Текст книги "О бессмертных тенях (ЛП)"

Автор книги: К. М. Моронова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

6

ТЕРРА

НАВАСИК

Какого черта в моей постели развалился этот до неприличия привлекательный мужчина?

Пульс мгновенно подскакивает, и я до боли прикусываю губу, чтобы заглушить рвущийся из горла крик. Глаза Элиаса закрыты, красивые длинные темные ресницы касаются щек. Пряди его белых волос живописно рассыпались по лбу, пока он глубоко и размеренно дышит, погруженный в свои сны.

В голове проносится миллиард мыслей одновременно. Как мы здесь оказались? Последнее, что я помню – как мы шли через лес, чтобы вернуться сюда. Где моя семья? Неужели Финн уже уехал? Что это за вспышка была вчера над городом? Стоп… По порядку. Решай проблемы по мере их поступления.

Я заставляю себя сделать глубокий вдох и кошусь на Элиаса. Он же абсолютный психопат – невменяемый какого-то запредельного уровня. Я медленно, стараясь не разбудить его, сползаю с кровати и осторожно опускаю ноги на пол.

Выдыхаю с облегчением: он всё еще спит. Когда я провожу пальцами по дыре на своей рубашке, по спине пробегает ощутимый озноб – я слишком хорошо помню холодный укус его лезвия. Он ведь реально собирался прикончить меня там, в лесу.

Кровь шумит в ушах, а в памяти жутким эхом отдаются слова Элиаса: «Теперь ты такая же, как я».

Значит, это не было сном. Я разглядываю свои испачканные бурой кровью ладони – прямое доказательство того, что прошлым вечером я истекала кровью. Я опускаю плечи, пытаясь переварить случившееся, но, честно говоря, в голове это упрямо не укладывается.

Я поднимаюсь и подхожу к окну. Стекло выбито, и из проема тянет сквозняком, который приносит с собой тошнотворный запах. Я брезгливо морщу нос от этого гнилостного смрада. Я уверена, что только одна вещь в мире может оставлять после себя такой удушливый, выворачивающий наизнанку запах. Горелая плоть.

С неба хлопьями сыплется пепел, а весь задний двор усыпан обгоревшими обломками. Я сжимаю ткань рубашки в кулаке прямо напротив сердца, ожидая, что меня вот-вот накроет лавиной отчаяния, но… мне лишь слегка не по себе. Как будто… как будто эта тварь внутри меня притупляет весь тот страх и ужас, которые я должна сейчас испытывать.

– Ты проснулась.

Я вздрагиваю от звука его низкого голоса. Нерешительно оборачиваюсь и вижу, что он наблюдает за мной сонными, затуманенными глазами. Растрепанные белые волосы небрежно падают на лоб. Он выглядит так гармонично, словно валяется в собственной постели.

– Почему ты в моей кровати?

Без понятия, почему из всех сотен вопросов в моей голове я озвучиваю именно этот. Мне вообще-то следовало спросить, куда делись мои воспоминания о том, как мы сюда добирались.

Он сохраняет абсолютно бесстрастное выражение лица, изучая меня взглядом:

– Ты проспала двое суток, дорогуша, ты в курсе?

Я злобно зыркаю на него и сжимаю кулаки:

– Не называй меня так. Меня зовут Терра. И очевидно, я была не в курсе, если только что открыла глаза. – В его глазах проскакивает искорка веселья. Двое суток? Я была в отключке два дня? – Где мои родители? – Я неловко переминаюсь с ноги на ногу и кошусь на дверь спальни. На самом деле, я не уверена, что действительно хочу знать ответ…

Элиас медленно садится на постели и потягивается. На нем всё та же фернестийская экипировка. Этот ублюдок реально устроился тут с полным комфортом, и от этого мне становится еще паршивее, потому что моя мама ни за что на свете не позволила бы ему остаться. Я прикусываю щеку изнутри и делаю шаг к двери. Мне нужно лично убедиться, что все в порядке.

Стоит моей руке лечь на дверную ручку, как ладонь Элиаса накрывает мою. Его грудь обжигает мне спину, и у меня вырывается испуганный вздох, когда он наклоняется и шепчет мне прямо в ухо:

– Я бы не советовал тебе туда выходить.

