Текст книги "О бессмертных тенях (ЛП)"

Автор книги: К. М. Моронова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

2

ТЕРРА

НАВАСИК

Что это, блядь, за звуки? Я тянусь к тумбочке и проверяю часы: четыре утра. Проходит пара мгновений, прежде чем в оконное стекло снова прилетает щелчок. Ох, точно, черт. Я отбрасываю простыни. Я легла спать прямо в «одежде для побега», чтобы быть готовой сразу же, как только появится Финн. В этих черных джинсах и худи на молнии я чувствую себя бойцом спецназа на зачистке. Я выглядываю в окно и вижу Финна, который ждет меня в темноте. Одного его силуэта достаточно, чтобы мое сердце замерло. Это, блядь, происходит на самом деле. Он широко улыбается и поднимает руку в знак приветствия. Он не выглядел таким счастливым уже несколько недель. Мне стоило догадаться, что что-то не так, но какой смысл теперь махать кулаками после драки. Я улыбаюсь ему в ответ и спешу незаметно выскользнуть из дома.

Приоткрыв дверь своей комнаты, я заглядываю в гостиную. Там темно и тихо. Я на цыпочках выхожу из комнаты и медленно прикрываю за собой дверь. Пальцы ног мягко утопают в ковре, пока я обхожу диван. Вешалка забита куртками всей семьи. Вчера вечером я специально положила свою поверх остальных вещей, чтобы забрать ее без лишнего шума. Я обуваю черные ботинки и в последний раз оглядываю свой дом. Я вернусь когда-нибудь. Немного грустно оставлять всё позади, но я знаю, что они всё поймут, когда узнают причину моего побега. Они любят Финна так же сильно, как и я, и я уверена, что они поддержали бы нас, ведь это спасет его. Спасет от его ублюдка-отца.

Я улыбаюсь, но стоит мне потянуться к дверной ручке, как позади меня скрипит половица. От этого жуткого звука по рукам пробегают мурашки. Я оборачиваюсь и вижу темную фигуру, стоящую за диваном. Сука, это Эдгар.

Он выглядит растерянным и немного злым, что, в общем-то, справедливо. Ну еще бы, я стою тут при полном параде посреди ночи с сумкой через плечо. Его приглушенный голос нарушает тишину:

– Терра, ты куда собралась? Он делает шаг ближе, обхватив рукой левое предплечье. Его светло-каштановые волосы падают на лоб, а в изумрудных глазах мелькает понимание и, возможно, даже капля облегчения.

– Финн рассказал тебе про отца, да? – Эдгар ловит мой взгляд.

Я смотрю на брата с сочувствием. Ну конечно он знал. Если кто и мог знать, так это Эдгар. Даже в свои семнадцать он сообразительнее большинства; от него мало что можно скрыть, и он всегда в курсе всех сплетен в городе. Сердце замирает от мысли, что он сейчас сделает.

Может, Эдгару стоит всё рассказать…

– Откуда ты узнал, что я ухожу? И вообще, откуда тебе известно про отца Финна? – шепчу я, прищурившись.

Почему он ничего мне не сказал, если уже всё знал? От этой мысли внутри всё неприятно скручивается. Невольно чувствую себя немного преданной из-за того, что он скрыл от меня такой огромный секрет.

– Тимми Гринвуд, с уроков истории, рассказал, что случайно подслушал разговор матери Финна с директором. Она переводила его медицинскую карту в Баркову, – тихо бормочет он. – Ну а что касается тебя… ты вчера вечером слишком уж радостная ложилась спать, да еще и сумку заранее собрала, вещи и всё такое. Удивительно, как мама с папой ничего не заметили.

Он хмурится, глядя на меня, а я не могу сдержать виноватой улыбки и приподнимаю брови, беззвучно прося прощения.

– Но ты ведь скоро вернешься, да? – Он крепко сжимает мою руку. – Я надеялся, что Финн успеет уехать до того, как за ним вернется отец. Просто… не хотелось бы, чтобы он утаскивал тебя с собой.

Эдгар опускает взгляд. Хоть он и младше меня, сердце у него всегда было огромным.

Слеза катится по моей щеке прежде, чем я успеваю ее смахнуть:

– Обещаю, я вернусь. Не знаю когда, но, пожалуйста, скажи маме и папе, чтобы они не волновались, ладно?

