Текст книги "Кицхен вступает в бой (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

Глава 24

Глава 23 Где имеет место забота о будущем подрастающего поколения

Пункция сердца показала, что в нем находится постороннее вещество, Дэниел не поверил анализу, сделал второй и третий, но они подтвердили первый и Нельсон сказал с упоением сенсацией:

– У тебя в сердце солнечная плазма.

Когда твое сердце – пламенный мотор

– Даглас! – матушка вскочила и устремилась навстречу с небывалой прежде поспешностью. – Даглас! Мальчик мой! А мне сказали, что ты в отъезде!

– Я приехал, – произнес Даглас и заставил себя стоять смирно. Матушка обняла, чего никогда-то с ней прежде не случалось, и сухие губы её мазнули по щеке.

– Это… это чудесно! Это просто замечательно!

А она какая-то… не такая, что ли?

Нет, это безусловно его матушка. Но… и не она? Или просто Даглас никогда не видел её вне поместья? И почему он смотрит не в глаза, а на платье?

Красивое платье.

Несколько вычурное, но это ведь мелочи. И сшито, пусть не идеально, но весьма неплохо, а с учетом, что шилось в их городке, то и вовсе великолепно. А главное, из того самого муслина, который он отправлял для девочек. Сшито по фигуре, а фигура у матушки девичья. Кружевом отделано. Прическа по последней столичной моде, открывающая и шею, и уши. В ушах серьги поблескивают яркими камушками, а на шее платочек завязан ажурный.

На руках короткие перчатки белого шелка.

А девочки вот…

И вспомнилось другое платье. То, от которого даже свинья в обморок упала.

– Что такое, дорогой? – она уловила.

– Платье… красивое. Тебе очень идёт, – выдавил Даглас. – Что-то случилось?

– Случилось! – матушка прижала руку к груди. – Ужасное, ужасное случилось…

И кожа у неё белая, гладкая, не тронутая солнцем. И кто другой решил бы, что оно от природы. Но Даглас довольно времени провёл во дворце, чтобы не верить в этакую сохранность естественной красоты. Да, может, матушка и не посещала столичных мастеров красоты, но чем-то этаким да пользовалась.

А что-то этакое всегда стоило денег.

– Девочки! Они… это просто ужас! Они сбежали из дому! И… мое сердце разрывается от переживаний!

– С ними всё в полном порядке, – Даглас осмотрелся. Ну да, одна матушка бы не рискнула. Алвис. Сидит в кресле, развалился, ногу за ногу закинул и с кем-то там беседует. И не похоже, чтобы предстоящий суд его пугал. Напротив, братец, кажется, как обычно слегка пьян и оттого бодр духом.

– Они у тебя! – выдохнула матушка.

– Да.

– Где⁈

– Не здесь.

– Даглас!

– Матушка, вы ведь чай пили?

– Обедали, – сказала матушка, скорбно поджав губы. – Пытались. У меня кусок в горло не лез! Стоило подумать о том, как там девочки…

Неплохо были, когда Даглас уходил.

Тэра Анхен обещала присмотреть, да и Мели с тэрой Киарой, похоже, нашли общий язык. Что просто-таки замечательно.

– А я не обедал, – Даглас подошел к столу. – Здравствуй, братец.

– О! Я ж говорил, появится! – Алвис неспешно поднялся. – А нам врали, что тебя тут нет! Скрывался?

И хохотнул.

Подмигнул этак, со значением.

– Знакомься, братец, это тэр Требони, – он указал на собеседника, человека в черном скучном костюме. И выражение лица его, что характерно, тоже было на диво скучным. – Поверенный. И адвокат тэра Гриди, жениха Мели. Представляет его интересы. Я так сразу и подумал, что эта дурочка к тебе побежит…

– Аккуратней в выражениях, – Даглас подвинул стол.

А судя по тому, что он видел, кусок в горло матушке, может, и не лез, но совали его весьма и весьма старательно.

Фарфоровая супница.

Жаркое на блюде. И перепела, уложенные горкой. Остатки рыбины, весьма немаленькой. Молодой зеленый горошек…

– Неплохо живёте, – сказал он и взмахом руки подозвал официанта. – Будьте добры, мне… мяса.

Зверь внутри заурчал.

