Текст книги "Поскольку я живу (СИ)"

Автор книги: Jk Светлая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)

Она высвободила руку и, совершенно успокоившись, проговорила:

– Ты не в праве указывать, что мне делать.

– В праве, черт подери! Ты должна уйти!

– Я ничего тебе не должна.

– Ошибаешься!

– Иван Дмитриевич, – вмешался адвокат, подскочив ближе, – так хотел ваш отец, вы не можете вмешиваться или как-то влиять…

– Его отец, – вдруг хохотнула Мила, – эгоист и подонок. Даже когда подыхал, думал только о себе…

– Заткнись! – выкрикнул Иван и схватился за голову.

– А когда я сказала неправду? – госпожа Мирошниченко зло рассмеялась. Кажется, она овладела собой настолько, насколько в принципе способна была в своем состоянии. Только сейчас по ее пошатывающейся походке и чуть смазанным, неточным движениям стало ясно, что она на подпитии. – Это вы с ним лгали, Ваня. Ты и он. А мне правду сказать не в лом. Нам, бабам, она вообще легче дается, верно, Полина Дми-три-ев-на?

– Правду? – Полина посмотрела на нее озадаченно, а потом перевела взгляд на Ивана, в то время как до нее медленно доходило – Мирошниченко-старший умер и оставил ей – ей! – письмо. – Какую правду?

– Такую, – все приближаясь, заговорила Мила, и глаза у нее были сейчас такие же как у Ивана. Такие же самые и бесконечно другие – злые, дикие, посверкивающие, с усилием сдерживающие взрыв. Впрочем, тот не заставил себя долго ждать, Мила распалялась: – такую правду, Зорина, что от секса между кровными родственниками рождаются уроды. А ты же сюда за ним пришла? За сексом с кровным родственником. Ты же никак не отстанешь, ты никогда не уймешь…

Договорить она не успела. Ее лицо обжег удар, пришедшийся по щеке. Со всего маху, со всей дури, пытаясь заткнуть, чтобы не говорила, чтобы молчала. Потому что сам говорить Иван не мог. Он только смотрел на нее, страшно смотрел, оказавшись сейчас на краю, переставая контролировать и себя, и тех, кто его окружали.

Мила не упала. Лишь отлетела на несколько шагов и, держась за ушибленное место, рассмеялась, заставляя его двинуться к ней, чтобы на сей раз прервать и этот страшный, душераздирающий смех.

– Ванька! – вскрикнула Полина, не соображая, что происходит. Сказанное только что в этой комнате мозг принимать отказывался, тем более анализировать, и она лишь видела искаженное лицо Ивана. – Не надо!

Он застыл. От ее «не надо» он всегда останавливался. Даже когда остановиться представлялось невозможным, она выдергивала его в реальность, в которой он не переступит черты.

– Уходи! – прохрипел Мирош, и было непонятно, к кому обращается. К матери или к ней. И голос его сейчас казался сорванным. Несколько секунд они с Милой буравили друг друга, а та все посмеивалась. И выглядело это настолько жутко, что адвокат, стоявший возле Полины, потянулся к галстуку, расслабляя узел.

Потом госпожа Мирошниченко закинула ремешок сумки на плечо и пошла к двери, но на выходе обернулась за спину.

– Передавай привет маме, Зорина, – сказала Мила и снова не выдержала – рассмеялась. – Передавай привет и соболезнования. Я все-таки выиграла.

За ней громко хлопнула дверь. Полина устало опустилась на стул и с трудом заставила себя спросить:

– О чем она говорила?

– Ты еще не поняла? – не поднимая взгляда, загробным голосом спросил Иван. Плечи его были напряжены. Вся фигура, казалось, чуть подрагивала, как действительность подрагивает в раскаленном воздухе.

– Н… нет, – медленно проговорила Полина, скорее отказываясь понимать. Позволить себе еще несколько секунд неведения – роскошь, о которой не догадываешься, пока жизнь не загонит в свои жернова.

– Есть хотя бы небольшой шанс, что, выйдя отсюда, ты забудешь все, что здесь случилось?

– Как ты себе это представляешь?