Эдгар выдавливает слабую улыбку и кивает. Он наклоняется, чтобы обнять меня. И когда только этот мелкий засранец успел перерасти меня?

– До скорого тогда.

Я обнимаю его в ответ и зажмуриваюсь. Я обязательно вернусь.

Он отпускает меня и делает шаг назад:

– Я сделаю так, чтобы мама с папой не слишком переживали.

– Знаю. И смотри не меняйся тут без меня, – улыбаюсь я, глядя, как он направляется к своей комнате.

У самой двери он замирает и оборачивается, чтобы посмотреть на меня в последний раз:

– Ты тоже. Я хочу получить обратно свою прежнюю сестру, когда он окажется в безопасности, поняла?

Я поднимаю руку и оттопыриваю мизинец:

– Обещаю – никаких изменений.

Он улыбается и кивает. Я выжидаю, пока не слышу щелчок закрывшейся двери его комнаты, и только тогда даю волю слезам. Мы с Эдгаром всю жизнь были не разлей вода. Это больно, но я знаю, что это не конец – это просто начало наших новых историй.

В гостиной снова воцаряется тишина, и это удушающее чувство в груди только усиливается. Я уже скучаю по дому. Я не хочу уходить… но ради человека, которого люблю больше всего на свете, я сделаю это.

Я выдыхаю с облегчением. Этот разговор мог повернуться в совершенно другое русло. Утерев слезы, я выхожу на улицу, тихо прикрываю за собой дверь и обхожу дом, чтобы встретиться с Финном.

Он стоит лицом к горам, разглядывая их так, словно они – всё, что мы когда-либо знали. Да, в общем-то, так оно и есть. Его руки засунуты в карманы куртки, а черные, как смоль, волосы поблескивают в темноте, слегка колышась от ветра. Он оборачивается, едва под моими ногами хрустит покрытая инеем трава. Сегодня обещают сильный зимний шторм, и, глядя на этот иней и чувствуя пробирающий до костей холод, я впервые в это верю.

Он раскрывает объятия, и я шагаю прямо в них, крепко прижимаясь к нему и вдыхая его янтарный аромат. Вот чем будет пахнуть мой дом до конца жизни.

Он сжимает меня в ответ с той же силой, и в моей груди расцветает миллион разных чувств.

– Ты уверена? – его дыхание обжигает мне затылок.

Я поднимаю на него взгляд и смотрю прямо в глаза:

– Я ни в чем не была так уверена, – говорю я чуть громче, чем собиралась. Но мы же сбегаем! Это ведь волнительно, правда? И страшно, и безумно, но меня буквально распирает от каждой эмоции.

– Тш-ш-ш, – Финн смеется и прикрывает мой рот холодными ладонями. Я тоже не могу сдержать тихого смешка.

– Прости, меня просто всю распирает.

Он беззвучно улыбается еще несколько секунд, а затем его лицо омрачает вина:

– Ты попрощалась со своими?

Я хмурюсь и поднимаю руку, чтобы коснуться его щеки. Он прикрывает глаза и ластится к ладони. Он всегда всё воспринимал глубже, чем я. С виду он кремень, но я люблю ранимое сердце Финна, которое он так тщательно прячет от мира. Такой уж он есть… Ну или, по крайней мере, таким его выковал отец своими побоями.

– В этом не было необходимости, так что нет. В конце концов, это же не прощание навсегда. – Я провожу рукой по его мягким черным волосам. – Это просто «до встречи».

Он несколько раз кивает, прокручивая в голове какие-то свои мысли, и смотрит на меня уже с новой надеждой в глазах.

– Хорошо… Ну, тогда пошли, – говорит он уже веселее, переплетая наши пальцы и пряча наши руки в карман своего пальто. Я улыбаюсь этой нежности. Азарт от того, на что мы решились, захватывает меня целиком.

Мы направляемся на юг. Путь от Навасика до Киты-Тау предстоит неблизкий. Вообще-то, это самый удаленный от Баркова город в Хейре. Если уж бежать от его отца и войны с Фернестией, то нужно убираться как можно дальше на юг.

С неба начинают падать пушистые белые хлопья – первый снег в этом году.

Я протягиваю руку, чтобы поймать несколько снежинок. Одна из них, крупная, опускается прямо на ладонь. Холод обжигает кожу, но я с замиранием сердца смотрю на тающий снег. А что, если мы не доберемся? Что, если отец поймает нас?

