Текст книги "Собрание сочинений, том 17"

Автор книги: Карл Генрих Маркс

Соавторы: Фридрих Энгельс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 57 страниц)

Сопротивление Парижа якобы не является действительностью, – но зато ложь Тьера о Париже является таковой.

Не довольствуясь тем, что они опровергают Тьера своими подвигами, все живые элементы Парижа тщетно обращались к нему, чтобы вывести его из созданного им мира лжи.

«Не следует смешивать парижское движение с захватом Монмартра, который послужил для него только поводом и исходным пунктом; это движение является общим и глубоко коренится в сознании Парижа; большинство даже тех, кто по той или иной причине не примкнул к нему (держится в стороне), не отрицает все же его социальной обоснованности».

Кто же заявил это Тьеру? Делегаты синдикальных палат, люди, говорящие от имени 7—8 тысяч купцов и промышленников. Они отправились в Версаль, чтобы сказать ему это лично. То же самое заявили Лига республиканского союза и масонские ложи[456]456
  См. примечание 409.


[Закрыть]устами своих делегатов и своими демонстрациями. По Тьер стоит на своем.

В своем бюллетене по поводу Мулен-Саке он пишет (4 мая):

«300 человек взято в плен... остальные мятежники бежали без оглядки, оставив на поле битвы 150 человек убитыми и ранеными... Такова победа, которую Коммуна сможет прославлять в своих бюллетенях. Париж скоро будет освобожден от угнетающих его жестоких тиранов».

Но борющийся Париж, действительный Париж – это не его Париж. Его Париж сам является парламентской ложью. «Богатый, капиталистический, тунеядствующий Париж», космополитический притон, – вот его Париж. Вот Париж, который хочет, чтобы его возвратили Тьеру; действительный же Париж – это Париж «подлой черни». Париж, который показал свою храбрость в «мирной процессии» и в паническом бегстве Сессе, который заполняет сейчас Версаль, Рюэй, Сен-Дени, Сен-Жермен-ан-Ле, куда за ним последовали кокотки, льнущие к «людям семьи, религии, порядка», а больше всего – к «людям собственности»; Париж тунеядствующих классов, Париж franc-fileurs, который забавляется тем, что смотрит в подзорные трубы на происходящие битвы, для которого гражданская война лишь приятное развлечение, – таков Париж г-на Тьера, точно так же, как кобленцская эмиграция[457]457
  Francs-fileurs – см. примечание 239.
  Кобленцская эмиграция – см. примечание 240.


[Закрыть] была Францией г-на де Калонна и как версальская эмиграция представляет собой Францию г-на Тьера.

Если лживой выдумкой является Париж, который якобы хочет, чтобы Тьер, его «помещичья палата», decembriseurs и жандармы освободили его от Коммуны, то и «провинция», желающая освободиться от Парижа с помощью Тьера и его «помещичьей палаты» – так же выдумка.

Еще до окончательного заключения мирного договора во Франкфурте[458]458
  Франкфуртский мирный договор, заключенный 10 мая 1871 г., определил окончательные условия мира между Францией и Германией, подтвердив уступку Германии Эльзаса и восточной Лотарингии, предусмотренную прелиминарным мирным договором от 26 февраля 1871 г. (см. примечание 211). Согласно Франкфуртскому договору были ухудшены условия выплаты Францией контрибуции и продлены сроки оккупации немецкими войсками французской территории, что явилось ценой помощи, оказанной Бисмарком версальскому правительству в подавлении Коммуны. Ограбив Францию, франкфуртский мир сделал неизбежным в будущем военное столкновение между Францией и Германией.


[Закрыть] Тьер призывал провинцию направлять свои батальоны национальной гвардии и добровольческие батальоны в Версаль для борьбы с Парижем. Провинция отказалась наотрез. Только Бретань прислала кучку шуанов, «сражающихся под белым знаменем, с нашитым на груди у каждого из них сердцем Христа из белой ткани и с боевым кличем «Vive le roi!» [«Да здравствует король!» Ред.]». Вот как провинция Франции откликнулась на его призывы, так что ему пришлось выпросить у Бисмарка пленные французские войска, пустить в ход папских зуавов (подлинных вооруженных представителей его французской провинции) и образовать из 20000 жандармов и 12000 полицейских основное ядро своей армии.

