Текст книги "Собрание сочинений, том 17"

Автор книги: Карл Генрих Маркс

Соавторы: Фридрих Энгельс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 57 страниц)

Национальное собрание

Собрание, выбранное 8 февраля под давлением неприятеля, которому версальские правители сдали все форты и выдали беззащитный Париж, – это Версальское собрание было созвано с одной единственной целью, ясно указанной в самой конвенции, подписанной в Версале 28 января: решить, можно ли продолжать войну, или заключить мир; и в этом последнем случае договориться об условиях мира и обеспечить возможно более быстрое очищение французской территории от неприятеля.

Шанзи, парижский архиепископ и т. д.

Освобождение Шанзи состоялось почти одновременно с бегством Сессе. Роялистские журналисты единогласно предрешили смерть генерала. Они хотели навязать красным эту милую процедуру. Трижды-де отдавался приказ о его казни, и на этот раз, мол, его действительно собираются расстрелять.

После стычки на Вандомской площади в Версале царила растерянность. Атаки на Версаль ждали 23 марта, потому что вожди коммунального движения объявили, что они двинутся на Версаль, если Национальное собрание предпримет какие-либо военные действия. Собрание ничего не предприняло. Наоборот, оно приняло, как безотлагательное, предложение о проведении коммунальных выборов в Париже и т. д. Этими уступками Собрание признало свое бессилие. В то же самое время – роялистские интриги в Версале. Бонапартовские генералы и герцог Омальский[393]393
  Маркс, по-видимому, имел в виду использовать в «Гражданской войне во Франции» примеры, характеризующие происки монархистов в Версальском национальном собрании. В сделанных Марксом выписках из газет этого периода содержатся сведения об интригах герцога Омальского и его брата принца Жуанвиля в Версале, о распространявшихся слухах относительно слияния линий Бурбонов и Орлеанов и о проектах возведения герцога Омальского на французский престол.


[Закрыть]. Фавр открыто заявил, что он получил письмо от Бисмарка, в котором говорилось, что если порядок не будет восстановлен к 26 марта, то Париж будет занят германскими войсками. Красные сразу разглядели эту жалкую выдумку. Стычка на Вандомской площади была спровоцирована подделывателем документов Ж. Фавром, этим подлым иезуитом, который (21 марта?) взошел на трибуну Версальского собрания, чтобы надругаться над народом, извлекшим его из ничтожества, и поднять Париж против департаментов. 30 марта. Прокламация Коммуны:

«Сегодня преступники, которых вы даже не пожелали преследовать, злоупотребляют вашим великодушием, чтобы у самых ворот города организовать очаг монархического заговора. Они подстрекают к гражданской войне, они пускают в ход все средства коррупции, они вступают в сообщничество со всеми, они дошли до того, что даже клянчат о помощи у иностранцев»[394]394
  «Journal Officiel de la Commune de Paris» № 1, 30 марта 1871 года.


[Закрыть].

Тьер

25 апреля, на приеме мэров, их помощников и членов пригородных муниципальных советов Сенского департамента, Тьер сказал:

«Республика существует. Глава исполнительной власти – простой гражданин».

Прогресс Франции с 1830 до 1871 г. заключается, по Тьеру, в следующем: в 1830 г. Луи-Филипп был «лучшей из республик»; в 1871 г. лучшей из республик является сам маленький Тьер – министерское ископаемое времен царствования Луи-Филиппа.

Г-н Тьер начал свое правление с акта узурпации. Национальное собрание назначило его главой министерства Собрания; главой же исполнительной власти Франции он назначил себя сам.

Национальное собрание и парижская революция

Собрание, созванное по указке иноземного завоевателя, было выбрано, как это ясно изложено в версальской конвенции от 28 января, с одной единственной целью: оно должно было решить, продолжать ли войну или заключить мир. Призывая французский народ к избирательным урнам, парижские capitulards сами ясно определили это специальное назначение Собрания, чем в значительной мере объясняется и самый его состав. Так как продолжать войну стало невозможным в силу самих условий перемирия, покорно принятых capitulards, то Собранию фактически оставалось только зарегистрировать позорный мир, а для этого специфического дела наихудшие люди Франции годились лучше всего.