– О чем ты думаешь с такой кислой миной? – Финн шутливо толкает меня в бок.

Я вздрагиваю, трясу головой и широко улыбаюсь ему:

– Да просто подумала, какой же мимолетной кажется наша жизнь.

Финн переводит взгляд на небо и задумчиво кивает.

Должно быть, он на взводе – он никогда не бывает таким молчаливым. Хотя, с другой стороны, мы теперь в бегах, так что, возможно, это со мной что-то не так: я слишком легко готова бросить всё, что когда-либо знала.

Через несколько минут молчания мы подходим к последнему жилому кварталу на южной окраине города. Горят всего несколько уличных фонарей, едва освещая уходящие на юг дороги. Снег валит всё сильнее, еще больше ухудшая видимость.

Я едва различаю помятые жалюзи на окнах мистера Моэхеда. Наш преподаватель алхимии – человек далеко не дружелюбный. Если он нас увидит, то сразу же раззвонит родителям. Мы прибавляем шаг, чтобы не попадаться на глаза, хотя любой, кто бодрствует в такую рань, безусловно, сошел с ума.

Лес, окружающий наш город словно вуаль, завораживает. В одну секунду ты стоишь в маленькой деревушке среди коттеджей и булыжных мостовых, а в следующую – уже оказываешься лицом к лицу с двенадцатиметровой стеной из плотно растущих сосен. Темно-зеленые, с ветвями, которые создают под собой свою собственную ночную тьму.

Добравшись до леса, я бросаю взгляд назад. Я еще никогда не видела наш город таким притихшим и мрачным. Но деревья впереди кажутся еще темнее.

Финн оглядывается на меня, и я хмурюсь. Он выглядит испуганным до смерти. На его губах застыла нервная улыбка, а на лбу выступили капли пота. Неужели этот побег дается ему с таким трудом?

Он стискивает зубы, а его глаза наполняются невыносимой мукой.

– Что мы делаем, Терра? – выдыхает он со вздохом, бросая на меня такой обреченный взгляд, от которого мое сердце падает на землю.

Я прищуриваюсь, пытаясь скрыть обиду, но понимаю, что у меня ничего не выходит, когда его нижняя губа начинает дрожать.

У меня было предчувствие, что для него это чересчур. Я имею в виду, отец муштровал его с самого детства. Избивал, издевался морально и уничтожил всё то жизнерадостное, что было в мальчишке, которого я когда-то знала. Конечно, такой побег идет вразрез со всем его существом. Я сжимаю кулаки. Финн не виноват.

– Всё в порядке. Мы не обязаны это делать, если ты сам этого не хочешь. – Я тянусь к его лицу, но он вздрагивает и шарахается от меня. Узел в моей груди затягивается так туго, что я не уверена, могу ли дышать. – Финн… что не так? – Я преданно смотрю на него, отчаянно ожидая ответа.

Он не виноват. Отец сломал его. Он хотел уйти, но… страх, живущий внутри него, всегда будет побеждать всё остальное. Я пытаюсь внушить себе эту мысль, но боль от этого не утихает.

Он хватается за куртку в области сердца, словно этот шаг причиняет ему физическую боль.

– Я хочу уйти. Я хочу быть с тобой, потому что ты – единственное, что когда-либо имело для меня значение. Ты мой, блядь, лучший друг, и я люблю тебя… но я не могу так поступить. Я должен встретиться с ним лицом к лицу.

Я изо всех сил сжимаю кулаки, чтобы руки не дрожали, и силой удерживаю рыдания, застрявшие в самом горле, но слезы всё равно градом катятся по щекам. Он уходит. Отец погубит его – своего единственного сына, – и мое сердце сейчас буквально рвется на куски.

Он тяжело вздыхает:

– Прости, что я дал слабину и подбил тебя сбежать со мной. Всё это так хреново и запутанно… Тебе это было не нужно, да и мне тоже. – Он вытирает лицо рукавом и сурово смотрит на меня сверху вниз. Он кладет руку мне на плечо, и мне никогда в жизни не было так паршиво.