Несмотря на стену лжи, идейную и полицейскую блокаду, которой он пытался (отделить) отгородить Париж от провинции, провинция не только не послала ему батальонов для ведения войны против Парижа, но и направила к нему такой поток депутаций, настаивавших на заключении мира с Парижем, что он отказался дальше принимать их лично. Тон присланных из провинции адресов, в которых большей частью предлагалось немедленно заключить перемирие с Парижем, распустить Собрание, «ввиду истечения срока его полномочий», и предоставить требуемые Парижем муниципальные права, был так оскорбителен, что Дюфор ополчается против них в своем «циркуляре против примирения», адресованном префектам. С другой стороны, «помещичья палата» и Тьер не получили от провинции ни одного сочувственного адреса.

Но grand defi [главным вызовом. Ред.], брошенным провинцией в ответ на «лживые наветы» Тьера на нее, явились муниципальные выборы от 30 апреля, проведенные при его правительстве и на основе закона. выработанного его Собранием. Из 700000 (в круглых цифрах) муниципальных советников, выбранных в 35000 общинах, которые еще оставались у изувеченной Франции, легитимисты, орлеанисты и бонапартисты не смогли вместе провести даже 8000 своих приверженцев! Дополнительные выборы были еще более враждебны! Это ясно показало, в какой мере Национальное собрание, выбранное внезапно и под лживым предлогом, представляет Францию, провинциальную Францию, Францию без Парижа!

Но проект созыва в Бордо собрания муниципальных делегатов от крупных провинциальных городов, осуществить который Тьер воспретил на основании своего собственного закона от 1834 г. и бонапартовского закона от 1855 г.[459]459
  Имеется в виду, по-видимому, «Закон о муниципальной организация» 1831 г., который резко ограничивал права муниципалитетов, а также «Закон о муниципальной организации» 1855 г., запрещавший муниципальным советам входить в сношения друг с другом.
  О проекте созыва в Бордо собрания муниципальных делегатов см. примечание 417.


[Закрыть], вынудил его признать, что «его провинция» – такая же ложь, как и «его» Париж. Он обвиняет провинцию в том, что она походит на «вероломный» Париж своим горячим желанием «заложить основы коммунизма и мятежа». Еще раз ему был дан ответ в последних резолюциях муниципальных советов Нанта, Вьенна, Шамбери, Лиму, Каркассонна, Анже, Карпантра, Монпелье, Прива, Гренобля и др., которые настойчиво предлагали заключить мир с Парижем, настаивая на «безоговорочном признании республики и признании коммунальных прав; все это», как заявляет муниципальный совет Вьенна, «выбранные 8 февраля лица обещали в своих циркулярных посланиях, когда они были еще кандидатами. Чтобы прекратить внешнюю войну, оно» (Национальное собрание) «уступило две провинции и обещало Пруссии 5 миллиардов. Что только оно не должно сделать, чтобы положить конец гражданской войне?»

(Как раз наоборот: две провинции не являются «частной» собственностью этих лиц, что же касается обещанных 5 миллиардов, то ведь все дело в том, что они должны быть уплачены французским народом, а не ими.)

Поэтому, хотя Париж и может с полным основанием жаловаться на провинцию за то, что она ограничивается мирными демонстрациями, не оказывая ему помощи в его борьбе против всех сил правительства... все же провинция самым недвусмысленным образом опровергла ложь Тьера и Собрания, будто они являются ее представителями, она заявила, что их провинция это ложь, подобно тому, как и все их существование – пустое притворство и обман.

* * *

Генеральный Совет гордится той выдающейся ролью, которую парижские секции Интернационала сыграли в славной парижской революции. Дело не в том, как воображают глупцы, будто парижская или какие-либо другие секции Интернационала получали mot d'ordre [приказы. Ред.] из центра. Но так как лучшая часть рабочего класса во всех цивилизованных странах принадлежит к Интернационалу и проникнута его идеями, то повсюду в движениях рабочего класса она несомненно должна идти во главе.