Республика была провозглашена 4 сентября – не жалкими стряпчими, водворившимися в парижской городской ратуше в качестве правительства обороны, а парижским народом. Вся Франция единодушно приветствовала ее. Она завоевала себе право на существование войной, которая велась в течение пяти месяцев и краеугольным камнем которой было длительное сопротивление Парижа. Без этой войны, которая велась республикой и от имени республики, империя была бы восстановлена Бисмарком после капитуляции в Седане, и жалкие стряпчие с г-ном Тьером во главе должны были бы капитулировать не ради Парижа, а ради того, чтобы самим избежать путешествия в Кайенну, а «помещичьей палаты» не было бы и в помине. Собрание заседает только по милости республиканской революции, начатой в Париже. Не будучи учредительным собранием, как это до тошноты часто повторяет сам г-н Тьер, оно могло бы быть только простым регистратором уже совершившихся событий республиканской революции, и не имело бы даже права провозгласить низложение бонапар-товской династии. Таким образом, единственной законной властью во Франции является самареволюция, центром которой является Париж. Эта революция была произведена не против Наполеона Малого, а против тех социальных и политических условий, которые породили Вторую империю, которые достигли при ее господстве своего предела и которые, как это ярко обнаружила война с Пруссией, превратили бы Францию в труп, если бы они не были заменены возрождающей силой французского рабочего класса. Попытки помещичьего Собрания, имеющего доверенность от революции лишь на то, чтобы подписать злополучное обязательство, взятое на себя его нынешней «исполнительной властью» перед чужеземным завоевателем, попытки обходиться с революцией как будто она, подобно ему самому, является капитулянтом, представляют собой поэтому чудовищную узурпацию. Его война против Парижа есть не что иное, как трусливый Chouannerie[395]395
  Chouannerie – мятеж шуанов; см. примечание 125.


[Закрыть] под прикрытием прусских штыков. Это подлый заговор с целью умертвить Францию, чтобы спасти привилегии, монополии и роскошь выродившихся, бессильных и прогнивших классов, которые привели Францию на край пропасти, откуда ее может спасти только геркулесова рука подлинной социальной революции.

Наилучшая армия Тьера

Еще прежде чем стать «государственным мужем» г-н Тьер обнаружил свои таланты лжеца в качестве историка. Но тщеславие, столь характерное для карликовых людишек, довело его на этот раз до столпов смехотворного. Его армия порядка – это подонки бонапартовской солдатни, только что возвращенные по милости Бисмарка из прусских тюрем, папские зуавы, шуаны Шарета, вандейцы Кателино, «муниципалы»[396]396
  «Муниципалы», или муниципальная гвардия (с 1871 г. – республиканская гвардия) – военизированная пешая и конная полиция Парижа, сформированная в 1830 г. правительством Июльской монархии для борьбы с революционным движением; в 1871 г. составляла ударную силу контрреволюционной версальской армии.
  Папские зуавы – см. примечание 114.
  Шуаны – см. примечание 241.


[Закрыть]Валантена, бывшие полицейские Пьетри и корсиканские жандармы Валантена, которые при Луи Бонапарте были только шпионами в армии, а при г-не Тьере образуют цвет его войск, причем все они находятся под надзором сановных mouchards [шпионов. Ред.] и под командой трусливых маршалов декабрьского режима, которым нечего бояться потерять честь, так как ее у них не было. Эту пеструю разношерстную толпу висельников г-н Тьер гордо именует «наилучшей из армий, которую когда-либо имела Франция!». И если он позволяет пруссакам все еще оставаться в Сен-Дени, то только для того, чтобы пугать их зрелищем этой «наилучшей армии» Версаля.