Серьезно, каково это вообще – когда разбивают сердце? Это физически больно? От этого действительно кажется, что ты сейчас сдохнешь? Потому что именно эта херня сейчас разрывает меня на части… Меня тошнит, хочется врезать ему между ног и орать во весь голос в этом лесу, пока кто-нибудь не влепит мне пощечину, чтобы я пришла в себя. Хочется лечь в снег и не вставать, пока холод не заберет эту боль.

Меня уничтожили в одно мгновение. Так вот она какая, любовь?

– Прости… На этом всё, прощай, Терра. – Он еще секунду смотрит мне в глаза, затем убирает руку с моего плеча и идет обратно той же дорогой, которой мы пришли.

С каждым его шагом мое сердце раскалывается еще сильнее. Он выбирает войну, а не нас. Своего отца, а не меня.

– П-подожди! – кричу я ему вслед. – Пожалуйста.

Но это, блядь, бесполезно – он даже не замедляет шаг и ни разу не оборачивается. Даже для того, чтобы напоследок взглянуть на мое лицо.

– Я не хочу прощаться вот так… Финн, пожалуйста.

Мой голос звучит совсем тихо на фоне безмолвного снегопада. Я кусаю губы, провожая его взглядом, пока он не растворяется в ночной темноте. Я остаюсь одна в этой темени перед лицом шепчущего, манящего леса, а холодный воздух обжигает мне щеки. Высокие темные сосны поют свою беззвучную песню, и прежде чем я успеваю сообразить, что мне, сука, делать дальше, ноги сами медленно уводят меня в тень деревьев.

Мой запах смешивается с ароматом хвои, пока я отрешенно бреду вперед – мне нужно проветрить эту гребаную голову. Проведу остаток этого всратого утра на своем склоне. Туда всего пара часов ходьбы, а к обеду я уже спущусь обратно… Как раз хватит времени, чтобы придумать оправдание для родителей.

Я поднимаюсь по тропам, ведущим к моей любимой вершине, и с каждым тяжелым шагом роняю слезы. К черту любовь.

Часы тянутся медленно, пока я не спеша продираюсь сквозь сугробы. В горах снега уже куда больше, чем в Навасике. Я останавливаюсь на поляне и поднимаю взгляд на предрассветное небо – утро уже совсем близко. Несколько птиц срываются с веток и бесшумно взмывают ввысь на фоне звездного моря, оставляя после себя лишь темные силуэты.

Потерянная в своем горе и мыслях о жизни без Финна, я резко возвращаюсь к реальности, когда за спиной хрустит ветка. Я оборачиваюсь, ожидая увидеть максимум белку, но натыкаюсь на мужчину в черной фернестийской тактической экипировке. Волосы белые, как весь мир вокруг, глаза серые и холодные, как тучи над головой.

Сердце замирает, когда он выскакивает из кустов и бросается прямо ко мне. И в следующую секунду я уже бегу, спасая свою гребаную жизнь.

3

ФИНН

НАВАСИК

В моей комнате холодно как в склепе, блядь,

Подбрасывать дрова в камин – одна из моих многочисленных обязанностей, но поскольку я думал, что к этому времени меня уже здесь не будет, я даже не стал заморачиваться.

Я не могу заглушить укол вины, который тяжелым грузом осел в груди. Сука. Но что, блядь, мне оставалось делать? Я не могу позволить своим мечтам о побеге с Террой затмить реальность… Отец вытащил бы нас из-под земли, и я отлично знаю, что бы он со мной сделал. Без понятия, какая участь ждала бы саму Терру, но проверять это я не намерен. Я не позволю, чтобы с ней что-то случилось. Она – единственное светлое пятно во всей моей всратой жизни. И это единственный способ уберечь ее – в этом я уверен железно.

Потрескивающие угли едва тлеют в моей темной, пустой комнате. У меня никогда не было своих вещей, я не из тех детей, кого балуют. У отца жесткие пунктики насчет идеального порядка, а мать просто со всем соглашается… Сложно ее винить, я ведь видел, как он обходится и с ней тоже.

Но что, если бы мне хотелось, чтобы хоть раз кто-то заступился за меня? Что, если бы мне хотелось, чтобы меня защитили, ну хоть один-единственный раз?

Я переворачиваюсь на другой бок и натягиваю комковатое одеяло на голову, оставив только лицо открытым для морозного воздуха, и тяжело вздыхаю. Я уже взрослый, хватит пускать сопли и жалеть себя. Жизнь – дерьмо, и никто тебе не поможет. В Баркове рядом с отцом я выживу только в том случае, если моя голова будет абсолютно трезвой. А моей израненной душе придется до конца дней ютиться по темным углам.

