и их движения сменил направление, таща её к открытой двери. Я заглянула на заднее сиденье – и лицо, которое я узнала, посмотрело на меня. Серо‑каменные глаза и, когда он увидел меня, насмешливо усмехнулся. Вампир, который сначала держал Анну в плену, был там полсекунды, прежде чем отпрянуть в темноту машины, как паук в люк. Оставшиеся костюмы затолкали Анну внутрь. Машина уехала, а выжившие разбежались, убегая, как ниндзя в ночном мультфильме.

Я встала, стряхнула снег с задницы и огляделась. Ни одно окно на улице не открылось, ни одна штора или занавеска не поднялась, и в отдалении не было слышно сирен. Никто вообще не заметил нашу стычку.

Помятый уличный фонарь выглядел как любой другой фонарь, повидавший пьяного водителя. Вампирская пыль напоминала сажу на снегу. Рубашки Юрия потемнели от тающего снега, на них расплылись пятна, похожие на кровь. И я снова осталась одна. Я засунула последнюю рубашку, ту, которую мне дала Анна, глубже в карман и как можно быстрее пошла обратно на вокзал.