Внутри всё обрывается.

– Почему?

Он разворачивает меня и прижимает спиной к двери, уперев ладони по обе стороны от моей головы. Мы соприкасаемся грудью, а наши носы разделяет какое-то жалкое мгновение.

– Они мертвы.

Его голос звучит настолько обыденно, словно сообщать о чьей-то кончине для него – привычное ежедневное занятие. Как будто моих родителей никогда не существовало, а мои чувства по этому поводу не имеют вообще никакого значения.

Слезы застилают глаза, и я с силой толкаю его в грудь, заставляя отступить. Он лишь слегка наклоняет голову набок, абсолютно невозмутимый, и пристально наблюдает за мной, словно ему дико интересна моя реакция. У этого ублюдка вообще когда-нибудь была семья? Он ведет себя как паразит, пытающийся высосать мои эмоции.

– Пошел ты нахуй, – рычу я ему в лицо.

Даже если это правда… он жестокая тварь. Мог бы и не говорить об этом… вот так.

На его губах играет едва заметная улыбка. Никогда в жизни мне так сильно не хотелось кого-нибудь убить.

Я разворачиваюсь и рывком распахиваю дверь, плевав на все его предупреждения, и шагаю в то, что еще пару дней назад было нашей гостиной. Было.

От жуткого смрада перехватывает дыхание, в горле начинает невыносимо саднить. В комнате царит полумрак, но я всё же различаю очертания мебели. Кое-как пробираюсь через комнату, чтобы распахнуть шторы, но мои пальцы вместо ткани натыкаются прямо на стекло.

Я всматриваюсь в окно и с ужасом понимаю, что этот темный плотный налет покрывает его с уличной стороны. Мысли начинают лихорадочно путаться. Жуткое предчувствие сдавливает грудь, когда Элиас открывает входную дверь, и в гостиную врывается поток резкого света. Он уже при полном параде в своей форме: черная тактическая экипировка, бронежилет под курткой, тяжелые армейские ботинки. Моя челюсть начинает мелко дрожать, когда я замечаю густую, бесформенную жижу, в которой он стоит.

Я, блядь, дышать не могу.

Заметив мой взгляд, он тоже опускает глаза вниз:

– А, ну да. Это определенно кто-то был.

Ноги сами несут меня мимо Элиаса, наружу – в мир, который я больше не узнаю.

Черный пепел сыплется из хмурого серого неба. Сажа кружится в воздухе, зловеще оседая на грязный, испорченный снег. Запах гари и гниения бьет в нос, вызывая рвотные позывы. Этот пепел покрывает абсолютно всё. Дома всё еще дымятся под грудами почерневших досок и обломков. И по всей улице виднеются бесформенные бугры… кучи, своими очертаниями так сильно напоминающие людей.

Дома наших соседей, Нельсенов, больше нет. На его месте осталась только чугунная ванна – единственное, что уцелело. Похоже, огонь сожрал почти все дома на нашей улице.

Я перевожу взгляд на окно гостиной, пытаясь понять, что именно загораживает свет. Стекло сплошь залеплено бурым багровым месивом – будто кто-то плеснул в него целое ведро кровавого фарша.

Сердце замирает, и дикий, леденящий ужас сковывает тело. Эта картина с пугающей точностью передает то, через какой ад пришлось пройти жителям Навасика… через что пришлось пройти моей семье.

Я разворачиваюсь, бегу в ванную и включаю душ, выкрутив кран на максимум, чтобы пошла самая горячая вода. Я будто сама горю изнутри, облепленная их пеплом. Стягиваю с себя одежду и начинаю остервенело тереть кожу мылом, но всё равно продолжаю это чувствовать. Смерть буквально висит в воздухе вокруг меня. Мама, папа, Эдгар… Финн. Все они… Хоть кто-нибудь вообще выжил?

Элиас заходит вслед за мной в ванную и бесцеремонно запрыгивает на тумбу у раковины; с его тяжелых ботинок на пол капает красная жижа. Его глаза жадно сканируют мое обнаженное тело, задерживаясь на груди. Мне даже плевать, я даже не пытаюсь прикрыться. Моей коже просто жизненно необходимо стать чистой. Я чувствую себя оскверненной.