– И побольше. Счёт отдельный, – Даглас уточнил это на всякий случай.

Рот матушки округлился, но нет, ничего не сказала.

– Выпить?

– Воды. Я на службе.

– Ага… по тебе сразу и видно, где ты служишь! – хохотнул Алвис. – А мне вина принесите! Того, красненького… сладкая дурь, но как сейчас – самое оно.

– Нет. Никто больше пить не будет. Пока мы говорим. Потом – пожалуйста, хоть до поросячьего визга…

– Даглас! – возмутилась матушка. – Что ты такое говоришь⁈ И как говоришь? Твой тон совершенно непозволителен! Но я понимаю, это Мели тебя настроила… она всегда была такой фантазёркой!

– И что именно она нафантазировала? – держаться было сложно.

Но если устроить скандал сейчас, Алвис начнет орать, матушка – умирать. А в итоге Даглас ничего толком и не узнает.

– Всё! – матушка коснулась аккуратного завитка над ухом. – Эта негодная девчонка задалась целью испортить мне жизнь. И ладно, если бы только мне! Но и себе… Даглас, как ещё можно расценивать этот безумный побег?

Она застыла, заломив руки, в позе одновременно нервической и печальной. Правда, при этом проводила взглядом официанта, который быстро и деловито водрузил перед Дагласом огромное блюдо с запеченными ребрами.

Аромат от них исходил такой, что в животе раздалось совершенно неприличное урчание.

– А нам почему такого не подали? – Алвис потянулся к блюду и, получив по руке, вскинулся. – Да ты…

Взгляд Дагласа заставил братца заткнуться.

Алвис сел на место, дотянулся до бутылки, в которой что-то да оставалось, и замолчал, всем видом показывая обиду. Так и сидел с бутылкой, ждал. И все вокруг молчали и ждали, когда Даглас поест. А он в кои-то веки не ощущал себя виноватым за то, что хочет есть.

И да, мясо было отличным.

Жаль, что маловато.

– А теперь я хочу получить объяснения, – Даглас вытер пальцы салфеткой и сам удивился тому, до чего ровно звучит его голос. – Во-первых, что это за ерунда, с помолвкой?

– Это не ерунда, – матушка опустилась на стул. – Это решение твоего отца.

– Мама, он давно ничего не решает. И никогда не решал.

– Даглас, как ты можешь так говорить!

– Кстати, где он?

– Дома остался. У него сердце больное! А эта безобразная выходка ударила по нему! Он слег! И может вовсе, – матушка всхлипнула, а белоснежный кружевной платок коснулся уголка глаза. Где-то в глубине души шевельнулось чувство вины. – Может нас оставить… навсегда.

Прозвучало жалобно.

Нельзя ее к Мели подпускать. Права мелкая. А главное, почему Даглас сейчас видит то, чего не замечал годами?

– И совершенно не понятно, с чего вдруг этот побег… глупый, нелепый! Тэр Джорах Гриди – достойный человек, который готов помочь нам…

– Чем? Новыми долгами? Что там за история с обивкой? С ремонтом? Мне казалось, что вопрос ремонта закрыт.

– Когда ты так говоришь, у меня начинается мигрень! Даглас, ты…

– Хватит, – вышло довольно резко. – У меня от вас давно мигрень, но ничего, как-то жив пока.

– А это, братец, грубо! – влез Алвис.

– Как уж есть. Итак, вы снова влезли в долги. И должны этому старому уроду…

– Прошу подбирать выражения, – поверенный поджал губы. – Мой клиент – достойный гражданин, который…

– Решил купить себе очередную жену. Которую? Третью? Четвертую?

– Это не имеет отношения…

– Имеет. Свадьбы не будет.

– Даглас…

– Братец, не тебе решать, – Алвис потянулся за бутылкой. – Договор подписан…

– И недействителен. Мели нет шестнадцати.

– Поэтому ее судьбу решают родители, а их воля однозначна. И договор был заверен в храме, так что…

– Которому ты, матушка, пообещала Фреду.

– На воспитание. В храме отличная школа, а ее дар требует развития. Условий. И характер… у нее отвратительный характер! – матушка прижала пальцы к вискам. – Дорогой, пойми, это единственный вариант… у девочек нет приданого.

– Помнится, я отсылал деньги в том числе для того, чтобы приданое было.

