Текст книги "Поскольку я живу (СИ)"

Автор книги: Jk Светлая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 27 страниц)

Глава 12

* * *

Уж лучше бы пахло зеленым чаем с бергамотом! Можно бы было воскресить в памяти гостиницу у Каботажной гавани, где он себя хоронил. Эта была другой. Эта вся пропахла Полиной, ее духами, ее кожей, ее присутствием под одной крышей – пусть и через несколько стен. Два карлсона. Два, мать его, про?клятых карлсона.

Привалившись к двери со своей стороны, Иван долго смотрел в одну точку, упершись взглядом в окно, но едва ли различая, что за ним. Он не видел и того, что оно открыто. Не слышал галдящих за ним Гансов, Петеров и Урсул. Пройдет еще совсем немного времени, и они расползутся по домам из маленьких и больших бирхаусов, чтобы утром дружной и организованной толпой (немцы же!) топать на работу.

Среди всего этого – он сам где? Застыл навечно. Мухой в янтаре. И в совсем другом мгновении, чем то, о котором когда-то мечталось. Подстава. Его предали и обманули. Не было очага за камышами у моря, не было влажной лодки, холодившей спину. Пледа, расстеленного на мокром песке, не было. Чая в термосе. Лорки, носившегося у кромки воды. Ни-чер-та не было.

А самое главное – она. Переломанная, разбитая, измученная им – была. Через две стенки.

Мирош расстегнул пуговицы рубашки. Устало стащил, бросил на стул и поплелся в душ. Попытаться смыть с себя этот день. Снотворное в рюкзаке. Все-таки не выдержал. Обзавелся. Уже месяц не спал нормально, а завтра ответственный день.

Не доверяя себе, он боялся заиграться снова, как уже однажды заигрался. Допинг, анестетик. Теперь вот средство для сна, купленное в обычной аптеке.

Ни хрена не бывает бывших наркоманов. Если бы его сейчас всерьез спросили, считает ли он себя бывшим, он бы совершенно точно ответил, что он зависимый человек, не употребляющий препараты уже два года.

Два чертовых года.

Он еще помнил себя тем, угарным, под кайфом, не выбирающимся из оргий, исключительно и не иначе чудом сохранившим внешние признаки нормальности. По-другому нельзя – он торговал собственной мордой.

Вернее, Рыба-молот ею торговала. А когда Иван впервые забыл текст песни прямо на сцене и грохнулся с нее в каком-то очередном кульбите, она сообразила, что предаваться этому счастью осталось недолго.

Она заперла его в своем доме, предварительно сбагрив дочку в языковой лагерь, отняла телефон, лишила ноутбука, отрезала связь с внешним миром и получила возможность воочию наблюдать его ломки. Это она подсовывала ему алкоголь вместо очередной дозы. И снотворное, чтобы он спал во время болей, усугубляя его агонию. Никуда его не выпускала, максимально избегая огласки. Все что угодно, лишь бы никто никогда не пронюхал, что солист группы «Мета» – наркоман. Потому что это означало крест на его карьере. А значит, и на Маринкиной карьере тоже – она слишком сильно вложилась, вросла в свои «карандаши».

 Он потерял счет дням, мучаясь болями, разве что о стены головой не бился, доходя до состояния, в котором мало напоминал человека. Требовал дозу. Сходил с ума. Врывался в кабинет Марины и угрожал. Но Рыба-молот ни черта не боялась. Она пыталась помочь так, как умела. С наименьшими потерями. Все и всегда хотели от него наименьших потерь, чтобы он просто не приносил никому проблем, но забивали на то, что он сам всегда, всю жизнь, был бродячей, никому не нужной проблемой, единственное достоинство которой – какой-никакой талант.

Три года Иван провел под кайфом, превратив спиды – не в баловство, а в необходимость собственного организма. Он психовал, орал, заливался спиртным в огромных количествах. Дней десять, не меньше, пока не начало отпускать.

Тогда это и случилось. В Маринкином доме.

Он сидел в ее кабинете и слушал очередные нотации, периодически огрызаясь. Их ссоры в ту пору не прекращались. Впрочем, к тому времени и в «Мете» Иван пересрался со всеми, только Фурса все еще пытался хоть что-нибудь сделать, Санчо Панса придурочный.