* * *

Париж [С этого места начинается текст, который содержится на трех отдельных страницах рукописи, не имеющих пагинации; ко второму абзацу сделана приписка: «стр. 9». Ред.] был на страже с самого дня капитуляции, по которой правительство из пленников Бисмарка выдало ему Францию, но получило взамен разрешение сохранить личную охрану с очевидной целью усмирения Парижа. Национальная гвардия реорганизовалась и поручила верховное командование Центральному комитету, избранному всеми ротами, батальонами и батареями столицы, за исключением кое-каких остатков старых бонапартистских формирований. Накануне вступления пруссаков в Париж Центральный комитет принял меры к перевозке на Монмартр, в Бельвиль и Ла-Виллет пушек и митральез, изменнически оставленных capitulards именно в тех кварталах, в которые собирались вступить пруссаки.

* * * 

Вооруженный Париж являлся единственным серьезным препятствием на пути контрреволюционного заговора. Стало быть Париж надо было обезоружить. По этому вопросу бордоская палата высказалась-с полнейшей откровенностью. Даже если бы яростный рев депутатов «помещичьей палаты» и не свидетельствовал об этом так ясно, то отдача Парижа Тьером под начало триумвирата из desembriseur Винуа, бонапартистского жандарма Валантена и генерала-иезуита Орель де Паладина не оставляла места ни малейшему сомнению насчет конечной цели разоружения Парижа. Но если эти чудовищные преступники и признали открыто, какую цель они преследуют, то предлог, который они выставили, чтобы начать гражданскую войну, представлял собой самую бесстыдную, самую наглую (вопиющую) ложь. Артиллерия парижской национальной гвардии, – заявлял Тьер, – есть собственность государства, а посему должна быть возвращена государству. Па самом же деле факты были таковы: Париж был на страже с самого дня капитуляции, по которой пленники Бисмарка выдали ему Францию, выговорив для себя значительную личную охрану с очевидной целью усмирения Парижа. Национальная гвардия реорганизовалась и поручила верховное командование Центральному комитету, избранному всей массой национальных гвардейцев, за исключением кое-каких остатков старых бонапартистских формирований. Накануне вступления пруссаков в Париж ее Центральный комитет принял меры к перевозке на Монмартр, в Бельвиль и Ла-Виллет пушек и митральез, изменнически оставленных capitulards именно в тех кварталах, в которые собирались вступить пруссаки. Эта артиллерия была создана на суммы, собранные самой национальной гвардией. В конвенции от 28 января она была официально признана частной собственностью национальной гвардии и как таковая не была включена в общую массу государственного оружия, подлежавшего выдаче победителю. И Тьер посмел начать гражданскую войну под тем лживым предлогом, что артиллерия национальной гвардии будто бы являлась государственной собственностью!

Захват этой артиллерии должен был послужить, очевидно, лишь подготовительной мерой к общему разоружению парижской национальной гвардии, а следовательно и к разоружению революции 4 сентября. Но эта революция стала узаконенным состоянием Франции. Республику во Франции признал победитель в самом тексте капитуляции, а после капитуляции ее признали иностранные державы, от ее имени было созвано Национальное собрание. Единственным законным основанием бордоского Национального собрания и его исполнительной власти являлась революция парижских рабочих 4 сентября. Если бы не революция 4 сентября, это Национальное собрание немедленно должно было бы уступить свое место Законодательному корпусу, который был избран на основе всеобщего избирательного права и разогнан революцией. Тьер и его банда должны были бы капитулировать, чтобы добиться охранных грамот и удостоверений, избавлявших их от путешествия в Кайенну. Национальное собрание, с его полномочием заключить мир с Пруссией, было только одним из эпизодов революции. Ее действительным воплощением был вооруженный Париж, тот Париж, который произвел эту революцию, который выдержал ради нее пятимесячную осаду со всеми ужасами голода, Париж, который, не взирая на «план» Трошю, своим продолжительным сопротивлением дал возможность вести очень упорную оборонительную войну в провинции. И ныне либо этот Париж по оскорбительному приказу мятежных бордоских рабовладельцев должен был разоружиться и признать, что народная революция 4 сентября не имела иной цели, кроме простой передачи власти из рук Луи Бонапарта и его фаворитов в руки других претендентов на трон, – либо же Парижу предстояло самоотверженно бороться за дело Франции, которую можно было спасти от полного падения и возродить к новой жизни только путем революционного разрушения тех политических и социальных условий, которые породили Вторую империю и сами под ее покровительством дошли до полного разложения. Париж, измученный пятимесячным голодом, не колебался ни одной минуты. Он был полон геройской решимости пройти через все опасности борьбы с французскими заговорщиками прямо на глазах у прусской армии, стоявшей у его ворот. Но из глубочайшего отвращения к гражданской войне народное правительство Парижа, Центральный комитет национальной гвардии, продолжало придерживаться чисто оборонительной позиции, не обращая внимания ни на провокационные выходки Национального собрания, ни на узурпаторские действия исполнительной власти, ни на угрожающую концентрацию войск в Париже и вокруг него.