Мысли снова возвращаются к Терре. Я видел, как она на меня посмотрела, видел эту невыносимую боль в ее глазах… Но как бы мне не хотелось сбежать, сделать хотя бы шаг в этот чертов лес вместе с ней, чтобы скрыться от реальности – я не могу. Я такой, блядь, трус, аж самого тошнит.

В памяти всплывает разочарованное лицо отца. Его холодные, покрытые шрамами руки тянутся ко мне из темноты. Я хмурюсь и сжимаю одеяло в кулаках. Этому ублюдку не впервой меня душить. От этих воспоминаний по спине катится пот. Я не могу его разочаровать – пришло время показать ему, каким мужчиной я стал.

Рассвет брезжит после нескольких часов этих терзаний. Я так и не сомкнул глаз. Стоило мне закрыть веки, как перед глазами вставало разбитое лицо Терры – ее изумрудные глаза, буравящие во мне дыры, и мягкие губы, изогнутые в горькой гримасе.

Я думаю о том, чтобы заглянуть к ней, ведь она, скорее всего, тоже не спит. В этот час она всегда на ногах… Но что я скажу? Что я вообще там буду делать? Попрощаюсь по-человечески? Да я из себя ни слова не выдавлю, которое смогло бы облегчить боль хоть кому-то из нас. Я ведь даже не обернулся, когда уходил… Чувство вины снова ворочается в сознании, воюя со всем моим существом, но я заставляю себя спуститься на землю. Это ради ее безопасности. От моего отца не сбежать.

Я сделал свой выбор, и теперь мне с этим жить. Я повторяю себе это снова и снова, пока эта мысль намертво не вбивается в подкорку. Может, такое паршивое прощание даже к лучшему. Псы войны долго не живут. Пусть лучше Терра ненавидит меня, чем ее уничтожит известие о том, что я сдох в какой-нибудь канаве на фернестийской земле.

Внезапно волоски на затылке встают дыбом, а в кровь впрыскивается доза чистого, первобытного страха. Я резко сажусь в постели, убирая темные волосы со лба.

Да… так будет лучше всего.

Я вздрагиваю, когда из кухни доносится злой окрик матери:

– Финн, подъем! Живее, мне нужна твоя помощь!

Я скатываюсь с кровати, швыряю одеяло обратно на матрас и, потягиваясь и зевая на ходу, плетусь в кухню.

Мама гремит поддонами в холодильнике и разворачивается с охапкой овощей в руках. На ее губах так и играет широкая улыбка. Она пытается изображать радость за меня – хотя сама, сука, ненавидит отца не меньше моего. Он жесток с ней, но для меня она неизменно натягивает эту свою фирменную грустную улыбку. Хоть бы кто-нибудь объяснил ей, что мне на хрен не сдалась эта ебаная улыбка – мне нужно было, чтобы она меня защитила.

Когда-нибудь я займу место отца в министерстве обороны, и уж тогда я о ней позабочусь. Она заслуживает гораздо большего, чем волочить лямку в этой дыре. И пускай она всю жизнь потакала его тирании, я всё равно ее люблю – вот ведь сучья ирония судьбы.

Я выдвигаю стул возле барной стойки, сажусь, упираюсь локтем в каменную столешницу и опускаю тяжелую от недосыпа голову на ладонь.

– Финн, ну и вид у тебя – лучше в гроб кладут. Ты вообще спал сегодня? Помоги-ка мне освободить стойку, дорогой, – говорит она, бросая на меня многозначительный взгляд и вываливая гору овощей.

Я саркастически улыбаюсь, сгребаю со столешницы небольшую стопку бумаг и несколько стеклянных банок и переставляю их на обеденный стол. Мама раскладывает овощи: лук, морковь, сельдерей. В процессе она подозрительно прищуривается, глядя на меня:

– Что-то у нас сегодня прохладно с утра, тебе не кажется?

Я прекрасно понимаю, к чему она клонит – догадалась, конечно, что я не поддерживал огонь в камине всю ночь, – и быстро меняю тему:

– Мам, а где картошка? – Я удивленно вскидываю бровь и скрещиваю руки на груди, будто это я в ней разочарован. – Ты разве не собиралась готовить картофельный суп на ужин?