– Отсылал ты не так много… – Алвис наполнил бокал. – Там и на жизнь-то едва хватало…

– Хватало бы нормально, если бы ты не пил и не играл. Сколько ты просадил?

Братец засопел.

– Это долг чести…

– Нет у тебя чести, если ты выплачиваешь эти долги, продавая родных.

– Боже, боже… – голос матушки зазвенел натянутой струной. – Довольно! Даглас, пойми… никто не желает девочкам зла! Наоборот… мы пытаемся устроить жизнь. Что их ждет? Они обе не слишком хороши собой, это правда. К сожалению, пошли в твоего деда. Мели вечно пребывает в унынии, а Фреда – упряма и своенравна.

– Мели пребывает в унынии, потому что в родном доме ее держат… за кого? За няньку? За прислугу?

– Мы в сложном положении, и родные должны помогать…

– Отправлять девчонок в город работать?

– Они сами захотели!

И ведь на каждую его претензию у матушки найдется ответ. Бесполезно. Неужели она не понимает, что… или понимает? Именно в этом дело⁈ Всё она прекрасно понимает. Просто ей плевать. Или даже страшнее. Она убедит себя, что права.

Во всем.

И что так будет лучше.

– Допустим. Но почему они добирались до города пешком? И обратно? Алвис, ты ведь должен был их забирать?

– Я и забирал, – братец икнул. – Пару раз не вышло, так устроили… Ничего страшного. Там недалеко, прогулялись. Между прочим, прогулки на свежем воздухе даже полезны…

Когда они такими стали?

Родные же люди. Взять хотя бы Алвиса. Да, он был леноват и любил приврать, но… Он помогал Дагласу ловить лягушек. А потом прятать их в горшке под кроватью. И вместе, ночью, крались на кухню, чтобы выпустить их и напугать старую кухарку. Та, правда, не пугалась, но ругала их громко. Тогда это казалось дико смешным.

И потом уже, позже, они вместе водили обряженную в кружево Мели по двору. А теперь?

Когда?

И, главное, как? Откуда взялся этот вот незнакомец, который сидит, закинув ногу за ногу, и потягивает вино. И на самого Дагласа смотрит снисходительно.

– Мой доверитель готов полностью обеспечить свою супругу… – заговорил было поверенный.

– Помолчите…

– И прошу учесть, что он идет навстречу, списывая все долговые обязательства, включая те, что возникли по судебной претензии, но исключительно как родственникам. В случае расторжения помолвки… – тэр Требони сделал выразительную паузу. – Долг будет взыскан.

– Дорогой, – матушка протянула руку к Дагласу. – Да, мы оказались в сложной ситуации, но… мы семья… и должны держаться вместе!

Почему от этих слов так тошно?

Может, потому что Даглас увидел и другую семью? Как там сказала тэра Киара? Почему работает только он, а…

– Если Мели откажется, то… то мы лишимся дома! – всхлип. И снова платок в руке. – Сердце твоего отца не выдержит позора. Я… я окажусь на улице! Твой брат окажется на улице! И его жена. Дети… твои маленькие племянницы… они вынуждены будут просить милостыню. Алви и вовсе может попасть на каторгу…

– Очень ему сочувствую, – получилось холодно. – А скажи, почему вы об этом раньше не думали? Зачем ты затеяла этот ремонт, зная, что на него нет денег?

– Потому что я устала жить в развалинах! – матушка вскинулась. И слезы как-то вдруг высохли. – Всю жизнь! Всю свою жизнь я посвятила вам! И теперь на старости лет… неужели я не могу позволить себе хотя бы немного уюта?

Так и есть. Бесполезно. И Даглас повернулся к брату.

– А ты? Зачем ты играешь, когда в карманах пусто? Зачем раздаешь обязательства, выполнить которые не в состоянии? Я даже не пытаюсь понять, как тебя вообще угораздило попасть под суд…

– Да просто… вышло так. Я не хотел, – Алвис попытался изобразить раскаяние и даже голову опустил. – Я виноват. Я понимаю. Но это же еще не повод… если он захочет, я пойду на каторгу. А ты же не допустишь, чтобы твой брат оказался на каторге?

– Допущу, – Даглас поднялся. – Возможно, она пойдет тебе на пользу.