– Он обещал, Поль, что ты ничего не узнаешь, – Иван посмотрел на нее. Лицо его ничего не выражало, но сделалось еще бледнее, чем десятью минутами ранее, когда он лихорадочно убеждал ее уйти. Может быть, и правда стоило уйти? Только бы не видеть этих поблекших родных глаз сейчас? Глаз человека, видевшего бездну. – Он мне клялся тогда, что не скажет никогда, и я не понимаю, почему…

– Иван Дмитриевич, – неуверенно подал голос адвокат, – мне выйти?

– Сделайте милость, – уголок Ваниного рта горько скривился. – Только письмо дайте. Что там у вас еще, кроме письма, было?

– Я должен провести консультацию на предмет вступления в права наследования, аналогичную вашей.

– Ну, это я и сам на пальцах… – сорвался он за край.

– Письмо в папке на столе, – Вронский кивнул. – Если что-нибудь будет нужно…

– Разумеется.

Артемий Викторович пошел к выходу. За ним тоже закрылась дверь – уже негромко. Осторожно. Деликатно.

Полина потерла лоб – тянула время. Догадка медленно проникала в ее сознание, но любая догадка ею и остается, пока не узнаешь точно. Она вздохнула и ринулась в свою собственную бездну:

– Чего я не должна была никогда узнать?

Иван молчал. Смотрел на нее и будто бы продлевал эту пытку. Сказать ей – убить. Молчать – пытать. Но как найти в себе мужество произнести вслух то, что и произнести-то нельзя. То, что въелось в него за столько лет как безумная, нелепая, разрушительная истина.

Его она едва не прикончила.

И все же ловя ее испуганный взгляд, в который впились острые льдинки, Иван прокатил по горлу и вниз подступивший уже знакомый ком тошноты. И выдавил из себя:

– У нас один и тот же отец. Мы родные.

Теперь молчала Полина. Так же бесконечно долго. Она сидела, низко склонив голову, пряча растерянные глаза. Она отказывалась верить услышанному. Это ерунда! Неправда!

– Так не бывает, – проговорила Поля совсем по-детски, будто ее убеждали в том, что чудес не существует.

Иван медленно приблизился. Опустился перед ней на корточки и, заглянув в лицо, прошептал:

– Я знаю.

– Знаешь, – повторила она следом и перевела на него взгляд. Неожиданно он стал сосредоточенным. Полина нахмурилась, отпрянула от Ивана и выпалила: – И как давно ты знаешь? Еще тогда, да? Потому и исчез?

– Помнишь… я уходил повидаться с отцом? Я с ним повидался. И с Татьяной Витальевной.

– Да мне все равно, с кем ты там повидался! – она вскочила со стула. И то ли от собственного крика, то ли потому, что резко поднялась, в голове у нее зазвенело, а перед глазами поплыли разноцветные круги.

Она и устремилась туда, к этим кругам, к этим ярким цветам, за которыми пульсировало и жило благословенное забвение. Среди солнечных бликов на берегу моря, где искрится вода, а глаза слепят лучи. Там и шумело так, как шумят волны в рапане, среди закрученных извилин раковины, а остальное все – показалось. Полина рванула на этот шум, как если бы у нее были крылья. Всем своим существом. И не понимала, что не взлетает, а падает.

Но лишь тогда, когда почти уже достигла желаемой цели – вечного беспамятства среди флуоресцентных вспышек, ощутила себя в кольце горячих рук. Всю. Целиком.

Мирош.

Мирош, подхвативший ее тело за миг до падения, прижавший к себе. Касающийся губами виска и шепчущий:

– Поль! Поля, воды? Поля?

Он возвращал ее назад, куда она не хотела никогда возвращаться. Разлепливать губы. Говорить. Вспоминать. Быть.

– Поль, я врача вызову.

Поль!

Поля!

Поленька!

Мотнула головой – и не знала, отказывается от воды или от звука его голоса.

– Поля, пожалуйста. Господи, Зорина… – продолжал говорить Ваня. И она чувствовала, как он несет ее куда-то. Как вместе они опускаются – на стул? На диван? Как тесно прижимает к себе и расстегивает пуговицы на ее рубашке, чтобы дать ей дышать тогда, когда она бы с радостью дышать перестала. И снова губы – теперь касающиеся лица. И она растворялась в этих поцелуях, навсегда застывших в ней вечность назад.