Тьер

Мелкие государственные плутни. Вечный зачинщик парламентских интриг, г-н Тьер всегда был не более как «способным» журналистом и ловким словесным «фехтовальщиком», мастером парламентской плутни, виртуозом в вероломстве, набившим руку во всевозможных мелочных подвохах, гнусном коварстве и тонких уловках парламентской борьбы партий. Этот злобный карлик в течение полустолетия очаровывал французскую буржуазию, потому что он представляет собой самое верное идейное выражение ее собственной классовой испорченности. Находясь в рядах оппозиции, он без конца повторял свои избитые проповеди о libertes necessaires, чтобы растоптать их, придя к власти. Когда Тьер не занимал официального поста, он любил угрожать Европе мечом Франции. А каковы были в действительности его подвиги на дипломатическом поприще? Он проглотил в 1841 г. унижение Лондонской конвенции[397]397
  В 1840 г. в результате заключенной Россией, Англией, Австрией, Пруссией и Турцией Лондонской конвенции, предусматривавшей помощь турецкому султану против египетского паши Мухаммеда-Али (см. примечание 102), Франция, поддерживавшая Мухаммеда-Али, оказалась перед лицом внешнеполитической изоляции и перед угрозой образования антифранцузской коалиции европейских держав. Ценой отказа от поддержки Мухаммеда-Али, что означало крупное поражение французской политики на Ближнем Востоке, французское правительство добилось участия Франции в заключении Лондонской конвенции 1841 г. о закрытии в мирное время черноморских проливов для иностранных военных кораблей. Конвенция была подписана 13 июля 1841 г. представителями России, Англии, Франции, Австрии, Пруссии, с одной стороны, и Турции, с другой.
  В третьем английском издании «Гражданской войны во Франции» Маркс в качестве примера дипломатического поражения Франции приводит первую из упомянутых Лондонских конвенций (конвенцию 1840 года).


[Закрыть], ускорил войну с Пруссией своими высокопарными речами против единства Германии, скомпрометировал Францию в 1870 г. своим странствованием по всем европейским дворам, где он занимался попрошайничеством, подписал в 1871 г. капитуляцию Парижа, принял «мир любой ценой» и вымолил у Пруссии уступку – разрешение и средства разжечь гражданскую войну в своей собственной растоптанной стране. Естественно, что для такого рода человека скрыто действующие силы современного общества всегда оставались неведомыми; но он не мог понять даже осязательных изменений, совершающихся на поверхности общества. Так, например, он обличал как святотатство всякое уклонение от устаревшей французской протекционистской системы и в свою бытность министром Луи-Филиппа дошел до того, что презрительно отнесся к строительству железных дорог как к вздорной химере; и даже при Луи Бонапарте он энергично выступал против всякой реформы гнилой французской военной организации. Человек без идей, без убеждений и без мужества.

Профессиональный «революционер» в том смысле, что в своей жажде позы, жажде властвовать и запускать руки в государственную казну он никогда не стеснялся, когда его изгоняли в ряды оппозиции, возбуждать народные страсти и вызывать катастрофу, чтобы вытеснить своего соперника, – он в то же время самый плоский рутинер и т. д. Рабочий класс он поносил как «подлую чернь». Один из его бывших коллег по законодательным собраниям, его современник, капиталист, и тем не менее член Парижской Коммуны, г-н Беле, публично обратился к нему со следующими словами:

«Порабощение (asservissement) труда капиталом – было всегда краеугольным камнем Вашей политики, и с тех пор как в парижской городской ратуше установлена республика труда, Вы без устали кричите Франции: Вот они, преступники!»

Не удивительно, что г-н Тьер через своего министра внутренних дел Эрнеста Пикара отдал приказ воспрепятствовать сношениям Международного Товарищества с Парижем. (Заседание Собрания от 28 марта.) Циркуляр Тьера префектам и их помощникам:

«Честные рабочие, которых гораздо больше, чем плохих, должны знать, что если хлеб еще раз уходит от их рта, то они этим обязаны приверженцам Интернационала, которые являются тиранами труда хотя выдают себя за его освободителей».

Без Интернационала... [Эта фраза в рукописи не окончена. Ред.]

(Теперь история с деньгами.) (Он и Фавр перевели свои деньги в Лондон.) Есть поговорка, что, когда мошенники дерутся, правда выходит наружу. Поэтому лучше всего закончить портрет Тьера словами лондонского «Moniteur», принадлежащего хозяину его версальских генералов. «Situation»[398]398
  «La Situation» («Ситуация») – ежедневная газета бонапартистского направления, выходила на французском языке в Лондоне с сентября 1870 по 2 августа 1871 года; находилась в оппозиции к правительствам национальной обороны и Тьера.


[Закрыть]    пишет в номере от 28 марта:

«Когда г-н Тьер занимал пост министра, он всегда толкал солдат на кровавую расправу с народом, – он отцеубийца, кровосмеситель, расхититель казенного добра, плагиатор, изменник, честолюбец, импотент».

Мастер хитрых уверток и ловких происков.