В ее глазах тут же вспыхивает ужас, ведь упаси боги ей забыть о чем-то, как это делают обычные нормальные люди.

– Ох, черт! Финн, не мог бы ты, пожалуйста, сходить…

Я натягиваю куртку еще до того, как она успевает закончить фразу.

– Уже бегу, мам. – Я прикладываю два пальца к виску и вскидываю их в прощальном жесте.

– Спасибо, милый! Давай побыстрее, отец скоро приедет! – кричит она мне вслед.

Я захлопываю дверь, прислоняюсь к ней спиной и тяжело вздыхаю. Меньше всего мне сейчас хочется слушать ее нотации. Это же мой последний день здесь, в конце концов. Почему я не могу просто… побыть в покое?

Небо затянуло тучами, солнце померкло – шторм, похоже, уже на подходе. Я с тоской перевожу взгляд на горы. Терра сейчас, наверное, там, наверху. Меня всегда это в ней восхищало – она вечно что-то ищет в своей голове, живет в океане сказок, будто именно там спрятаны все ответы на жизненные вопросы. Ее гора. Уголок моего рта невольно ползет вверх, когда я представляю, как она протягивает мне руку, вечно пытаясь утянуть за собой в это безумие. Если бы мои кошмары не были такими тяжелыми, я бы пошел за тобой в это море снов.

Я отрываю взгляд от вершин и иду за продуктами.

Воздух в городе сегодня утром по-особенному морозный. Снег валил почти всю ночь, но тепло, струящееся из лавок, и праздничные венки на уличных фонарях создают уютную атмосферу. Запах свежеиспеченного хлеба и сладостей заполняет всё вокруг.

Городская площадь застроена кирпичными зданиями с изящными черными оконными решетками и уже очищенными от увядших цветов клумбами. Каждый день торговцы открывают свои лавки, и сюда стекаются горожане. Выходные – самые ходовые дни, когда семьи собираются вместе на обеды, праздники или вечеринки. В таком маленьком горном городке больше особо и заняться нечем.

Я подхожу к любимому овощному прилавку моей матери. Возле кукурузы столпилось несколько человек, и я краем уха слышу, как дамочки ворчат на ее паршивое качество. Я злобно кошусь на них. Из-за войны времена сейчас тяжелые. Мало кто из торговцев может, как раньше, привозить товары в Хейру из других стран. Радовались бы, блядь, что еда вообще есть.

Я рычу достаточно громко, чтобы они обратили внимание, и одна из кудрявых баб смерила меня оценивающим взглядом с ног до головы. Да и пошла ты нахуй, сука.

Маленькая старушка подходит ко мне и кладет ладонь на мою руку. Ее волосы совсем белые, а вокруг глаз залегли глубокие морщины. Миссис Туллер – одна из немногих престарелых жителей этой чертовой дыры, кто мне реально нравится. Мне всегда доставляло удовольствие перекидываться с ней словечками, обсуждая наглых покупателей и монотонность уходящих лет. Она мудрая, часто делится со мной жизненным опытом и общается на равных, как со взрослым. Каковым я, в общем-то, и являюсь, но не до конца – мне кажется, я не почувствую себя по-настоящему взрослым, пока не начну жить самостоятельно.

Ее маленькие карие глаза-бусинки смотрят на меня с теплотой.

– Финн, мальчик мой. Как поживаешь, дорогой? Что ищешь сегодня? – спрашивает миссис Туллер, ласково похлопывая меня по руке. Она всегда была ко мне добра.

Я улыбаюсь ей в ответ:

– Здравствуйте, миссис Туллер. Весь в делах, как обычно, вы же меня знаете. – Я усмехаюсь, но не уверен, что эта улыбка касается глаз. – Отец сегодня возвращается из Баркова, так что у нас будет приветственный ужин.

Я тру затылок, пытаясь унять вновь вставшие дыбом волоски. У меня язык не поворачивается сказать миссис Туллер, что я уезжаю и больше никогда не вернусь.

Я ведь никому не говорил, кроме Терры. Даже мать, блядь, не знает, что он забирает меня с собой – если бы знала, она бы уже вовсю рыдала и собирала мои вещи, а не пилила меня все утро.