– Я люблю тебя, слышишь? Я тебя люблю. Я никогда не прекращал тебя любить. Я… если бы я мог, я бы никогда не обидел тебя, Поль… Я хотел тебя защитить, я не знал, как все будет. Я думал, пусть лучше ты меня возненавидишь, чем узнаешь… Слышишь? Я бы ни за что тебя не бросил, если бы не они… Поля… – и его лоб, уткнувшийся ей в висок, горячее дыхание, обдающее ухо. Они все дальше уводили ее от моря. Благословенного моря, в котором Иван не давал отыскать ей покой.

Она попыталась отстраниться от него, отталкивая ладонями.

– Ты не имел права молчать, – бормотала Полина. – Не имел права решать за меня. Почему вы все промолчали…

– Что решать? Что тут было решать? Я с этим живу, тут нечего решать. Я пять лет пытаюсь сохранить рассудок. Я не хотел тебе такого же.

– Лучше лишиться рассудка, чем притворяться и врать всем подряд. Если бы я знала… – ей казалось, что если бы она знала – все было бы по-другому. И в то же время упрямо не подпускала к себе мысли, что Иван – мужчина, которого она любит, с которым провела несколько самых лучших месяцев своей жизни – ее брат.

Родной брат. У них – один отец.

Чушь!

– Что было бы, если бы ты знала? – он поднял голову, оборвав их телесный контакт, как если бы Полина продолжала его отталкивать. Сполз с дивана на пол, оказавшись на коленях. Но вместо того, чтобы оставить совсем, стал искать ее взгляда, настойчиво, жарко, впиваясь своим в ее сердце, в то, что болит.

– Могу сказать, чего не было бы! – она подняла на него глаза, холодные и злые. – Я не бросила бы академию, не пряталась, чтобы звонить в больницы и морги, и уж точно не вышла бы замуж из-за твоих чертовых девок! Мне было бы плевать, с кем и как ты трахаешься!

– Господи, Поля… не плевать… – возразил он, коснувшись ладонью ее щеки, скользнув ею на затылок, обхватив сзади тонкую шею. – Не плевать, клянусь… я просто не знал этого тогда, а сейчас знаю. Я придумал себе, что предателя можно забыть, что его разлюбить проще – хотя бы от обиды. Пусть бы ты думала, что я обманул тебя. Мне казалось, что так тебе будет легче перешагнуть.

– Не трогай меня, – она дернулась от его руки и хмыкнула: – Перешагнуть… Это ты перешагнул! Через все, что у нас было. Ты себе облегчил жизнь.

– Это не так! Это не могло быть так. Просто подумай хоть немного – и ты поймешь.

– Я не хочу, – устало проговорила Полина, – не хочу ничего понимать.

Она медленно поднялась и подошла к кулеру. Жадно выпила воды, словно бежала многочасовой марафон. Собственно, наверное, и бежала. Целых пять лет. От себя, от Ивана, от того, что было ей неизвестно. С каждым глотком в ней словно все застывало – цементным раствором, бетонировалось. Ей теперь всегда жить с тем, что Ванька – брат. Не его вина. Его вина в том, что предал и заставил предать ее.

Когда она обернулась, он был на том же месте. На полу, у дивана. Сидел, согнувшись и обхватив голову руками. Смотрел вниз. И среди мертвой тишины медленно говорил:

– Я не мог без тебя жить, Поль. Не смог. Я пробовал. Я хотел тебя спасти, но сам – не смог.

– Мы всегда находим себе оправдания, – бесцветно отозвалась она. – Где письмо?

– Он сказал – в папке на столе, – Иван поднял глаза. – Но я не думаю, что там что-то иное, чем оправдания.

Полина опять задвигалась по залу. Подошла к столу, на котором действительно лежала папка. В ней оказался самый обычный конверт, без пошлых ангелочков. Полина криво усмехнулась и снова почувствовала слабость в ногах. Присела в кресло, не сводя взгляда с письма, но не решаясь взять его в руки, словно так можно было отрицать единственную теперь правду.

– Хочешь, я прочитаю тебе, – услышала она. – Мне уже не страшно. Хочешь?

– Нет, – резко отказалась Поля и взяла конверт. – Я сама. Потом. И… я пойду.

– Не садись за руль. Пожалуйста.

– Больше всего на свете я хотела бы никогда тебя не знать!

Это заставило его наконец поднять голову. Долго смотреть на нее прищуренными глазами. За длинными ресницами она почти не различала того, что внутри.