Но у меня нет тех эмоций, которые я должна сейчас испытывать. Мне не грустно. Я чувствую тревогу за Эдгара и Финна, но в моем сердце нет абсолютно ничего по поводу гибели родителей… Это неправильно. Это не я. Это не по-человечески.

Я стою под душем и позволяю потокам воды заливать мне лоб, кажется, целую вечность. Вода постепенно остывает, становится ледяной, но мне кажется, это единственное правильное решение – терпеть это пробирающее до костей онемение. Как мне может быть всё равно? Словно кто-то безжалостно выдрал все эмоции из моей души.

В конце концов Элиас соскальзывает с тумбы, перекрывает кран и набрасывает мне на голову полотенце, не отрывая от меня своих пустых серых глаз. Я даже не двигаюсь, чтобы вытереться, – просто глубоко вдыхаю и тупо уставляюсь на напольную плитку.

Если он сам прошел через нечто подобное, то я могу понять его эту безэмоциональную, бессердечную натуру. Из него вылепили монстра, и я до усрачки боюсь, что со мной сейчас происходит то же самое. Стены моей души каменеют, скованные тьмой поселившейся внутри Тени. Я выхожу из душевой кабины и сажусь прямо на коврик; полотенце так и висит у меня на шее.

Он опускается на корточки передо мной, так что его серые глаза оказываются на одном уровне с моими.

– Полегчало?

Я хмурюсь, потому что… да. Физически я чувствую себя абсолютно нормально в отношении всего этого кошмара, и сама эта мысль пугает меня до глубины души. Меня донимает тот факт, что единственное, что меня по-настоящему выбило из колеи – это пепел мертвецов на моей коже. Я нахожусь в двадцати футах от останков собственных родителей, весь мой родной город стерт с лица земли, а внутри – звенящая пустота.

– Я чувствую себя… нормально. – Я поднимаю руку к груди и прижимаю ладонь к сердцу, почти сомневаясь, на месте ли оно еще.

Элиас слегка наклоняет голову набок, и его брови едва заметно сдвигаются к переносице. Затем он перехватывает полотенце у меня на шее и начинает бережно вытирать мои волосы.

Мои щеки обдает жаром. Никто не вытирал мне волосы вот так, по-особому заботливо, с самого детства.

– Потому что теперь в тебе живет Тень Бессмертных, дорогуша. Как и во мне. Твоя, похоже, очень похожа на мою. Она сожрала твою первую травму, чтобы сохранить разум своего носителя в норме. Дальше тебе придется самой решать, что именно ей отдавать, но послушай моего совета, малая: лучше позволяй ей забирать всё плохое.

Я ловлю себя на том, что неотрывно смотрю на его резко очерченную челюсть и бледную кожу. Он чертовски красив и серьезен. От него веет ледяной неприступностью, но сейчас, со мной, он ведет себя так мягко…

– Позволять ей забирать… всё плохое? Я могу это контролировать?

Я трясу головой, пытаясь прийти в себя, но сердце отчаянно воюет с рассудком. Мысль о том, что прежние чувства стерты, меня совсем не пугает, но ведь и та глубокая, разрывающая боль в груди, которую оставил после себя Финн, тоже исчезла. Я ненавидела ту тяжесть, на которую он меня обрек, но это была моя боль, и я имела на нее право. А что, если я хотела оставить эти плохие вещи себе?

Элиас подается вперед и прижимается своим лбом к моему. Мои глаза округляются, а в груди всё так и замирает.

– Да, можешь. Мы такие, какие есть… К тому же ты потеряла не всех.

Я слегка отстраняюсь, чтобы отчетливо видеть его глаза, и внутри мощной волной поднимается надежда.

Эдгар.

– Что ты имеешь в виду?

– Зрелые души слишком… просрочены для единения. Они не способны слиться с Тенями, поэтому они плавятся и сгорают. Но молодые души – те, что еще не сформировались окончательно, – могут соединиться со своей предначертанной Тенью. Как это произошло с тобой.

Губы сами собой растягиваются в улыбке, за которую мне, где-то на периферии сознания, очень хотелось бы почувствовать вину, но не получается.

– Значит, мой брат и Финн… они живы?

Он наклоняет голову, совсем как любопытный пес:

– Они твоего возраста?

Я киваю.