* * *

Связанный до июльской революции с республиканцами, он пробрался в первый раз в министерство при Луи-Филиппе, вытеснив своего старого покровителя Лаффита. Первым делом он заточил в тюрьму своего прежнего сотрудника Армана Карреля. Он втерся в доверие к Луи-Филиппу тем, что выполнял роль шпиона и тюремщика-акушера по отношению к герцогине Беррийской; но главным моментом в его деятельности была кровавая расправа с восставшими парижскими республиканцами на улице Транснонен и сентябрьские законы против печати, которые впоследствии были отброшены, когда это оружие притупилось. Придя снова с помощью интриг к власти в 1840 г., он составил план парижских укреплений; этот план, как покушение на свободу Парижа, вызвал протест всей демократической партии за исключением буржуазных республиканцев из «National». Г-н Тьер ответил на крики протеста с трибуны палаты депутатов:

«Как? Вы воображаете, что какие бы то ни было укрепления могут стать опасными для свободы?.. Это значит потерять всякое чувство реальности. И прежде всего, вы клевещете, допуская, что какое-либо правительство решится когда-нибудь бомбардировать Париж, чтобы удержать власть в своих руках. Неужели, пробив своими бомбами купол Дома инвалидов или Пантеона, обрушив свой огонь на жилища ваших семей, оно смогло бы предстать перед вами с просьбой утвердить его существование! Ведь такое правительство стало бы после победы во сто крат более невозможным, чем до нее».

Действительно, ни правительство Луи-Филиппа, ни правительство времен бонапартистского регентства не посмело удалиться из Парижа и подвергнуть его бомбардировке. Возможность использовать таким образом укрепления была сохранена за г-ном Тьером, который первоначально и составил их план.

Когда в январе 1848 г. неаполитанский король-бомба[Фердинанд II. Ред.] подверг Палермо бомбардировке, г-н Тьер снова заявил в палате депутатов:

«Вы знаете, господа, что происходит в Палермо: вы все содрогаетесь от ужаса при вести, что большой город был в течение 48 часов подвергнут бомбардировке. И кем же? Чужеземным неприятелем, осуществлявшим право войны? Нет, господа, своим же правительством. И за что? За то, что этот несчастный город требовал своих прав. Да, за требование своих прав он подвергся 48-часовой бомбардировке. Позвольте мне апеллировать к общественному мнению Европы. Подняться и сказать во всеуслышание с величайшей, может быть, трибуны Европы несколько слов возмущения подобными действиями – это будет заслугой перед человечеством. Господа, когда 50 лет тому назад австрийцы, пользуясь правом войны, с целью избежать длительной осады хотели бомбардировать Лилль; когда позднее англичане, тоже пользуясь правом воины, бомбардировали Копенгаген; и совсем недавно, когда регент Эспартеро, оказавший услуги своей родине, вздумал бомбардировать Барселону для подавления вспыхнувшего там восстания, – со всех концов мира раздался общий крик негодования».

Прошло немного больше года, и Тьер уже был самым рьяным защитником бомбардировки Рима войсками Французской республики и прославлял своего друга, генерала Шангарнье, за то, что тот изрубил саблями парижских национальных гвардейцев, протестовавших против этого нарушения французской конституции.

За несколько дней до февральской революции 1848 г. раздраженный тем, что Гизо надолго отстранил его от власти, и почуяв нарастающее возмущение масс, которое, как он надеялся, позволит ему вытеснить своего соперника и навязать Луи-Филиппу самого себя, Тьер воскликнул в палате депутатов:

«Я принадлежу к партии революции не только во Франции, но и во всей Европе. Я желал бы, чтобы правительство революции оставалось в руках умеренных людей... Но если бы оно перешло в руки людей горячих, даже в руки радикалов, я из-за этого не отказался бы от дела, которое отстаиваю. Я всегда буду принадлежать к партии революции».

С того дня, как была провозглашена республика, и вплоть до coup d'etat [государственного переворота. Ред.] он был занят исключительно подавлением февральской революции.

Первые дни после февральского взрыва охваченный страхом он прятался, но парижские рабочие слишком презирали его, чтобы ненавидеть. Тем не менее из-за своей известной трусости, которая заставила Армана Карреля на его хвастливые слова о том, что он «умрет когда-нибудь на берегах Рейна», ответить: «Ты умрешь в канаве», – он не осмелился выступить на общественной арене, прежде чем народные силы не были сломлены кровавой расправой с участниками июньского восстания. Вначале, до тех пор, пока арена не была достаточно очищена, чтобы он мог снова открыто появиться на ней, он ограничивался тем, что тайно руководил заговором собрания улицы Пуатье, приведшим к реставрации империи.