– Прости меня… за то, что я есть, – вытолкнул он из себя.

– Неважно, – Полина потерла глаза, из которых норовили хлынуть слезы. – Меня нет. Ты не оставил мне шансов…

Она пожала плечами, встала, обошла стол с другой стороны от Ивана и вышла из зала.

Дверь за ней, как и за адвокатом, закрылась без хлопка. Тихо. Но и этого хватило, чтобы он вздрогнул. И долбанулся затылком о ручку дивана. Как жаль, что этого слишком мало для того, чтобы вышибить мозг. Впрочем, в нем сейчас было пусто. Звеняще пусто, как будто бы все, ради чего он хотя бы пытался изображать жизнь, стало ненужным и исчезло в один миг. И единственное, что еще оставалось – это боль. Только он не знал, чья она. Его или По?лина. Хотя какая теперь разница?

Полина медленно двигалась по коридору, ничего не замечая, и отчаянно, до боли кусала губы. Только не плакать! Не здесь, не сейчас. Нельзя плакать, нельзя. Иначе сил не останется, а ей нужно уйти отсюда. Нужно быть подальше от Ваньки. Так далеко, чтобы не дойти, не добраться, не достучаться.

Господи, что она творила в Берлине! А он знал, знал и молчал, глядя на ее унижения. Разве так любят?

В горле поднялся ком, мешавший дышать, руку обжигал конверт, и Полина чувствовала непомерную усталость, средства борьбы с которой она не находила. Не помнила, как спустилась вниз, как оказалась в машине. В себя пришла от того, что дрожащими руками так и не смогла завести двигатель, хотя пробовала раз за разом.

Это заставило ее выдохнуть.

И счесть за лучшее вызвать такси. Если бы можно было стать снова маленькой, уткнуться маме в колени, чтобы все горести ушли от ее рук, которые погладят по голове. Мама всегда умела утешить, мама… Мама!

Мама всегда знала, кто ее отец. Мама пять лет знала, что Иван – ее брат.

Мама…

– Мама! – крикнула Полина из прихожей в глубину квартиры, скидывая босоножки.

– Свидание по работе не задалось? – донеслось до нее из комнаты. Раздались шаги, и мать показалась на пороге, удерживая на весу ноутбук и что-то задумчиво в нем изучая. – Чаю будешь?

– Чаю? – переспросила Поля. – Ну давай чаю. Чай будет кстати.

– Сей-час, – отозвалась Татьяна Витальевна, не поднимая головы, и пошла мимо нее в направлении кухни.

– Я тут подумала… – в спину ей обронила дочь, – мам, а почему ты приехала? Только честно.

– Соскучилась. Ну и эта твоя «Мета»… – Зорина обернулась. – Я волнуюсь.

– Что именно эта моя «Мета»? Что с ней не так?

Татьяна Витальевна замерла. Заметила? Может быть, заметила… Но виду старалась не подать. Только чуть медленнее, чем обычно, пожала плечами и проговорила:

– Ну, судя по афишам, там по-прежнему поет твой Мирош. А я еще помню, как ты по нему убивалась. Первая, чтоб ее, любовь. Но я рада, что все прошло, правда.

Полина внимательно смотрела на мать, не отводя сосредоточенного взгляда.

– А причину, по которой он… – она запнулась на мгновение, но продолжила: – по которой он исчез, ты тоже помнишь?

– Разумеется, – еще медленнее, чем двигалась, произнесла Зорина, точно так же глядя на дочь – внимательно и сосредоточенно. – Банально. Испугался брака. Струсил в последний момент. Или даже ничего не планировал с самого начала.

– Тебе самой не стыдно?

– Но это же не я тебя бросила! – ее брови взлетели вверх. Она сделала шаг к дочери и плавно осела на банкетку. Следующие ее слова прозвучали как шелест волн, едва слышно: – Он озвучил тебе новую версию?

– Мне озвучили настоящую версию, – проговорила Полина. – Только сделать это должна была ты. Еще тогда… А ты промолчала. Ты позволяла себе, тете Гале говорить про него всё, что… что в голову взбредало.

– Что он тебе сказал? – побелевшими губами прошептала мать. – Что этот мальчишка тебе сказал?!