– Дагги, что ты такое…

– Хватит, мама. Правду я говорю. Вы все живете, совершенно не думая о том, что будет завтра. Вы привыкли, что ваши проблемы кто-то решит. Я вот… или Мели, или Фреда… и плевать вам, какой ценой. Главное, ваши желания здесь и сейчас.

И снова слова потрачены впустую.

– Это они тебя настроили! Против родной матери… – плаксивый голос матушки был слышен, кажется, всем, кто собрался в гостинице. – Неблагодарные…

– Так вот. Отныне ваши долги – это ваши долги. Вы все взрослые. Пора жить по-взрослому.

Матушка ахнула.

– И отвечать за свои поступки.

– Дагги…

– Хватит меня так называть, – Даглас тряхнул головой. – О сестрах я сам позабочусь.

– Юридически вы не имеете права, – начал было поверенный. – Девушки несовершеннолетние и находятся под опекой рода…

– И храма, – женщина, сидевшая чуть в стороне, поднялась. – Прошу прощения, я до последнего не хотела вмешиваться. Всё-таки дела семейные. Однако вижу, что разговор ушел немного не туда…

Темное платье простого кроя, вот только ткань непростая. Даглас примерялся к такой, но отступил, потому что даже с той скидкой, которую ему предлагали, цена выходила… неприличной попросту. А он ведь даже не на платье тот отрез смотрел, а…

Белое кружево воротника.

Аккуратные пуговицы, вот только каждая украшена аметистом. А еще запах. Человеком Даглас вряд ли уловил бы этот тонкий аромат драгоценного сандалового масла. Но человеком он в полной мере не был.

– Конечно, – выдохнула матушка, как почудилось, с преизрядным облегчением. – Может, у вас получится объяснить этому упрямцу… он с детства такой. Если что-то вобьет в голову, то никого не слушает. А у меня, между прочим, мигрень…

Крест терялся на черноте корсажа. Маленький. Аккуратный. Как сама женщина. И руку протянула для поцелуя. И раньше Даглас бы поклонился, поцеловал, а тут вдруг… взял за пальцы, наклонился.

– Сандал, – сказал он довольно громко. – Розовое масло. И еще, кажется, шаударский воск для мягкости кожи. А мне казалось, что в монастыре проповедуют смирение и отказ от мирских удовольствий.

– Дагги!

Кто бы сомневался, что его просьбу не называть так, не услышат.

Его вообще, если подумать, слушали редко. Слышали и еще реже. Да и то больше делали вид, чем и вправду слышали.

– Вот видите, как мало вы знаете о монастырях, – она улыбнулась той мягкой, понимающей улыбкой, которая заставила устыдиться выпада. В самом деле, что это он… – Тело человека – его личный храм, а потому любой мало-мальски разумный человек будет заботиться об этом храме. И да, я понимаю ваши сомнения, но хочу заверить, что Храм не желает зла вашим сестрам.

– А чего желает?

Руку Даглас отпустил.

А ведь его предупреждали. Персиваль, зараза этакая, как в воду глядел. И до чего же не хватает… пусть и бесит Персиваль несказанно, но он бы сообразил, что ответить этой…

– Матушка-настоятельница Севилла, – матушка оказалась рядом и посмотрела на женщину с восторгом. – Оказала честь сопроводить меня в этом тяжелом путешествии. И я бы не справилась одна…

Уж не из-за появления ли матушки-настоятельницы Уильям Фицджеральд Скотт и предложил помощь?

– Присядем? – предложила матушка Севилла.

Хотя какая она матушка…

– А вы не в форме, – ляпнул Даглас.

– Мы же не армия все-таки. Многое, конечно, зависит от монастыря, есть те, устав которых предписывает постоянное ношение рясы. Но мы не считаем, что одежда как-либо сказывается на внутренней вере. А путешествовать всяко проще так.

Пальчики тронули крест.

А ведь лицо ровное и гладкое. Кожа белоснежна, глаза блестят. И морщин нет, что тоже не само собой. Все-таки придворная жизнь многому учит. В частности не верить в совершенство естественной красоты, особенно, когда оно слишком совершенно. Над этой кожей и блеском глаз, и идеальной линией брови, аккурат по нынешней моде, работали целители.