Миссис Туллер подмигивает мне, и ее полное неведение немного возвращает мне душевное равновесие:

– А-а, так значит, твоя мама сегодня приготовит свой знаменитый картофельный суп? – Она смеется, набирая пригоршню крупных картофелин. Я выдавливаю улыбку и киваю. Похоже, весь город в курсе, что она варит этот суп только тогда, когда отец дома. Для меня это варево на вкус как чистый яд, и теперь понятно почему. В его присутствии любая еда покажется гнилью – странно все-таки устроен наш мозг.

Миссис Туллер ставит бумажный пакет на весы, насыпает туда картошку, а затем скручивает верхушку пакета и протягивает его мне.

– Это за мой счет.

У меня округляются глаза от ее щедрости, и я быстро качаю головой, настаивая на оплате:

– Ну уж нет, вы слишком тяжело трудитесь, миссис Туллер. Вы разве не хотите на пенсию? – дразню я её, залезая в карман и вкладывая монеты в её ладонь. Она лишь посмеивается и снова хлопает меня по руке – милая старушка, что с неё взять.

– Никаких уступок тебе не сделать, верно? Ты славный мальчик, Финн. Передай Терре, чтобы тоже заглянула – я не видела её уже пару дней.

Я киваю и машу ей на прощание, пытаясь запомнить эту маленькую овощную лавку во всех деталях и её теплую, всегда приветливую улыбку.

Последние крупицы энергии покидают меня вместе с этим прощальным взмахом руки. Почему общение с людьми так, блядь, изматывает? О предстоящем длинном вечере даже думать не хочется. Фальшивые улыбки и неловкая болтовня за ужином. Интересно, как именно этот ублюдок преподнесет матери новость о том, что мы уезжаем. Я вздыхаю и опускаю плечи, оглядывая площадь, и замечаю своего приятеля Мартина у художественной лавки вместе с родителями.

– Здорово, – я киваю ему.

Я мог бы угрюмо проскользнуть мимо и остаться незамеченным, но стоит сделать усилие и увидеться с ним в последний раз. Если не считать Терру, Мартин – мой единственный друг. Я невольно улыбаюсь, вспомнив, как он спас меня от гнева Терры, когда мне было десять и я сломал её велик. Мы тогда забились под его «секретную базу» – кривой картонный коробок, спрятанный в кустах, – пока Терра носилась по округе, требуя нашей крови.

Мартин оборачивается и машет мне со своей фирменной дурацкой улыбкой. Его каштановые волосы спускаются чуть ниже ушей, причем большая часть кудрей спрятана под кепкой с козырьком. Знакомая щербинка между передними зубами способна поднять настроение кому угодно. Даже его веснушки сегодня выглядят как-то по-особенному жизнерадостно.

– Здорово, Финн! – Мартин так ловко выхватывает бумажный пакет у меня из рук, что, клянусь, из него когда-нибудь выйдет отличный вор. – Чего тут у тебя? – Он заглядывает внутрь, и всё его любопытство мгновенно испаряется при виде картошки. – А-а. Обычные корнеплоды.

Я ухмыляюсь, забирая пакет обратно:

– Это для мамы… Отец сегодня возвращается, – бормочу я, глядя куда угодно, только не ему в глаза.

Я отчетливо улавливаю, как между нами повисает тяжелое, мрачное напряжение. Он провожает мой взгляд, устремленный на бурлящую площадь Навасика, полную смеха и семейных пар.

– Он ведь… не забирает тебя с собой, правда? – тихо спрашивает он.

Сердце сжимается. Никогда в жизни я не чувствовал себя настолько одиноким. Кто, блядь, в здравом уме захочет бросить всё это? Сказать «прощай» тем, кто для тебя дороже всего на свете? Даже если здесь нет ничего особенного, это всё равно мой дом.

Мы какое-то время стоим в горьком молчании, и, похоже, этого молчания ему вполне достаточно вместо ответа.

Я пытаюсь заставить себя сказать ему, что никуда я не еду. Что мой отец не потащит своего девятнадцатилетнего сына на войну – убивать таких же пацанов, воюющих за чужие идеалы, и, возможно, подыхать самому. Но слова не идут. Да и не хочу я их произносить.

Мартин сжимает кулаки.