– Тогда, скорее всего, да.

Он поднимается и протягивает мне руку. Я принимаю ее и встаю вслед за ним.

– Мы, вероятно, найдем их в Алкроузе – туда мы сгоняем большую часть новообращенных Теней. Но сначала мне нужно сделать одну остановку в Баркове.

Элиас притягивает меня к себе и заключает в объятия, а я толком даже не знаю, как реагировать. Большую часть времени он не разговаривает со мной и не смотрит с теплотой, но его тело так и стремится к ласке. Он вообще понимает, что делает?

Я на мгновение прикрываю глаза. Эти объятия чертовски приятны. Ощущение дома, тепла и какой-то правильности разливается по телу – то самое чувство, которое, как я думала, мне мог подарить только Финн.

Я упираюсь ладонями в грудь Элиаса, и он хмурится, когда я отталкиваю его от себя.

– В Баркову? – переспрашиваю я.

Отец Финна – военный командир оттуда, так что, возможно, я найду там самого Финна. Это может сыграть мне на руку. Вот только я ни за что на свете не попрусь в столицу в компании фернестийца. Нас пристрелят еще на подходе к воротам.

– Что? – Он пытается снова притянуть меня к себе, но я ухожу от его рук.

– Ты фернестиец. Вы – причина всего этого дерьма, так что они не станут колебаться и убьют нас на месте.

Я проскальзываю мимо него в свою комнату, чтобы переодеться в чистые черные джинсы и черный пуловер.

Он идет за мной и усаживается на кровать, продолжая изучать взглядом мои черты.

– Ты ведь понимаешь, что обратно тебя не примут? Даже если ты каким-то образом сбежишь от меня, в своем человеческом мире ты больше никогда не будешь желанной гостьей, – бормочет он, упираясь локтями в колени и лениво подпирая подбородок ладонью, пока наблюдает, как я натягиваю белье.

Я закатываю глаза – внутри меня начинает просыпаться какая-то новая, неведомая ранее дерзость. И пускай я знаю, что сейчас должна исходить слезами или дрожать от страха, я этого просто не чувствую.

– Это еще почему?

В его серых глазах мелькает искорка веселья:

– Потому что теперь ты одна из нас. Сколько раз мне нужно это повторить, дорогуша, чтобы до тебя дошло?

Злость вспыхивает в моих венах, но я подавляю её.

– Я не такая, как ты, – бросаю я, хотя в моем голосе уже нет прежней уверенности.

Элиас поднимается и заводит руки за голову, потягиваясь:

– Такая. И мы всё равно едем. Я решил оставить тебя себе, так что выбора у тебя особо нет.

«Оставить себе». Сука. А я-то надеялась, что он уже потерял ко мне интерес.

Он критически оценивает выбранную мною одежду и качает головой. Я удивленно приподнимаю бровь.

– Держи, – говорит он, швыряя в меня брюками и курткой. – Мы полетим на Велисе, так что тебе лучше надеть это.

Я осматриваю вещи. Это буквально точная копия его собственной формы.

– У тебя что, в рюкзаке лежит запасной комплект на случай, если ты прольешь на себя свой рассудок? И что еще за Велис, блядь, такой? – ворчу я, снова начиная раздеваться.

Он застегивает сумку и лишь пожимает плечами:

– Хочешь ты того или нет, теперь ты фернетийка, так что просто натяни это шмотье, дорогуша.

Ну зашибись, моя жизнь официально покатилась по пизде. Я с отвращением разглядываю черную тактическую экипировку, но он перехватывает мой подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть на него.

– Меня зовут Терра, – процеживаю я сквозь зубы. – И ты не ответил, что это за херня – Велис.

В его серых глазах вспыхивают опасные, лукавые огоньки:

– Велис – это моя Тень.

7

ФИНН

ЛАГЕРЬ

Где я, блядь, нахожусь?

Голова трещит так, будто у меня худшее похмелье в жизни. Я поднимаю руку, чтобы защитить глаза от бьющего сверху света, и взгляд тут же натыкается на пальцы – они сплошь покрыты коркой засохшей крови. Как и вся моя одежда.