И перстень на мизинчике знакомый. Подобный продавали придворные мастера красоты, и стоило колечко… в общем, еще более неприлично, чем несчастный шелк.

– Я рада, что вы столь отзывчивы. Мужчина должен защищать слабых, это его долг… и безусловно, ваш гнев понятен. Ваш брат оступился, как и ваша матушка, но кто не без греха? – голос у тэры Севиллы журчит ручьем, вот только от журчания этого шерсть на загривке встает дыбом. – И Спаситель говорил, что высшая доблесть не в победе над врагом, но в прощении…

– Боюсь, мне еще далеко до Спасителя.

Смеется.

А матушка, ахнув, прижимает руки к груди.

– Я понимаю, что в вашем представлении монастырь – это некое место за высокими стенами, где бедных девушек держат в строгости, морят голодом и заставляют молиться…

– Не так?

– Молитва из-под палки – это просто слова, выброшенные на ветер. И нет… стены, конечно, имеются. Они были построены давно, во времена куда более смутные, когда мир окружающий был неспокоен. И эти стены защищали не только сестер-монахинь, но и всех, кто искал укрытия. Не раз и не два спасали они от набегов танерийцев. Подвалы у нас тоже имеются. Глубокие и темные. По осени они заполняются зерном, которое становится хлебом. И этот хлеб тоже спасение… он защита от голода. А еще у нас есть библиотека, основанная сотни лет тому. И за эти сотни лет ставшая крупнейшей в королевстве. В ней хранится множество уникальных трактатов, которых нет даже в Королевской.

– Почему?

Она моргнула, и тень раздражения промелькнула в темных озерах глаз.

– Простите, я не поняла вашего вопроса. Потому, что храмы издревле были хранителями сокровищницы знаний.

– Это очень хорошо, – кивнул Даглас. – Хранить знания – это важно. И почетно. Но почему бы не поделиться сохраненным? Скажем, с той же Королевской библиотекой. Или с университетской?

И снова эта тень. И раздражение уже явное. Не привыкла она к таким вопросам.

– Дагги, да что ты такое говоришь! Это же храм… храму – храмово!

– Именно, – тэра Севилла улыбнулась матушке. – Храм давно живет по своим законам. В нашем вот девочки учатся.

– Чему?

– Многому. И нет, не только тому, как вести хозяйство, что, конечно, важно… Мы помогаем раскрываться талантам. Не важно, талант ли это к музыке или математике, к строительству, поэзии, рисованию… наши сестры создают удивительные вещи.

– Сестры? Вы их учите и заставляете принимать постриг.

– Нет, что вы… я же говорила, что молитвы из-под палки пусты. Мы просто показываем свой мир. Спокойный. Безопасный. Такой, в котором никто не отдаст дитя престарелому мужчине на потеху…

– П-позвольте…

Под взглядом монахини поверенный заткнулся.

– Где нет места бедности и голоду, зависимости от желаний другого человека. Нет места разврату, похоти, но есть – честному труду. И каждый найдет работу по способностям…

– Главное, чтобы способности были, – сказал Даглас. – И вы хотите забрать моих сестер.

– Я не хочу, – спокойно ответила монахиня. – Я их заберу. Договор о передаче опеки подписан и заверен.

– Подтверждаю, – поверенный кивнул. – Но хочу заметить, что интересы моего…

– Доверителя будут учтены, – тэра Севилла не сочла нужным быть вежливой. – Как и интересы вашей сестры. Замужество старшей девочки будет отложено до достижения ею возраста шестнадцати лет. Храм не нарушает закон.

– А младшей?

– Мы сделаем всё возможное, чтобы обе сестры нашли своё место в жизни…

И усмешка.

Такая ласковая-ласковая, от которой всё внутри переворачивается.

– Дагги, у тебя глаза желтым светятся!

– Это от счастья, – голос сделался низким, рычащим. – Что ж… кто я такой, чтобы противиться воле храма.

– Рада, что вы всё правильно поняли.

Интересно, а вот если не в сапоги? Если в туфли? В туфли, гадить, конечно, неудобно… и за мысли такие должно бы стыдно быть. Но стыдно не было. Скорее уж тянуло задуматься и попробовать.

– Итак, осталось понять, где девочки.