– Я так и знал, что ты ведешь себя как-то странно, – рычит он, глядя на меня снизу вверх, пока в его карих глазах закипают слезы. Я в мучении делаю шаг назад и прикусываю губу, из последних сил борясь с подступающим комком.

– У м-меня нет выбора, – выдавливаю я. Заставляю себя встретиться с ним взглядом. – Я…

– Да ладно, я всё понимаю. – Он тяжело, затяжно вздыхает. – Прости… Просто от мысли, что ты мог свалить, даже не попрощавшись, меня, блядь, так бомбит. А если я тебя больше никогда не увижу? – Он зло смотрит на меня, но я отчетливо слышу тревогу в его голосе.

Я мрачно ухмыляюсь:

– Хочешь сказать, я там сдохну?

От собственных слов по спине пробегает озноб. Я прокручивал это в голове миллион раз, но вслух никогда не произносил. Вспышкой вижу себя, лежащего в грязи – безжизненного, серого.

– С тем, как сейчас идет война, загадывать нельзя, – бормочет он, невидящим взглядом смотря на наш мирный маленький городок. Он крепко сжимает мое плечо. – Обещай, что найдешь дорогу обратно.

Я внимательно смотрю на него.

– Конечно. В горле встает жесткий ком. Почему самое простое обещание кажется сейчас чем-то абсолютно невыполнимым?

– Мартин, а ну-ка иди сюда и выбери что-нибудь красивое для бабушки! – окликает его мать. Она мимоходом приветствует меня натянутой улыбкой и снова поворачивается к лотку с картинами.

– До встречи, чувак. – Мартин разворачивается и плетется обратно к родителям.

Мне тоже пора возвращаться. Я пытаюсь заглушить мысль о том, что, возможно, вижу Мартина в последний раз, иначе она просто похоронит меня заживо. Я знаю, что умею мастерски носить маску, но это не значит, что я не чувствую всю эту херня до мозга костей. Я тоже буду скучать по тебе.

Я вскидываю взгляд на часы на башне площади – полдень. Ох, сука. Мать будет в ярости, если отец приедет раньше меня. Я прибавляю шаг.

Внезапно оранжевая вспышка прорезает небосклон и расползается вширь; это зарево стремительно затягивает небо от горизонта до горизонта, расчерчивая небеса дугами пылающих золотых росчерков. Выглядит так, словно само небо и все боги, что на нем обитают, рушатся на нас из своих вышних чертогов.

Что происходит? Сердце бешено колотится в груди, а кровь словно густеет в жилах.

По всему горизонту высыпают мелкие черные точки, и город погружается в жуткую, неестественную тишину – будто эти черные крупицы впитывают в себя все звуки, как свежевыпавший снег.

Все на площади застыли, уставившись в небо. Миссис Туллер роняет пакет, картошка сыплется на землю, а сама старушка пятится назад, глядя вверх в кромешном ужасе. Те наглые бабы, что спорили у прилавка, стоят разинув рты; их лица вытянулись от страха. Жутко оскаленные рты беззвучно кричат.

Я пытаюсь подавить бурю в своей голове. Это же может быть какой-то ерундой, верно? Так что нет причин паниковать. Война далеко от Навасика… мы слишком глубоко внутри страны. Фернестия сначала ударила бы по побережью, а там еще ничего не произошло, так что это не может быть… Это просто не может быть…

Паника проникает до самых костей, а ужас покалывает в груди. Сердце колотится бешено – беспорядочный барабан, потерявший свой ритм. Всё, на что меня хватает, – это стоять и пялиться, как и все остальные, как гребаное баранье стадо, потому что я без понятия, что еще делать. Мой мозг не работает даже вполсилы.

Черные крупицы в небе увеличиваются, приближаясь к нам, словно падающие камни.

По толпе прокатывается волна ропота. Какой-то мужик истошно визжит:

– Война пришла, о мои гребаные боги, бегите!

Какая-то женщина врезается в меня, выбивая пакет с картошкой из рук. Люди начинают спотыкаться на ровном месте, не в силах оторвать взгляд от неба. А затем, под новые вопли и крики, вокруг меня разверзается настоящий хаос.

Я так, блядь, дезориентирован. Я кручу головой из стороны в сторону, с округлившимися глазами наблюдая за тем, как на моих глазах разворачивается паника. Люди пихают друг друга, и в их глазах сквозит что-то животное.