– Перестань, пожалуйста, – Полина прошла к столу и присела на стул. Рядом с собой положила конверт. – Я встречалась с адвокатом Дмитрия Ивановича, он передал мне письмо.

– Поля! – вскрикнула Татьяна Витальевна и осеклась. Откинула голову назад, на стену и тихонько заскулила. Знала, что выкричать из себя отчаяние не сможет никогда. И смысла нет начинать, но этого тихого стона не удержала.

– Я никогда не спрашивала тебя об отце. Для меня это не имело значения. Ты была для меня всем, и мне было достаточно. Ты не могла предугадать, что так случится. Но когда узнала – почему не сказала правду?

– Боялась… боялась, ты станешь меня презирать за то, что я отняла у тебя человека, которого ты полюбила. Что из-за меня не сможешь быть с ним, – мать снова подняла голову. Бледность сменилась лихорадочным блеском глаз, а щеки пылали. – Он попросил ничего тебе не говорить, и я… обрадовалась, что он так решил. Я не хотела потерять тебя.

– А я теперь оказалась там же, где была пять лет назад, – выдержка изменила Полине, она всхлипнула и спрятала лицо в ладони, плечи ее затряслись от рыданий.

– Поля! – вскрикнула мать и рванула к дочери, уронив лэптоп на пол. Обхватила своего несчастного ребенка и отчаянно прижалась к ней головой – лбом к виску, точно так же, как всего часом ранее это делал Ванька. – Поленька… Я не знала… я не хотела. Иван просил, мы согласились с Мирошниченко, что так будет лучше всего. Если бы он не просил, я сказала бы в тот же день. Я клянусь тебе, что сказала бы!

– Чужим ребенком проще жертвовать, да? – Полина высвободилась из объятий матери и поднялась. – Я к себе.

– Ты меня не простишь?

– Я так устала, мам…

– Я… я понимаю… но я не знаю, как буду жить, если не простишь…

– Хорошо, – кивнула Полина и вышла из кухни.

Шаг за шагом – к своей комнате. Шаг за шагом – все дальше от матери, для которой и слово «хорошо» стало стеной. Через нее не переступить, ее не обойти. Она вросла в землю. Можно простить что угодно. Как снова начать доверять?

Но об этом Поля не думала. Это не имело никакого значения для нее сейчас.

Наверное, она вообще не думала в те секунды, пока шла. И когда за закрытой дверью, не раздеваясь, оказалась сидящей в постели – тоже не думала. Смотрела в темноту прямо перед собой. Должна была видеть очертания предметов на противоположной стене – подсвеченные светом из окна, они ярко выделялись на голубовато-лунном фоне. Но не видела.

Видела Ваньку.

Того, двадцатилетнего, каким он навсегда остался в ее голове. Тот Ванька сидел на краю рассохшейся лодки и глядел ей в лицо, такое же мокрое, как его. Капельки моря стекали по коже, оставляя невидимые дорожки соли. Они тогда дышали с ним в унисон. И бог его знает, кто кому давал силы на дыхание. Ветер еще был их другом. Он еще не разметал их по разным концам этой земли.

А Ванька протягивал руку, касаясь ее влажных волос, свисавших сосульками. Жмурился от солнца. И слушал звук ее голоса, спрашивавшего:

«Что ты любишь?»

«Тебя. О чем ты мечтаешь больше всего?»

«Доказать Фастовскому, что я не бестолочь, а что-то могу. Чего ты хочешь прямо сейчас?»

«Тёть Галиных оладий. И отыграть концерт на пароме в Таллинн».

«Эй! Не мухлюй! Один вопрос – один ответ!

«Тогда тёть Галиных оладий».

«Вот так искусство на еду!»

«Тёть Галины оладьи тоже искусство!»

«Дурак!»

«Дурак. Что ты любишь?»

«Тебя… дурака!»

Стоило видеть выражение его глаз тогда! Счастливых глаз, в которых она ловила собственное отражение. Сегодня в них отражалось совсем другое. И вспоминать его, сидящим на полу в переговорном зале гостиницы, она не хотела. Не могла.

Но эти посеревшие, заострившиеся, изможденные черты заменяли, подменяли те, что она помнила. Неумолимой разрушительной стихией, покуда у нее не осталось сил, и она не повалилась на застеленную постель, не раздеваясь и подтягивая колени к подбородку.