Утром 18 марта Париж был разбужен громовыми криками: «Vive la Commune!» [«Да здравствует Коммуна!» Ред.] Что же такое Коммуна, этот сфинкс, задавший такую тяжелую загадку буржуазным умам?

«Парижские пролетарии», – писал Центральный комитет в своем манифесте о 18 марта, – «видя несостоятельность и измену господствующих классов, поняли, что для них пробил час, когда они должны спасти положение, взяв в свои руки управление общественными делами... Они поняли, что на них возложен этот повелительный долг, что им принадлежит неоспоримое право стать господами собственной судьбы, взяв в свои руки политическую власть».

Но рабочий класс не может, как это делали соперничающие фракции присваивающего класса во времена своего торжества, просто овладеть готовой государственной машиной и пустить ее в ход для своих собственных целей.

Централизованная государственная власть с ее вездесущими органами: постоянной армией, полицией, бюрократией, духовенством и судейским сословием, – органами, построенными по принципу систематического и иерархического разделения труда, – существует со времен абсолютной монархии, когда она служила сильным оружием нарождавшемуся буржуазному обществу в его борьбе за освобождение от феодализма. Французская революция XVIII века вымела вон хлам сеньоральных, местных, городских и провинциальных привилегий, очистив таким образом общественную почву от последних средневековых помех для этой государственной надстройки. Она приобрела свою окончательную форму во время Первой империи, которая сама была создана коалиционными войнами старой, полуфеодальной Европы против новой Франции. При последующих парламентских режимах обладание правительственной властью не только стало яблоком раздора между конкурирующими фракциями господствующих классов, которых непреодолимо влекли к ней предоставляемые ею доходы и влиятельные и выгодные должности, – вместе с экономическими изменениями в обществе изменялся и ее политический характер. По мере того как прогресс промышленности развивал, расширял и углублял классовую противоположность между капиталом и трудом, правительственная власть принимала все более и более характер национальной власти капитала над трудом, политической силы, организованной для того, чтобы с помощью насилия обеспечивать социальное порабощение, характер простой машины классового господства. Вслед за каждой народной революцией, означающей новый шаг вперед в ходе (развитии) борьбы классов (классовой борьбы), угнетательский характер государственной власти выступает наружу все более беспощадно, все более обнаженно. Июльская революция, передав управление государственной машиной из рук земельного собственника в руки капиталиста, передала его тем самым из рук более отдаленного врага рабочих в руки непосредственного их врага. Поэтому государственная власть занимает по отношению к рабочему классу более ясно выраженную позицию враждебности и подавления. Февральская революция поднимает знамя «социальной республики» и таким образом с самого начала доказывает, что уже разоблачен истинный смысл государственной власти,что отвергнуто ее притязание на роль вооруженной силы, якобы охраняющей общественное благоденствие, на то, что она будто бы является воплощением общих интересов общества, стоит выше враждующих частных интересов, которым отводятся их соответственные сферы, – эта революция доказывает, что тайна государственной власти как орудия классового деспотизма раскрыта, что рабочие добиваются республики уже не как политической разновидности старой системы классового господства, а как революционного средства для уничтожения самого классового господства. Видя, чем им угрожает «социальная республика», господствующий класс инстинктивно чувствует, что анонимное царство парламентарной республики может быть превращено в акционерную компанию его враждующих фракций, между тем как монархии прошлого уже самим своим названием свидетельствуют о победе одной фракции и о поражении другой, о преобладании интересов одной части господствующего класса над интересами другой, земельной собственности над капиталом – или капитала над земельной собственностью. В противоположность рабочему классу господствующий до настоящего времени класс, в каких бы специфических формах он ни присваивал себе труд масс, имеет один и тот же экономический интерес: сохранить порабощение труда и пожинать его плоды либо непосредственно в качестве земельного собственника и капиталиста, либо косвенным путем в качестве государственных паразитов земельного собственника и капиталиста; поддерживать насильственными методами такой «порядок», при котором производящая масса, «подлая чернь», служит только источником богатства и господства для «высших классов». Поэтому легитимисты, орлеанисты, буржуазные республиканцы и бонапартистские авантюристы, жаждущие оправдать свое звание защитников собственности прежде всего расхищением ее, сплачиваются воедино и входят в «партию порядка», явившуюся практическим итогом революции, совершенной пролетариатом, который восторженно провозглашал лозунг «социальной республики». Парламентарная республика партии порядка это не только царство террора господствующего класса: государственная власть становится в ее руках открыто признанным орудием гражданской войны капиталиста и земельного собственника, не говоря уже об их государственных паразитах, против революционных стремлений производителя.