– Там, – Даглас махнул рукой, чувствуя, как кольцо вокруг сердца разжимается. – В поместье Каэр… я вас даже проводить готов. Только…

Сложно улыбаться, когда во рту клыки.

– Боюсь, они не согласятся передать вам девочек.

– Не мне. Храму, – уточнила тэра Севилла.

– Тем более… некроманты храм как-то вот традиционно недолюбливают, что ли…

Глава 25

Глава 25 В которой имеет место альтернативная медицина

Девушка всегда любила состязания с быками. Тем более в Мадрид после гастролей приехал известнейший тореро Альберто со своими дрессированными быками.

Об альтернативных видах спорта

Ворон раздраженно каркнул и, сверкнув алым глазом, вытянул лапу, позволяя закрепить послание. Потом потоптался, словно и вправду привыкал к ощущениям, огладил тяжелым клювом перья и оттолкнулся-таки от парапета. Черные крылья его хлопнули, поднимая птичье тело ввысь.

– И что теперь? – шёпотом спросил Орик, проводив птицу взглядом.

– Теперь – ждать, – Ликий весьма надеялся, что ожидание это затянется. Пока к ним и вправду отнеслись как к гостям, пусть и незваным, но что будет, когда ворон вернется?

Каков будет ответ?

Согласится ли хан заплатить выкуп за сына? И станет ли вовсе говорить с чужаками? Или, зная об опасном даре мальчишки, просто воспользуется ситуацией?

А если так, то что делать Ликию?

Нет, ученика он не бросит, это само собой разумеется. Однако хватит ли у него лошадей, чтобы выкупить и мальчишку? Или не лошадей? А чего? Что он может предложить этим людям за жизнь Орика?

– Теперь мы отужинаем, а потом займемся вашим обучением, – сказала светловолосая женщина, которую окутывала нежная вуаль силы.

Темной.

Нет, женщина не была некромантом, но, пожалуй, некроманты представлялись Ликию куда менее опасными, чем атара-аша, темная ведьма.

– Прошу простить меня за дерзость и излишнее любопытство, если вопрос мой покажется оскорбительным. Я не выражаю недоверие, но лишь беспокоюсь… – Ликий старательно подбирал слова, и давалось это тяжко. А женщина слушала.

Вот ведь.

С виду – солнечник, хрупкий цветок на тонком стебелёчке, который первым поднимается по-над выстывшей за зиму степью. И разворачивается лепестки навстречу солнцу, ловит его стылый ранний свет да и наполняет им землю.

Но это с виду.

– Правильно ли я понял, что вы желаете научить Орика некромантии? – Ликий поклонился, поскольку перед атара-аша не зазорно и спину согнуть.

– Не буду врать, что желаю. И что могу, – на атара-аша, говорящей с миром, было простое платье, правда из текучего драгоценного шелка, расшитого золотой нитью. И золотое шитье это переливалось, мерцало, но только оно. На руках её не звенели браслеты, а шею не украшали драгоценные ожерелья. Впрочем, ей оно и не нужно было – Я все-таки не некромант. Но основы объяснить, думаю, получится.

– Благодарю, госпожа, – Орик искоса глянул на Ликия и тоже поклонился. – Я буду стараться.

– Необученный некромант опасен, как для себя, так и для окружающих. Кроме того, мне очень хочется проверить одну мысль… могу ли я просить вас, господин Ликий, присутствовать? Возможно, мне понадобится и ваша помощь.

Просить?

Ей достаточно сказать слово.

– Я готов помочь всем, что в моих силах, – Ликий разогнул спину.

Правда, он совершенно не представлял, что именно потребуется. Ну не кровь же его нужна… и не сердце… это все детские сказки, которые сочиняют, чтобы дети в степь не убегали.

Мол, где-то там, далеко, за горизонтом, стоит посеред поля хижина, из черепов человеческих да конских сложенная. А на пороге сидит дева красоты невиданной, чешет волосы гребнем костяным и песню поет. А у ног её лежат травяные волки.

Махнет девица рукой, плеснет из широкого рукава силы щедро, и полетят волки, нырнут в море высыхающей травы да растворятся в ней, чтобы на след встать. Не всякий им подойдёт.

Побоятся волки нападать на сильного мужчину.

Да и женщину здоровую стороной обойдут.