Больше не сдерживалась и негромко заплакала. Незачем теперь было себя держать. И все же в темноте раздавались редкие всхлипы лишь тогда, когда она совсем задыхалась.

Ее обманули. Он ее обманул. Так же, как мама. Так же, как все. Она мечтала об одной на двоих с ним жизни, а получила одного на двоих отца. Искала правды? Получай. Всю, до капельки. Вся твоя. Ты же этого хотела, да? Узнать ответ на вопрос как так? Вот так.

Он ее вычеркнул. Обманул и вычеркнул. Оставил в одиночестве справляться с тысячей вопросов, тогда как у него всегда был ответ.

Но что ей делать теперь с этой правдой? Куда бежать? Кого искать? Тогда она тайком от матери звонила в морги и больницы. Действительно звонила первые сутки. А сейчас уже даже в морг не позвонишь. Они живы, но их не стало. Ее не стало.

О ней помнят только крошечные ракушки на запястье. При ходьбе они тихо позвякивают: «Мирош-Зорин-Мирош-Зорин-Мирош-Зорин». И больше ничего. Потому что ничего больше и нет.

Глава 19

* * *

Проснувшись, она прислушалась к тишине. Та снова воцарилась в ее доме, и ей это нравилось. Странно осознавать, что после конца света что-то еще может не просто казаться сносным, но даже нравиться. Это как шагнуть в небытие и обнаружить, что и в нем тоже реально найти себе предпочтения. Просто теперь они совсем другие, чем раньше, эти ее предпочтения.

Впрочем, есть вещи, которые навсегда. Например, музыка. В этом Полина никогда не лукавила.

Мама уехала на следующее утро после их разговора, и с тех пор единственные звуки, которые раздавались в По?линой квартире на Оболони, рождались под ее пальцами. Она снова стала играть часами напролет, как если бы ничего не случилось, отключая себя от настоящего мира, ставшего в один миг черно-белым. Мир музыки все еще оставался цветным, в него она и ускользала. Но там тоже теперь жила только наполовину.

На подоконник с неба слетела чайка и поглядывала на нее одним глазом, бродя за стеклом, отчего Полине было слышно ее негромкое «топ-топ-топ» из приоткрытой на полупроветривание форточки. Улица в это время еще спала. Рано.

А Полина еще через мгновение вспомнила, почему у нее болит. Сглотнула уже привычно подступившую панику. И подумала, что надо померить температуру – ее последнее время лихорадило. Даже тогда, когда казалось, что она успокаивается. Проходило несколько минут, и тело снова бил легкий озноб. При ее работе – никуда не годится. А работа – это единственное настоящее. Музыка же не предает?

О причинах предательства она не думала. Их не было. И это единственное, что у нее еще хоть как-то получалось, чтобы не сойти с ума.

Поднявшись с постели, она добрела до кухни, сварила кофе, как каждое утро, и вздрогнула от непривычного звука – звонка в дверь.

– Никого нет дома, – пробормотала Полина и уселась на подоконнике – этот, кухонный, был свободен и от чаек, и от нахальных голубей.

Но пришедший не унимался. Позвонил снова. К тому же, в глубине квартиры стал надрываться телефон.

Она нехотя сползла с окна и пошла на поиски агрегата. Глянула на экран. Звонил Стас. В который уж раз за последние дни. Она потерла лоб и решительно приняла вызов.

– Голову пеплом я посыпать не буду, не надейся, – сказала Полина вместо приветствия.

– Так уж и быть, не посыпай, – прорычали на другом конце. – Но дверь ты открыть можешь? Ты дома?

– Чего?

Вместо ответа снова зазвучал звонок в дверь. Уверенный и четкий. Как Штофель.

Его она и увидела перед собой, когда открыла.

– Каким ветром? – поинтересовалась Полина с усмешкой. Стас умел появляться неожиданно – или присутствовать всегда. Он стоял перед ней без багажа, заметно небритый, но выглядел, как и обычно, – будто бы пришел из соседней квартиры, а не пересекал Атлантику, где должен был сейчас находиться вместе с Лёнькой. К слову, Лёньки при нем не наблюдалось.

– Возможно, я открою тебе страшную тайну, драгоценный мой министр, – заговорил он, – но самолеты работают на авиадвигателях, а не с помощью ветра.