Марина нависала над ним всем своим пышным телом и бубнила что-то про ответственность, про вложенные в них средства, про то, что еще одна выходка – и он может катиться. Мирош знал, что не покатится. И она тоже знала. По-своему она его даже любила, но всерьез начинала искать альтернативы «Мете» для укрепления собственного положения.

Иван сидел на ее замечательном мягком кожаном диване и болтал своей замечательной ногой в ботинке. А рядом стоял замечательный стеклянный столик, который ему ужасно хотелось разбить о Маринкину голову, лишь бы только она заткнулась. Он был пьян. И не мог быть уверенным в том, что дальнейшее ему не пригрезилось.

Если бы это происходило во время прихода, то скорее посчитал бы, что случившееся – всего лишь глюки. Но до состояния белой горячки Мирош тогда еще не упился.

На замечательном стеклянном столике лежал замечательный журнал в глянцевой обложке. И прямо с этой обложки на него смотрела Зорина. Тоже замечательная. Только подписано почему-то было иначе.

«Пять секретов счастья от Полины Штофель».

Пять секретов он перечитал пять раз.

Незамысловатые, в духе женских журналов. Незнакомые, будто их не могла озвучить девушка, которую он любил.

Первый – мудрый мужчина рядом. Свадебное фото из семейного архива. Реплика журналиста. Цитата интервью. Бизнесмен и пианистка.

Второй – любимое дело, от которого нельзя отвлекаться всерьез и надолго. Брак музыке не помеха. Украинская Кейко Мацуи. Перечисление конкурсов. Регалий. Новый проект.

Третий – вдохновение, которое берется из реальной жизни. Что ее вдохновляет? Музыка и, конечно, сын. Портрет с младенцем. Тоже из семейного архива. Сикстинская Мадонна.

Четвертый – надежное место, куда можно сбежать, когда хочется ото всех скрыться. Несколько снимков из фотосессии в загородном доме в Одесской области. Поместье с лошадьми. Белое платье и белый пляж. Улыбающийся бизнесмен Станислав Штофель, обнимающий ее. Пестрит. Пестрит. Пестрит.

 Пятый – новое и интересное. Все новое. Новые задачи, новые люди, новые впечатления. Сейчас у нее проект с актером театра «Супрематическая композиция» – «Improvisation». Он читает – она аккомпанирует. Голливудская улыбка – и его, и ее. Импровизация.

Мирош тогда тоже сымпровизировал.

Взял журнал и уперся в свою комнату. Чтобы перечитать в шестой, седьмой и восьмой разы. А может, и больше. Это потом, уже в Канаде, после пережитого ада, он понимал, что статья была заказной, и основной целью ее наверняка выступала необходимость протолкнуть «украинскую Кейко Мацуи» поближе к вершине Олимпа. Про них тоже вначале чего только ни писали.

Но ни тогда, сразу, ни потом, в Торонто, это не отменяло главного.

Она – Штофель. Ее жизнь – вдали от него – полна мармелада.

Она. Их. Предала.

Так же, как он предавал сотни раз в своей про?клятой кем-то там сверху жизни.

А на следующий день Иван сбежал. От Маринки сбежал. Спер ключ – и дал деру.

У себя в квартире, чтобы не терять времени, добрался до телефона, разыскал чертова Гапона, который тогда перебрался в Киев, и уехал к нему.

Он не хотел умирать. Просто, почти очистившись от дури, не рассчитал очередную в те несколько дней дозу, когда они слонялись с Олегом, живым трупом, по киевским притонам, когда Маринка из трусости не объявляла его в розыск, и когда все знакомые и друзья сбивались с ног, чтобы выяснить его местоположение.

Он не хотел умирать. Но почувствовал эйфорию, осознав, что умирает.

Иван тогда приполз к себе домой и упал посреди подъезда, не дойдя нескольких ступенек. Скатился по лестнице, задыхаясь, захлебываясь рвотой, не чувствуя боли в сломанном тогда бедре. И впал в спасительное забытье, перестав быть.

У него потом тоже появился секрет счастья. Но только один. Первый и он же последний.

Никогда не принимать ничего сильнее цитрамона и аскорбиновой кислоты.