Старики со старухами им так же не особо нужны, а вот если встретиться дитя малое, которое из дому сбежало, то и закружат, запляшут волной, от мира отсекая. Убаюкают шелестом, усыпят ароматами травяными, а как прикорнет дитя, выскочат, закинут на спину и унесут к атара-аша…

Ликий уже не ребенок.

И она…

Правда, и другие сказки были. Где останавливался добрый молодец перед одиноким шатром, а из него выходила дева, подносила чашу студёной воды, которая оказывалась вовсе не водой.

Разные…

В иных и про котел сказывалось, что над очагом стоит, и про варево, и про кости человеческие да зубы острые… чушь, конечно, но все истории сходились, что лучше с атара-аша не спорить. А если потребует чего, то исполнить.

– Тогда не будем откладывать… – требовать эта не спешила, но спокойно повернулась спиной. И черный зверь, что привычно вился рядом, поспешил прижаться к её ноге, голову запрокинул, норовя взгляд поймать. А тяжелый хвост его качнулся из стороны в сторону.

– Наставник, – шепот Орика был едва ли громче его дыхания. – Я же правильно понял, она – атара-аша? А я думал, что они только в сказках встречаются…

– Не только.

– А правда, что они людей едят?

– Не думаю. Всё-таки сказки – это сказки, но… – Ликий посмотрел в спину женщины, которая ушла далеко, но не спешила оборачиваться. – Будь с ней вежлив. Да и в принципе…

Потому что рано или поздно, но ворон вернется.

И принесет письмо.

И что будет в этом письме? И как изменится после ответа их судьба… Ликий не знал.

Кирий лежал на железном столе, нагой, привязанный за руки и ноги. Кожа его лоснилась от пота, и свет растекался по ней, словно масло.

Орик сглотнул.

Да и Ликий… выглядело так, что те самые дурные сказки сами собой в голову полезли.

– Что с ним, госпожа? – спросил он вежливо, надеясь, что голос его звучит достаточно ровно.

Кирий определенно был жив. Грудь его вздымалась, а на шее нитью натянулась кровяная жила. И если присмотреться, то жила эта подрагивала, часто, мелко.

– Он спит, – сказала атара-аша, которая сменила светлое платье на темное, а поверх него и фартук примерила. В таком удобно туши разделывать, чтобы одежда не замаралась. Но не будет же она в самом-то деле… или будет?

– Его погрузили в глубокий целительский сон, поэтому боли он испытывать не должен. Но когда речь идет об измененных, никогда нельзя знать наверняка. Поэтому… – атара-аша тронула широкую полосу кожи, что протянулась от запястья к краю стола. – Мне нужно знать, как давно он начал меняться? Что принимал? Как часто? Подойди, мальчик.

Орик сделал шаг к столу и сглотнул. Взгляд его был направлен на лежащего Кирия, и в этом взгляде читался ужас. Кажется, Орик решил, что его сейчас заставят разделывать человека.

Атара-аша повернула голову Кирия на бок.

Анхен.

Её зовут Анхен.

Так она сказала. И у неё смех похож на перезвон серебряных подвесок, которые так любит старшая жена Ликия. Ей по положению золото носить надобно да с каменьями, а она вот все одно достает старое ожерелье, поднесенное Ликием на свадьбу. И подвески перебирает, и те сталкиваются друг с другом, перезваниваются.

Услышит ли Ликий этот перезвон снова?

– Чувствуешь? – спросила атара-аша Орика. И тот застыл, боясь выдохнуть. – Прикоснись к нему. Закрой глаза. Осторожно выпусти силу, только немного…

Бледные пальцы потянулись к Кирию и коснулись его груди. И почти сразу тот выгнулся, захрипел, а атара-аша резко убрала руку Орика.

– Каплю… силы в тебе много, но надо учиться управлять ею. Что ты ощутил?

– Не знаю… странное. Как будто он грязный. Точнее… даже есть просто грязь, она… обыкновенная? Все мажутся. Такую легко смыть. А тут… как будто гнилое, злое. Внутри. И эта грязь пропитала все его тело. Он… он вымазался изнутри?

А вот теперь Орик удивился.