Сознание возвращается тяжелыми, накатывающими волнами. Проклятье, что вообще произошло? Я касаюсь пальцами потрескавшихся, сухих губ и издаю сиплый стон. Болит абсолютно всё. В воздухе сиротливо и печально вьется чей-то тихий мотив – кто-то неподалеку тихо напевает. Этот звук перемешивается с жуткими, приглушенными стонами и тяжелыми шагами снаружи.

В груди тяжелым водоворотом закручивается боль. У меня просто нет сил вывозить сейчас эти эмоции, когда воспоминания лавиной накрывают разум. Огонь, крики, кровь… мама. Я заставляю себя переключиться на то, что происходит вокруг, – инстинкт выживания берет верх. Отец всегда учил меня сохранять холодную голову в подобные моменты. Но я скорее сдохну, чем скажу ему за это спасибо.

Я упираюсь ладонями в пол и немного проползаю вперед, оценивая обстановку. Я в палатке – свет едва пробивается сквозь коричневую сетку тента. Одеяла прикрывают целые груды тел, испачканных кровью и грязью. И я совсем не уверен, что все, кто здесь лежит, еще живы. Внутри стоит стойкий металлический запах крови, и я готов благодарить всё на свете за то, что сейчас зима – будь это лето, вонь от разлагающихся трупов уже была бы невыносимой.

Твою мать, я сижу прямо на горе мертвецов. Ну или полумертвецов.

Я несколько минут неотрывно наблюдаю за людьми, лежащими рядом со мной, и шумно выдыхаю, когда замечаю, что они дышат. Беззвучно шепчу слова благодарности любым богам или сущностям, которые готовы меня услышать.

Я кривлюсь, когда до меня окончательно доходит всё изящество моего положения, а перед глазами снова вспыхивают картины недавней бойни. Меня передергивает, но я заставляю себя сосредоточиться. Перед тем как отключиться, я отчетливо видел фернестийскую эмблему. Они что, реально прорвались в Хейру? Неужели они настолько конченые твари, чтобы вот так, без разбора, вырезать людей? Монстры… они просто гребаные монстры.

Тихий плач вырывает меня из размышлений. Похоже, доносится откуда-то снаружи. А кто-то всё так же напевает унылую, заунывную песню. В этой мелодии есть что-то такое знакомое, от чего внутри колышется волна ностальгии.

– Эй… есть кто? – шепчу я. Голос звучит сипло и резко. Я тут же хватаюсь за горло от этого звука и последовавшей за ним вспышки боли.

Сука, я точно орал как резаный…

Никто не отвечает, но пение на пару секунд прекращается, а затем возобновляется, будто меня и не слышали. Ну ладно, хрен с тобой, я сам к тебе приползу.

Я морщусь от боли, пробираясь по телам к выходу из палатки. Под моими коленями и ладонями раздаются тихие стоны и бормотание. Господи, как же это жутко.

Наконец я добираюсь до полога и высовываю голову наружу. Слева от меня прямо в грязи сидит какой-то тощий парень. Я невольно вздрагиваю при виде него – он выглядит как гребаный призрак. Его одежда покрыта такими же бурыми пятнами крови, как и моя. Волосы такие же темные, как у меня, а глаза черные, будто вороньи крылья – он либо с западного побережья Хейры, либо из Ламны, что еще дальше за морем. Ламна как раз славится своим черноволосым и черноглазым населением с мертвенно-бледной кожей.

В груди болезненно щемит – моя мать была родом из Ламны. От нее я унаследовал темные волосы, а вот янтарная радужка глаз досталась мне от моего жестокого отца.

Я прищуриваюсь. Редко встретишь уроженцев других континентов так глубоко в Хейре. Это значит только одно: Фернестия уже ударила по западному побережью.

– Привет, – бормочет он абсолютно монотонно, но при этом дружелюбно улыбается. – Я Корвус.

Мои глаза округляются от удивления. Не ожидал, что он окажется таким приветливым. Хотя, надо признать, я всегда думаю о людях худшее – мой личный гребаный косяк.

– Привет… Я Финн, – выдавливаю я.

И какого хера мы так буднично знакомимся, когда вокруг творится черт знает что? Я тщательно взвешиваю каждое слово, прежде чем продолжить:

– Ты знаешь, что вообще происходит? Я только что очнулся и…

– И ты понятия не имеешь, где находишься. – Корвус утыкается подбородком в скрещенные на коленях руки и пристально смотрит на меня.