При монархических режимах меры подавления стоящего в данный момент у власти правительства и провозглашаемые им принципы разоблачаются перед народом теми фракциями господствующего класса, которые не находятся у власти; оппозиция в среде господствующего класса стремится заинтересовать народ в своих партийных распрях тем, что апеллирует к его собственным интересам, принимает позу народных трибунов, отстаивая народные свободы. Но в анонимном царстве республики, где слиты воедино способы подавления, применявшиеся при всех отошедших в прошлое режимах (которая берет орудия подавления из арсеналов всех отошедших в прошлое режимов) и где эти способы применяются беспощадно, различные фракции господствующего класса справляют настоящую оргию ренегатства. Они с циничной наглостью отрекаются от сделанных ими в прошлом заявлений, попирают свои «так называемые» принципы, проклинают революции, которые они во имя этих принципов сами провоцировали, проклинают само имя республики, хотя лишь ее анонимное царство дает достаточный простор, чтобы включить их в общий крестовый поход против народа.

Таким образом, эта наиболее жестокая форма классового господства является вместе с тем его наиболее ненавистной и вызывающей наибольшее возмущение формой. Используя государственную власть только как орудие гражданской войны, она может удерживать эту власть, только увековечив гражданскую войну. Господство партии порядка с парламентской анархией во главе, увенчанное непрерывными интригами фракций партии «порядка», каждая из которых стремится восстановить свой излюбленный режим, находясь в открытой войне со всем обществом, существующим вне ее собственного узкого круга, – это господство партии порядка становится самым невыносимым господством беспорядка. После того как партия порядка сломила в своей войне против народных масс все сродства их сопротивления и отдала обессиленные народные массы на расправу исполнительной власти, меч исполнительной власти устранил со сцены ее саму вместе с ее парламентским режимом. Эта парламентарная республика партии порядка может поэтому быть только междуцарствием. Ее естественным результатом является режим империи, какой бы по счету эта империя ни была. Государственная власть в форме империи, которой сабля служила скипетром, заявляла, что она опирается на крестьянство, на эту обширную массу производителей, стоящих как будто в стороне от классовой борьбы между трудом и капиталом; империя выдавала себя за спасительницу рабочего класса на том основании, что она разрушила парламентаризм, а вместе с ним прямое подчинение государственной власти господствующим классам, и за спасительницу самих господствующих классов на том основании, что она держит в подчинении рабочий класс, не оскорбляя его чувств; она заявляет, что ее цель – если не общественное благоденствие, то, по крайней мере, национальная слава. И поэтому империю объявляют «спасительницей порядка». Как ни оскорбительна империя для политической гордости господствующего класса и его государственных паразитов, она показала, что является режимом, который действительно адекватен буржуазному «порядку», поскольку она предоставляет полный простор всем оргиям его промышленности, всем гнусностям его спекуляции, всей распутной роскоши его жизни. Государство, якобы поднявшееся таким образом над гражданским обществом, само становится в действительности рассадником всяческой мерзости в этом обществе. Штыки Пруссии обнажили полную гнилость этого государства и одновременно гнилость того общества, которое оно якобы должно спасти; но этот режим империи до такой степени неизбежен как политическая форма «порядка», то есть «порядка» буржуазного общества, что сама Пруссия, казалось, уничтожила его центр в Париже лишь для того, чтобы перенести его в Берлин.

Империя не является подобно своим предшественницам – легитимной монархии, конституционной монархии и парламентарной республике – просто одной из политических форм буржуазного общества, она в то же самое время представляет собой его наиболее проституированную, наиболее законченную и последнюю политическую форму. Это и есть государственная власть современного классового господства, по крайней мере, на европейском континенте.