* * *

Во время осады Парижа в ответ на вопрос, готов ли Париж капитулировать, Жюль Фавр заявил, что для того, чтобы заставить произнести слово «капитуляция», требуется бомбардировка Парижа! Это объясняет его мелодраматические протесты против прусской бомбардировки, так же как и причину того, что последняя была лишь пародией на бомбардировку, тогда как бомбардировка Тьера есть суровая действительность.

Парламентский шут.

Тьер подвизается 40 лет на общественной арене. Он ни разу не был инициатором ни одной полезной меры в какой-нибудь области государственного управления или жизни. Тщеславный, скептический эпикуреец, он никогда не писал и не говорил ради дела. В его глазах само дело было лишь предлогом, для того чтобы блистать пером или речами. За исключением его жажды власти, наживы и видного положения, все в нем не настоящее – даже его шовинизм.

В типичном стиле вульгарного профессионального газетного писаки он то издевается в своих бюллетенях над плохим видом своих версальских пленников, то сообщает, что «помещичья палата» «чувствует себя прекрасно», то выставляет себя на посмешище своим бюллетенем о взятии «Мулен-Саке» (4 мая), где было захвачено 300 пленных:

«Остальные мятежники бежали без оглядки, оставив на поле битвы 150 человек убитыми и ранеными», – и ядовито прибавляет: «Такова победа, которую Коммуна сможет прославлять завтра в своих бюллетенях». «Париж скоро будет освобожден от угнетающих его жестоких тиранов».

Париж – Париж народных масс, сражающихся против него, для него не «Париж». «Париж – это Париж богатый, капиталистический, тунеядствующий» (разве он не космополитический притон?). Таков Париж г-на Тьера. Действительный Париж, трудящийся, мыслящий, борющийся Париж, Париж народа, Париж Коммуны – это «подлая чернь». В этом заключается вся суть отношения г-на Тьера не только к Парижу, но и к Франции. Париж, который показал свою храбрость в «мирной процессии» и в паническом бегстве Сессе, который заполняет сейчас Версаль, Рюэй, Сен-Дени, Сен-Жермен-ан-Ле, куда за ним последовали все кокотки, льнущие к «людям религии, семьи, порядка и собственности», (Париж действительно «опасных», эксплуататорских и тунеядствующих классов), («franc-fileurs»[399]399
  Francs-fileurs – см. примечание 239.


[Закрыть]), Париж, который забавляется тем, что смотрит в подзорную трубу на происходящую битву, для которого «гражданская война – лишь приятное развлечение», – таков Париж г-на Тьера (точно так же как кобленцская эмиграция[400]400
  Кобленцская эмиграция – см. примечание 240.


[Закрыть]была Францией г-на де Калонна). Обладая склонностями типичного вульгарного писаки, он не умеет даже соблюдать внешнее достоинство, однако, чтобы не уклониться от этикета «легитимизма», он убивает женщин, девушек и детей, найденных под развалинами Нейи. Он не может отказать себе в том, чтобы с помощью зарева Кламара, подожженного керосиновыми бомбами, не устроить иллюминацию в честь муниципальных выборов, назначенных им по всей Франции. Римские историки завершают характеристику Нерона рассказом о том, что это чудовище славилось своими талантами рифмоплета и комедианта. Но дайте стать у власти простому профессиональному газетному писаке и парламентскому шуту вроде Тьера, и он перещеголяет Нерона.

Когда Тьер позволяет бонапартовским «генералам» мстить Парижу, он лишь играет свою роль слепого орудия классовых интересов, свою же собственную роль он играет в маленькой комедии бюллетеней, речей, обращений, в которых обнаруживается его тщеславие, вульгарность и пошлейший вкус газетного писаки.

* * *

Он сравнивает себя с Линкольном, а парижан – с мятежными рабовладельцами Юга. Южане сражались за рабство труда и за территориальное отделение от Соединенных Штатов. Париж сражается за освобождение труда и за отделение от власти тьеровских государственных паразитов, желающих быть рабовладельцами Франции!