Полина отошла в сторону, пропуская его в квартиру.

– И зачем тебя принес авиадвигатель?

– У меня не получалось тебя предупредить, потому что ты не отвечала на звонки. Прости, я пытался. Нам надо поговорить.

– С твоей точки зрения, нам все время надо разговаривать. Лёнька где?

– Остался в Нью-Йорке с няней.

Стас по-хозяйски прошел на кухню. Осмотрелся. Очевидным было то, что и другие комнаты он тоже с удовольствием бы посетил, но пока решил погодить. Сел за стол. Сложил домиком ладони.

– У тебя кофе пахнет. Можно? Я до черта спать хочу.

– Конечно, можно, – Полина принялась готовить, а после, поставив перед ним горячую, дымящуюся чашку – как он любил – присела перед ним за стол и спросила: – Что такого важного заставило тебя примчаться?

– У большинства моих самых идиотских поступков одна причина. Полька зовут. Ходячая проблема, которую я сдуру подобрал уж не помню где. Киев, кстати, увешен твоим кукольным личиком.

– Сам ты кукла! – буркнула она. – Еще и со склерозом.

Штофель усмехнулся. Отпил кофе, поморщился. Если присмотреться к нему сейчас, не в полумраке прихожей, а на ее освещенной солнцем кухне – он и впрямь казался уставшим. И даже, пожалуй, теперь уже тянул на свой возраст.

Не глядя на нее, Стас встал, сунул руки в карманы, оставив в покое свое кофепитие. И дошел до окна.

– Когда я покупал тебе эту квартиру, я не знал, что ты сюда от меня будешь сбегать, а не просто временами работать, – сказал он. – Но вид хороший. Мне еще тогда понравился.

– Мне тоже нравится, – согласилась Полина и спросила с нарастающим беспокойством: – Стас! Что случилось? Ведь что-то же случилось?

– Мы с Лёнькой периодически зависаем на Ю-тубе, – после недолгой паузы, заговорил Штофель. – Он смотрит видосы с мамой, а я рядом сижу, работаю. Позавчера клип смотрели. С твоим бывшим и тобой, – он порывисто обернулся к ней, но всего на мгновение, будто бы желая скрыть свою растерянность, после чего снова вернулся к изучению вида из окна. – Я пытался понять, что это значит, а ты трубку не брала.

Полина в ответ нервно рассмеялась, отхлебнула кофе и проговорила:

– Что ж вам всем так неймется! А с тобой мы вообще в разводе. И я могу сниматься в клипах, с кем захочу.

– Как он к тебе относится? – продолжал гнуть свое Штофель.

– Кто?!

– Иван Мирошниченко. Как он к тебе относится?

– Хорошо, – сказала Полина и посмотрела на Стаса с подозрением. – А что?

– Хорошо! – повторил он за ней. И снова вернулся к столу, притягивая к себе чашку. По всему видно было, что не решается произнести вслух что-то, что так и рвется из него. Потом шумно выдохнул, поднял глаза и спросил: – Тебе так ничего и не сказали?

– Не говори, пожалуйста, загадками.

– Ладно, – Штофель откинулся на спинку стула. Дал себе несколько секунд на передышку и занырнул: – Я не могу быть в этом уверен на сто процентов, потому что не проверял. Но у меня есть все основания полагать, что ты – дочь Дмитрия Ивановича Мирошниченко.

Сказал, и замер на месте, готовясь в любой момент подскочить к ней и внимательно наблюдая за ее реакцией.

Полина вздрогнула и, не моргая, уставилась на Штофеля. Привычный ей мир переворачивался в очередной раз – в который уж за короткое время. Был ли хоть кто-то рядом с ней, кто был бы не в курсе чудовищной правды так же, как и она сама?

– Это потрясающе! – судорожно выдохнула она. – Все всё знали, да? Все знали – и все молчали! Тайное общество молчунов! И какая причина была у тебя? Тоже обо мне заботился? Вечный рыцарь!

– То есть, сказали! – удовлетворенно констатировал Стас.

– Это всё, за чем приехал? Можешь уезжать обратно!

– Я приехал, как только узнал, чтобы ты не натворила глупостей!

– Да вся моя жизнь – одна большая глупость! – выкрикнула Полина. – С самого рождения, оказывается!