Я поджимаю губы и хмуро киваю. Корвус опускает взгляд в землю, а затем тихо роняет:

– Я из Хеннистона. Это примерно в пяти днях пути отсюда, у самого западного побережья. Они сбросили Пустоту на Навасик два дня назад. – Корвус снова вскидывает на меня глаза, и в их черноте читается бездонная, неизмеримая боль. – То, что случилось с тобой в Навасике, произошло и в Хеннистоне… Я потерял всех, точно так же, как и ты. Так что я тебя понимаю. Ты дезориентирован и по уши травмирован этим дерьмом.

– Сбросили… Пустоту? – в пересохшем горле встает ком, когда это слово слетает с моих губ.

Вдруг что-то странное содрогается под моей кожей. Неведомое ощущение расползается по костям – словно холодная вода лениво лижет берега моей души. И я отчетливо ловлю себя на мысли, что в собственной голове я больше не один.

– Чтобы устроить Падение Небес, – цедит он сквозь зубы и мрачно хмурится. Готов поспорить, в его голове сейчас прокручиваются те же воспоминания, что и в моей. Яростное оранжевое небо и черные твари, падающие сверху… Облака, закручивающиеся вокруг них, будто небесный свод и впрямь рушился на землю.

– По крайней мере, они сами это так называют, – вздыхает Корвус, разглядывая свои испачканные бурой кровью ладони. Неужели эти твари даже помыться ему не дали? Что за херня.

Я не могу сдержать порыв и тоже опускаю взгляд на собственные руки. Красные пятна будто выжжены на моих ладонях. Кожу на руках мгновенно припорошило мурашками, и меня пробирает ощутимая дрожь. Осознание того, что Хеннистон, главный морской порт западной Хейры, разделил нашу участь, ни разу не облегчает душу.

Почему мы не были готовы? Военные в Баркове – это же элита. Отец должен был с этим разобраться… он должен был защитить нас. Я хмурюсь при одной мысли о нем.

Я тихо выдыхаю и тру ладони одна об другую, пытаясь согнать холод с костяшек пальцев.

– Я отключился после того, как всё произошло… Зачем они это делают? Почему просто не вырезать нас всех? – шепчу я, пока кусты вокруг соседних палаток начинают зловеще шуршать. Это ужасная мысль, но я ничего не могу с собой поделать: может, смерть была бы куда более заманчивым исходом? Я без понятия, как мне дальше жить, когда в памяти вечным клеймом отпечаталось плавящееся тело моей матери.

Жуткое предчувствие проползает по позвоночнику, заставляя волоски на затылке встать дыбом. Опять это гребаное ощущение – что-то внутри меня, прямо под кожей, проявляет к этому парню такой же шкурный интерес, как и я сам. Ладони мгновенно становятся влажными, а от нарастающего дискомфорта перехватывает дыхание.

– Я знаю не намного больше твоего, как мне кажется. Насколько я понял, все выжившие вырубились сразу после атаки. Это всё дело рук фернестийцев… Их герб ни с чем не перепутаешь.

Корвус кивает на эмблемы, нашитые на внешний тент палатки. Золотая вышивка тускло поблескивает, переплетаясь в очертания двух развернутых спиной друг к другу полумесяцев, сквозь которые прорастают ветви с листьями.

Всё это кажется каким-то сюрреализмом. Ты никогда не веришь, что война – это что-то реальное и осязаемое, пока она не постучится в твою собственную дверь. Всё это побоище настолько бессмысленно… это просто неправильно.

– Никогда не думал, что увижу их вживую.

Честно говоря, я с детства слушал рассказы отца об ужасах Фернестии, но в его устах они всегда звучали как гребаные сказки. Не то чтобы я сомневался в их существовании, просто никак не мог представить, что они припрутся сюда.

Я сжимаю кулаки от яростной лавины гнева, затопившей меня изнутри. Кровь на их руках лежит слишком густым слоем… И они заплатят за каждую ебаную каплю.

Корвус понимающе кивает, разглядывая мои дрожащие руки.

– Я тоже так думал, но вот они здесь. И кровь моей семьи – лучшее тому подтверждение. Я… мы – это всё, что от них осталось. Последняя память. Ну, до тех пор, пока мы не начнем забывать, как выглядели их лица.