* * *

В своем обращении к мэрам Тьер говорит:

«Вы можете довериться моему слову, я никогда не нарушал его!»

«Настоящее Собрание – одно из самых либеральных, какие когда-либо избирались Францией».

Он спасет республику,

«лишь бы только порядок и труд не находились под постоянной угрозой со стороны тех, кто претендует на роль особых блюстителей блага республики».

* * *

На заседании Собрания 27 апреля он говорит, что «Собрание еще более либерально, чем он сам!»

* * *

Тьер, у которого главным козырем в его риторике всегда было обличение Венских трактатов, подписывает Парижский договор[401]401
  Венские трактаты – договоры, заключенные в Вене в мае—июне 1815 г, между государствами – участниками наполеоновских войн в результате работ Венского конгресса (1814—1815). Венские договоры перекроили карту Европы в целях реставрации легитимных монархий вопреки интересам национального объединения и независимости народов.
  Парижский договор – прелиминарный мирный договор между Францией и Германией, подписанный 26 февраля 1871 г. (см. примечание 211).


[Закрыть], то есть дает согласие не только на отторжение одной части Франции, не только на оккупацию почти половины ее территории, но и на миллиарды контрибуции, даже не попросив Бисмарка точно определить и подтвердить военные издержки Германии! Он даже не разрешает Собранию в Бордо обсудить отдельные пункты его капитуляции!

Он, всю свою жизнь упрекавший Бурбонов за то, что они вернулись в арьергарде иноземных армий и за то, что их поведение по отношению к союзникам, оккупировавшим Францию после заключения мира[402]402
  См. примечание 101.


[Закрыть], было лишено достоинства, – он просит Бисмарка сделать в договоре только одну уступку: предоставить 40000 войск для усмирения Парижа (как Бисмарк заявил об этом в рейхстаге). Вооруженная национальная гвардия полностью обеспечивала как внутреннюю оборону Парижа, так и защиту его от иноземных завоевателей, но Тьер к капитуляции Парижа перед иноземным завоевателем сразу же прибавил капитуляцию Парижа перед самим Тьером и К°. Это условие должно было вызвать гражданскую войну. И саму гражданскую войну он начинает не только с молчаливого согласия Пруссии, но и при ее содействии, с помощью пленных французских войск, которые Пруссия великодушно посылает ему из германских тюрем! В своих бюллетенях, в своих речах и в речах Фавра в Собрании он пресмыкается перед Пруссией, и не проходит недели, чтобы он не грозил Парижу прусской интервенцией даже после того, как ему не удалось добиться ее, как об этом заявил сам Бисмарк. Бурбоны были само достоинство по сравнению с этим шутом, с этим великим апостолом шовинизма!

* * *

После разгрома Пруссии (Тильзитский мир 1807 г.) ее правительство почувствовало, что оно сможет спасти себя и страну только посредством великого социального возрождения (больших перемен). Оно пересадило в Пруссию в незначительных масштабах, в рамках феодальной монархии, результаты французской революции. Оно освободило крестьян и т. д.[403]403
  Маркс имеет в виду половинчатые буржуазные реформы, которые были проведены в Пруссии в 1807– 1811 гг. после разгрома ее в 1806 г. в войне с наполеоновской Францией, показавшего гнилость социально-политического строя феодально-крепостнического прусского государства, В результате этих реформ была отменена личная крепостная зависимость крестьян, но с сохранением всех феодальных повинностей, выкуп которых разрешался только с согласия помещиков; в Пруссии было введено ограниченное местное самоуправление, реорганизована армия и центральные государственные органы управления.


[Закрыть]

После поражения России в Крымской войне, которое в самой стране вскрыло гнилость ее социальной и политической системы, – пусть Россия защитой Севастополя даже спасла свою честь и ослепила иноземные государства своими дипломатическими триумфами в Париже, – ее правительство освободило крепостных и преобразовало всю свою административную и судебную систему[404]404
  Героическая оборона Севастополя, взятие русскими войсками турецкой крепости Карса и неудачи союзников на Балтийском море дали возможность русской дипломатии на Парижском мирном конгрессе (февраль – март 1856 г.), используя противоречия между Англией, Австрией и Францией, добиться значительного смягчения условий мира, завершившего проигранную царской Россией Крымскую войну: были существенно ограничены размеры территориальных уступок Турции, за Россией сохранились ее владения на Кавказе и право иметь флот и крепости на Азовском море. Конгресс вынес решение о прекращении австрийской оккупации Молдавии и Валахии, что значительно затруднило экспансию Австрии на Балканах.
  Говоря о реформах, проведенных царским правительством после поражения России в Крымской войне, Маркс имеет в виду: крестьянскую реформу 1861 г., реформы в области местного управления (земская реформа 1864 г. и реформа городского управления 1870 г.), введение новых судебных уставов в 1864 г. и реформу финансовой системы. Проведение этих реформ явилось шагом на пути превращения России в буржуазную монархию.