– Он пил кровь демонов и, возможно, ел их плоть. А демоны чужды нашему миру, – сказала атара-аша Анхен. – Кровь их, конечно, используют, как и некоторые другие части… точнее использовали прежде. Ныне же подобные ингредиенты редки. Да и зелья на их основе… скажем так, весьма своеобразные. Но о зельях тебе думать рано. Итак, теперь повторим. Вдохни. Выдохни. Почувствуй силу.

– Она… неспокойна.

– Так и должно быть, – кивнула атара-аша Анхен. – Она чувствует демона, точнее то, что может стать демоном.

– Простите, уважаемая, – Ликий поклонился. – Я знал этого человека. Прежде.

– Человека – верю, – атара-аша не разгневалась. – Ты можешь приблизится.

Её руки легли на виски Кирия, и тот засипел. Губы приоткрылись и в черной расщелине рта блеснули зубы. Черные же, они должны были быть не видны, но в то же время Ликий видел их отчетливо. Они казались яркими, будто вырезанными из драгоценного камня. Между верхними и нижними протянулись тонкие нити слюны.

– Когда он начал принимать зелье? – атара-аша поворачивала голову вправо и влево, при этом наклонилась ниже, разглядывая что-то, лишь ей понятное.

– Не знаю, госпожа, – Ликий покачал головой. – Он был охотником, как и я. Но после войны мы оставили промысел.

Взгляд её, брошенный на Ликия, был ясен. И по нему не понятно, что думает эта женщина.

Разозлится?

Она ведь поняла, о каком промысле идёт речь.

– Я занялся делами семейными. Знаю, что и Кирий пробовал. У него были земли. И лошади. Он женился, а потом снова… его знали, как хорошего воина.

Орик вытянул руку и осторожно, с опаской, коснулся груди лежащего. Рука чуть подрагивала, но убирать её Орик не спешил. И выражение лица стало таким, упрямым.

За спиной скрипнула, приоткрываясь, дверь, но Орик не обернулся.

– Его шатры и ныне полны золота и серебра… а не так давно он взял новую жену, четвертую…

– А у вас можно четыре? – Фреда протиснулась в щель. – Тетушка Анхен, а можно и я посмотрю? Я никогда демонов не видела!

– Это не совсем демон, – атара-аша улыбнулась, но почудилось, что печально. – Что бы кто ни говорил, из человека полноценного демона не выйдет. Тем паче высшего… впрочем, когда и кого это останавливало?

Кирий дернул рукой.

– Но и человеком его назвать уже нельзя. Во времена древние подобных именовали формор. Это можно перевести, как одержимый.

Кирий захрипел и рот его раскрылся шире.

– Но я поневоле прервала твой рассказ, уважаемый Ликий, – атара-аша взяла девочку за руку и сама положила тонкую её ладонь на уродливую какую-то искривившуюся руку Кирия. – И если ты сочтешь нужным, удовлетвори любопытство этой юной особы. А ты, Фреда, постарайся ощутить в теле эту чуждую силу.

– Да чего там стараться? Она ж вон… ну, так есть. И… ага, а тут, смотрите, у него вся печенка как на дырах!

Палец девочки ткнул в бок Кирия и тот даже во сне дернулся.

– Дорогая, тебе все-таки нужно избавляться от привычки пробовать пациентов на прочность.

– Я… но печень же!

– Думаешь, от этого тычка она станет здоровее?

Девочка насупилась, и Ликий с трудом сдержал улыбку. И отвлекая дитя, заговорил:

– Мужчина может иметь столько жен, сколько в состоянии содержать, – произнёс он мягко. – Когда-то давно жизнь в степи была полна опасностей. И многие мужчины гибли, порой совсем юными. А женщины оставались одиноки. Иные же, которые находили себе мужей, тоже жили тяжело, потому как хорошая жена – это не только услада для глаз, но и крепкая рука, которая держит вожжи хозяйства, пока муж ушел в поход. А одной разве успеть? И за детьми смотреть, и за табунами… да и всякое случалось. Бывало, что враги узнавали, что мужчин в улусе нет, налетали, грабили и жгли… разве одинокая женщина дала бы им отпор? А когда жен несколько, то и каждая найдет себе занятие по силам. Одна следит за табунами и отарами, другая – детей растит. Третья, если силой наделена, земли стережет да защищает…

Кирий завозился, заметался, кажется, попытался открыть глаза, но был остановлен тычком меж глаз.