Только сейчас я замечаю кривые, наспех нацарапанные лица на земле прямо перед ним. Внутри всё болезненно сжимается, но я упрямо стискиваю челюсть, загоняя эмоции поглубже. Я – не забуду.

– Короче, они забрали большинство из тех, кто выжил. Солдаты особо не болтают. Иногда называют какие-то странные имена – думаю, они делят нас на группы, но я пока не раскусил, по какому принципу.

Погодите-ка. Я ведь тоже слышал, как эти ублюдки бормотали какие-то странные названия.

– Прямо перед тем как я отключился, они говорили что-то про Солас и Таури, – шепчу я, замечая, что на территории лагеря становится всё больше людей. Кое-где уже развели костры, обложив бревна неровными кольцами из камней.

Корвус кивает:

– Таури я слышал, а вот Солас пока нет. Трудно собрать всё это воедино, но я случайно подслушал разговор солдат о добыче из вашего города. Говорили, что завтра мы выдвигаемся к Запретному хребту. Думаю, именно там собираются все конвои. – Голос Корвуса становится совсем мрачным. – Но что нас там ждет – хрен его знает.

Я сжимаю губы в узкую линию и кошусь на шуршание в соседних палатках. Корвус указывает пальцем на одну из них, через поляну, футах в ста от нас:

– Я вот в той. Похоже, остальные тоже начинают приходить в себя, так что еще увидимся. – Он слабо улыбается мне и бредет обратно.

– Погоди, – я поднимаюсь на ноги и кладу руку ему на плечо. Он заметно вздрагивает, так что я поспешно убираю ладонь.

– Что?

– Что ты напевал сегодня утром?

– А что? – Он вскидывает бровь, будто мой вопрос кажется ему дико странным.

– Мелодия показалась знакомой… Как называется эта песня?

Корвус хмурится, разворачивается к своей палатке и лишь небрежно машет рукой на прощание:

– Без понятия, чувак. Просто услышал пару дней назад, как кто-то другой её пел. Давай.

Я разочарованно вздыхаю. Песня определенно крутилась в голове, но я никак не могу вспомнить, где слышал её раньше. Провожаю взглядом Корвуса, пока он идет к своей палатке на той стороне поляны.

По лагерю уже вовсю снуют люди. На них черная тактическая экипировка с накинутыми капюшонами, на поясах висят пушки, а лица наполовину скрыты черными масками.

Я пристально наблюдаю за ними, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Они обходят палатку за палаткой. Похоже, расталкивают остальных выживших… Ну, точнее, пленников. Я тихонько проскальзываю обратно в свою палатку и ложусь, пытаясь слиться с остальной массой. Я, блядь, понятия не имею, что будет дальше, но сейчас мне точно нельзя высовываться.

Снаружи раздаются тяжелые шаги. Я вздрагиваю, когда мелкие камешки с шуршанием летят в брезентовую стенку. Шаги замедляются у самого входа, и густой, утробный голос рявкает:

– Подъём, вылупки!

Кто-то глухо стонет, люди вокруг начинают шевелиться, некоторые садятся и трут гудящие головы. И тут до меня доходит, что Терра ведь тоже могла оказаться здесь. В груди всё болезненно сжимается от укола вины. Я понимаю, что сам попал в безвыходное дерьмо, но о ней я должен был подумать в первую очередь. Я судорожно вглядываюсь в поднимающиеся лица, внимательно осматривая каждого в надежде увидеть её красивое лицо, но быстро понимаю: её здесь нет.

И я не могу не почувствовать слабое облегчение – может, ей хотя бы удалось избежать всего этого ада.

Прямо подо мной раздается чей-то тихий плач. Мне паршиво от того, что я сижу прямо на людях, но двинуться мне тупо некуда – палатку набили, сука, до отказа.

– Кому сказано, подъем! Живо.

Полог палатки распахивается, и внутрь вламывается здоровенный мужик. Каблук его перемазанного грязью черного ботинка с ходу впечатывается в тело какого-то несчастного, лежащего у самого входа, начисто выбивая воздух из его легких. Под одеялом отчетливо хрустят кости. Пронзительный, истошный плач мгновенно заполняет палатку, заражая остальных. Я подавляю дикое желание присоединиться к этому хору и силой беру нервы в кулак.