[Закрыть]. В обеих странах смелые социальные реформы были скованы и ограничены по своему характеру потому, что они были дарованы троном, а не (вместо того, чтобы быть) завоеваны народом. Тем не менее, произошли огромные социальные перемены, уничтожавшие худшие привилегии правящих классов и изменявшие экономическую основу старого общества. В обеих странах почувствовали, что тяжелая болезнь может быть исцелена только героическими средствами. Почувствовали, что победителям можно ответить только социальными реформами, вызвав к жизни элементы народного возрождения. Французская катастрофа 1870 г. не имеет параллелей в истории нового времени! Она показала, что официальная Франция, Франция Луи Бонапарта, Франция правящих классов и их государственных паразитов – гниющий труп. И что же пытаются прежде всего сделать негодяи, которые, застигнув народ врасплох, захватили власть и продолжают удерживать ее в своих руках, благодаря заговору с иноземным завоевателем, – что пытаются они прежде всего сделать? Умертвить при покровительстве Пруссии руками солдатни Луи Бонапарта и полицейских Пьетри славное дело народного возрождения, начатое в Париже, воскресить все старые легитимистские призраки, побежденные июльской революцией, допотопных мошенников Луи-Филиппа, побежденных февральской революцией, и справить торжественно оргию контрреволюции! Такой героизм крайнего самоунижения неслыхан в летописях истории! Но – и это в высшей степени характерно – вместо того, чтобы вызвать всеобщий крик негодования со стороны официальной Европы и Америки, он вызывает волну сочувствия и поток бешеных нападок на Париж! Это доказывает, что Париж, верный своему историческому прошлому, стремится возродить французский народ, делая его борцом за обновление старого общества, превращая социальное возрождение человечества в национальное дело Франции! Это – освобождение производящего класса от эксплуататорских классов, от их челяди и их государственных паразитов, которые подтверждают правильность французской поговорки: «les valets du diable sont pire que le diable» [«слуги дьявола хуже, чем сам дьявол». Ред.]. Париж поднял знамя человечества!

18 марта. Правительство ввело

«2-сантимовый штемпельный сбор на каждый экземпляр любого периодического издания, каков бы ни был его характер». «Запрещено основывать новые газеты до снятия осадного положения».