– Перестань! Это, во-первых, не было моей тайной. Во-вторых, я очень долгое время сам не был уверен. Согласись, абсурд – воображать, как моя любимая женщина спала с собственным братом. А в-третьих, у меня и сейчас нет доказательств. Поэтому, если ты меня выслушаешь, то поймешь.

– А я вот спала, представляешь! – зло огрызнулась она.

– Ты не знала. И, как я понимаю, он тоже не знал. Ничьей вины нет, кроме твоей, уж прости, маман, которая это проморгала!

– Куда нам до благородства твоего семейства!

Штофель негромко выругался, вскочил с кресла и подошел к кулеру. Набрал воды в стакан и подал Полине.

– Пей и считай до десяти. Потом я попытаюсь тебе объяснить.

– Объясняй! – она сделала глоток и подняла глаза.

– Хорошо, – он снова сел и хрустнул пальцами. – Пять лет назад я не был ни в чем уверен, кроме того, что у Мирошниченко и твоей матери случился роман. И по времени – как раз незадолго до твоего рождения. Вернее, тогда, сразу, я даже этого еще не подсчитал, сделал это позже. Мы уже расстались, я искал информацию об отце Ивана с… прямо скажем, с не самыми благородными целями. Когда выяснилось это дерьмо, мне пришлось отступить, хотя что-то заставило меня насторожиться. Видишь ли, даже в самом страшном сне я себе представить не мог, что сын Дмитрия Мирошниченко – твой брат. Но когда ваши отношения резко прекратились вскоре после того, как я объяснился с твоей матерью… Поля, я бы ни за что не поверил, что он ушел сам и просто так. Я ничего не знал о вас, но я видел его однажды в Затоке, когда прилетел из Штатов. Я думал, он меня грохнет, – Штофель открыто улыбнулся. Сейчас говорить было невероятно трудно. И он был бы счастлив, если бы ему вообще не пришлось никогда этого говорить. Но ждущий По?лин взгляд заставил продолжать: – А потом ты осталась одна. Почти сразу, понимаешь? Я не верю в такие совпадения.

– Не понимаю, – заговорила Полина медленно и очень тихо, голос ее дрожал от подступавших слез. – Не понимаю и не хочу понимать! Ничего не хочу! Вообще ничего! Не хочу!

– Тише, тише, – Стас встал и подошел к ней. – Давай еще воды, а? Или кофе? Я сварю.

– Да не хочу я ничего!

Он присел и взял ее ладонь. Крепко и надежно. Как всегда. Голос его тоже все еще оставался таким же. Несокрушимым. Необоримым.

– Я знаю, драгоценный мой министр культуры. Помнишь, ты мне тогда позвонила поздно ночью. Я, идиот, решил, что вот он, шанс, которого я дождался. А по факту – просто воспользовался ситуацией, когда ты была не в норме. Не очень честно, но правда. Мы никогда не заговаривали с тобой о твоем прошлом, но я достаточно был осведомлен. Мозаика постепенно складывалась. Дата твоего рождения и примерное время отношений твоих родителей. Поведение твоей матери в ту нашу встречу. Вы с Мирошниченко внешне похожи… Когда-нибудь присмотрись. Глаза – один в один. Так что, я не особенно мучился угрызениями совести, что дал совершить тебе глупость и выйти за меня замуж. Я хотел тебя защитить, мне казалось, что у меня получится. И только понять никак не мог, сказали тебе или нет. Если сказали, то как ты живешь?

– Я узнала совсем недавно, – вздохнула она.

– Ну, собственно, о твоем неведении мне стало известно на вечере у Соколова. Помнишь, как Людмила Мирошниченко на тебя напала? Она – точно знала. А ты – нет.

– Я сама нарвалась.

– Может быть… я не мог сказать тебе, Полин. Я боялся, что ты не переживешь, если узнаешь. За что я был благодарен Ивану, так за то, что он со мной оказался солидарен в этом вопросе. Что бы ты сейчас обо мне ни думала.

– Я ничего не думаю. Я не могу больше думать, – Полина тряхнула головой. – Не хочу!

– Тогда собирайся и поехали со мной в Штаты. Благо, виза еще живая.

На некоторое время Полина зависла, глядя не него. Слишком… слишком много всего. Горячего, бурного, бьющего наотмашь. В то время как она даже последние свои гавани потеряла.