Если отец и вбил в меня что-то намертво, так это умение сохранять холодную голову.

– Заткнулись, вылупки! Все поднялись и на выход, живо, – от его резкого, утробного баса кости содрогаются изнутри.

В руке он держит штурмовую винтовку, небрежно покачивая ей, будто это не смертоносное оружие, а какая-то игрушка. Он задирает подбородок и сканирует копошащиеся тела холодными серыми глазами, словно выискивая кого-то конкретного. Из-за пояса мужчина достает черный кинжал и крепко сжимает его обтянутой плотной черной кожей ладонью.

Кончики пальцев начинает покалывать – у меня нет ни малейшего желания идти первым мимо этого гребаного амбала. Я всё еще кошусь на тело под его сапогом. Тот бедолага точно не в порядке.

Почувствовав на себе чужой взгляд, я вскидываю голову и сталкиваюсь глазами с солдатом. Он смотрит прямо сквозь меня. Кожа мгновенно становится липкой, покрываясь ледяным потом и мурашками. Меня еще никогда в жизни так не парализовало от страха. Солдат прищуривается, глядя на меня своими серыми, абсолютно неестественными глазами. Что с ним сделали? Где его гребаная душа?

Я скрежещу зубами от этой мысли, пока в перегруженный мозг закрадывается следующее подозрение: неужели нас всех пустят на эксперименты? Перекроят и сделают такими же, каким кажется этот ублюдок?

– Хм-м? И кто это у нас тут такой? – Он оскаливается в жуткой ухмылке. Морщинки у его глаз выдают ту больную радость, которую он испытывает, заприметив меня. – А ты у нас особенный, да, маленький вылупок?

Он шагает ко мне и мертвой хваткой вцепляется в мои черные волосы. Кожа на черепе взрывается болью, когда он резко дергает мою голову назад. Я тихо матерюсь сквозь зубы и хватаюсь обеими руками за его предплечье, чтобы просто удержаться на ногах и не рухнуть.

Мужчина шумно втягивает носом запах моих волос. Что за херня?!

– А-ах, – громко выдыхает он, и от его горячего дыхания меня, сука, тошнить начинает.

– О-отпусти меня, урод! – ору я, наотмашь въезжая ему локтем.

Он выпускает мои волосы и заваливается назад. Я на автопилоте отскакиваю, мгновенно вскидывая руки перед собой в защитную стойку. Сильно сомневаюсь, что смогу уложить дурилу таких габаритов, но если придется – я, блядь, сдохну в драке, но не сдамся без боя.

Я вытираю лицо испачканным рукавом и в упор смотрю на солдата. Позади меня раздается еще несколько испуганных вскриков и рыданий. Я изо всех сил стараюсь их игнорировать, но, сука, это чертовски тяжело – не позволить их панике пробраться мне под кожу.

Солдат приподнимается на локтях и выдает утробный, пробирающий до костей хохот, дико скалясь в мою сторону.

– Так и знал, что почуял здесь другую вонь. Хм-м… Интересно только, какого хера они засунули тебя сюда, к этим Таури… – бормочет он скорее сам себе, чем мне. – Короче, шевелите поршнями! – рявкает он снова, поднимаясь на ноги, и шагает к выходу из палатки, нетерпеливо махнув рукой.

– С ним всё в порядке? – тихо спрашивает одна из девчонок в палатке, указывая пальцем на парня, который лежит лицом в грязь у самого входа – того самого, на кого этот ублюдок только что бесцеремонно наступил.

Я всматриваюсь в неподвижное тело на полу. Никаких признаков жизни. Возможно, он уже мертв.

– Кому какая разница? – солдат лишь пожимает плечами. – Оглянись вокруг, дура. Кто не вывез – тот не вывез. – Я перевожу взгляд и замечаю других пленников, застывших на земле: их тела окоченели, а кожа потеряла здоровый цвет. – Всем заткнуться и на выход, строиться. Живо, вылупки! – Его ор эхом разносится по палатке, смешиваясь с морозным воздухом.

Он выходит первым, и остальные испуганной толпой устремляются за ним, выполняя приказ.