Различные фракции французской буржуазии последовательно приходили к власти: крупные земельные собственники во время Реставрации (при старых Бурбонах), капиталисты – во время парламентской Июльской монархии (при Луи-Филиппе), тогда как бонапартистские и республиканские ее элементы, томясь завистью, оставались на заднем плане. Их партийные распри и интриги велись, конечно, под предлогом борьбы за общее благо, и когда народная революция избавлялась от одной из этих монархий, возникала другая. Все это изменилось с установлением республики (февральской). Все фракции буржуазии объединились тогда в партию порядка, то есть партию земельных собственников и капиталистов, сплотившихся, чтобы сохранить экономическое порабощение труда и угнетательскую государственную машину, которая поддерживает это порабощение. В отличие от монархии, самое имя которой означало преобладание одной фракции буржуазии над другой, победу одной стороны и поражение другой (торжество одной стороны и унижение другой), – республика была анонимным акционерным обществом объединившихся фракций буржуазии, всех эксплуататоров народа, сплотившихся воедино; и в самом деле, легитимисты, бонапартисты, орлеанисты, буржуазные республиканцы, иезуиты и вольтерьянцы заключили друг друга в объятия. Они не укрываются больше под сенью трона, они уже не могут заинтересовывать народ своими партийными распрями, маскируя их видимостью борьбы за народные интересы, одни из них не находятся больше в подчинении у других. Их классовое господство прямо и открыто враждебно освобождению производящих масс; порядок – вот имя для экономических и политических условий их классового господства и рабства труда; эта анонимная, или республиканская, форма буржуазного режима, эта буржуазная республика, эта республика партии порядка есть самый гнусный из всех политических режимов. Ее прямое дело, ее единственный raison d'etre [смысл существования. Ред.] – подавление народа. Она представляет собой террор классового господства. Достигается это следующим образом. Народ сражается и совершает революцию, провозглашает республику и очищает место для Национального собрания, после чего буржуа, известные республиканские декларации которых являются гарантией для их «республики», выдвигаются на передний план большинством собрания, состоящего из побежденных открытых врагов республики. На республиканцев возлагается задача – загнать народ в западню восстания, чтобы затем подавить его огнем и мечом. Эта роль была выполнена партией «National» с Ка-веньяком во главе после февральской революции (июньское восстание). Совершив преступление против масс, эти республиканцы затем потеряли свое влияние. Они сделали свое дело, и если им и разрешают еще поддерживать партию порядка, в ее общей борьбе против пролетариата, то в то же самое время их удаляют из правительства, вытесняют в последние ряды, и их только «терпят». Столпом республики становится объединенная роялистская буржуазия, наступает истинное господство партии порядка. Материальные силы народа на время сломлены, и работа реакции – уничтожение всех уступок, завоеванных в четырех революциях, – начинается шаг за шагом. Народ доводится до бешенства не только подвигами партии порядка, но и той циничной наглостью, с которой его третируют как побежденного и с которой эта подлая банда самовластно правит им от его же собственного имени, от имени республики. Конечно, эта спазматическая форма анонимного классового деспотизма не может продолжаться долго, она может быть только переходной фазой. Правящая банда сознает, что находится на революционном вулкане. С другой стороны, если партия порядка объединена в своей войне против рабочего класса, в качестве партии порядка, то происки и интриги ее различных фракций, их борьба между собой за преобладание своих особых интересов в рамках старого общественного порядка, за то, чтобы посадить на трон своего собственного претендента и за удовлетворение честолюбивых стремлений отдельных лиц, снова начинаются со всей силой, как только господство этой партии кажется обеспеченным (гарантированным) в результате уничтожения материальных революционных сил. Это соединение общей войны против народа с общим заговором против республики, в сочетании с внутренними распрями ее правителей и их происками и интригами, парализует общество, вызывает чувство отвращения и недоумения у массы буржуазии, «нарушает» деловую жизнь, держит этот класс в состоянии хронического беспокойства. Все условия деспотизма создаются (порождаются) при этом режиме, – но деспотизма без спокойствия, деспотизма с парламентской анархией во главе. Тогда наступает час coup d'etat, и неспособная банда должна уступить место какому-нибудь удачливому претенденту, который кладет конец анонимной форме классового господства. Таким путем Луи Бонапарт положил конец буржуазной республике после ее четырехлетнего существования. Все это время Тьер был «ame damnee» [предан душой и телом. Ред.] партии порядка, которая именем республики вела войну против республики, классовую войну против народа, и, в действительности, создала империю. Теперь он сыграл точно такую же роль, как и тогда, только тогда лишь в качестве парламентского интригана, а теперь – в качестве главы исполнительной власти. Если только он не будет побежден революцией, то теперь, как и тогда, он будет использован и выброшен вон. Какая бы из соперничающих групп ни пришла к власти, ее первым делом будет устранить человека, который выдал Францию Пруссии и бомбардировал Париж.

У Тьера было много причин для недовольства Луи Бонапартом. Этот последний использовал его как орудие и оставил в дураках. Он напугал его (расстроил его нервы), арестовав после coup d'etat. Он уничтожил его, покончив с парламентским режимом – единственным режимом, при котором простой государственный паразит, каким является Тьер, простой болтун может играть политическую роль. Важно, наконец, и то, что Тьер, который в своих исторических трудах только и делал, что чистил сапоги Наполеона, так долго описывал его подвиги, что под конец вообразил, будто совершил их сам. Законной карикатурой на Наполеона I был в его глазах не Наполеон Малый, а маленький Тьер. При всем этом не было такой подлости, совершенной Луи Бонапартом, которая не была бы поддержана Тьером, начиная с занятия Рима французскими войсками и кончая войной с Пруссией.