Выбравшись из ванной, вытершись казенным белым полотенцем, натянув домашние спортивки и проигнорировав наличие снотворного в рюкзаке, Мирош – здесь и сейчас, в своей новой реальности – дополз до кровати и уронил в нее собственное тело. Завтрак в семь. Он поднимется около пяти. У него пробежка. Потом снова душ. Потом больше не его, больше не персональная, больше не Зорина. И все-таки – та же или не та?

Провалиться в сон у него не получалось. Вполне ожидаемо и очень привычно. Запах лаванды пробирался в его голову и не давал покоя. У Полины постель пахнет тем же? Полина уже заснула? Полина может спать? Там, через две стены, Полина чувствует его так же, как он чувствует ее?

В конце концов, около четырех часов утра выбравшись из-под простыни, он добрался до рюкзака, но вовсе не ради снотворного. За блокнотом и ручкой. Еще через час откладывал его в сторону, чтобы переодеться и выйти из номера. Он так и остался валяться на столе открытой страницей кверху. Читать некому.

И только в голове, при каждом шаге во время пробежки вокруг парка Тиллы Дюрье, слово за словом, строчка за строчкой, в самых висках продолжает пульсировать, ни на мгновение не умолкая и постепенно ложась на мелодию, которой, кроме него, пока еще никто не знает:

В самых лучших городах пахнет морем,

В его шорохе – безбрежная свежесть.

Ты моё окаменевшее горе,

Ты моя осоловевшая нежность.

В этом доме среди звёзд нет забвенья.

В его воздухе застыли закаты,

Ты моё на зеркалах отраженье.

Ты моя за все поступки расплата.

Зачерпнуть тебя, как воду, ладонью.

И умыться бы тобою, как богом.

Ты моя непережи?тая доля.

Ты нехо?женная мною дорога.

Ты моё непобеждённое море.

Ты моё – пусть только шрамом ожога.

* * *

Оказалось, что она забыла задернуть шторы. Солнце металось по стенам, играя с гладкими поверхностями мебели. Солнце било по векам.

«Любое утро – удивительно, и нельзя пропускать ни одно из них», – твердило солнце, не позволяя Полине продолжать спать.

Она резко села в кровати и сердито потерла лоб, понимая, что не выспалась и ничуть не отдохнула. А впереди день, насыщенный работой и солнцеликим. Вероятно, он и послал к ней яркие лучи, чтобы не проспала и явилась пред его зеленые очи в назначенный срок.

Выбравшись из-под одеяла, Полька протопала к окну с намерением все же уменьшить количество света. Хватит ей и другого солнца на весь день! Но бросив взгляд на улицу, заметила, как это самое другое солнце бежит вдоль парка, который, к ее удивлению, оказался по соседству с отелем.

Решимость отгородиться от всего мира в то же мгновение испарилась. Полька как зачарованная следила за Иваном, приближающимся к гостинице, и досадовала, что ее чертов номер расположен под самой крышей и она не имеет возможности его разглядеть получше.

Только когда Мирош скрылся под навесом у входа, Полина отошла от окна, наконец, задернув гардины, и снова сунулась под одеяло – как в убежище.

В нору. Кто не мечтает о своей норе? Она свою так и не нашла. Когда-то думала, что у нее есть – собственная, в которой потом так естественно поселился Ванька. И всё было по-настоящему. Их общий дом, на двоих, куда можно сбежать, когда хочется ото всех скрыться.

Разве чувствовала она хоть что-то подобное в большом, современном, но так и не ставшим ей родным загородном доме Стаса? Разве он ее вдохновлял?

Мудрость Штофеля дала сбой, когда он заказывал эту статью, навязчиво думала Полина, читая о себе в интернет-версии Cosmopolitan.

А ведь могла и не узнать, если бы не Павлинова. Та поспевала везде. Тягать Клавку по всевозможным школам развития, работать в нескольких местах, читать глянец и периодически лечить Полине мозг. Чаще всего эти «процедуры» сводились к тому, что такими мужиками, как Штофель, не разбрасываются, и торчать неделями в Киеве – наиглупейшая глупость. Очевидно, намекала, что свято место пусто не бывает.

Но именно это место и решила освободить Полина после «пяти секретов», ставших последней точкой в ее браке. Тогда она до конца поняла, что все это ненастоящее и чужое, от чего обязательно надо избавиться, чтобы попытаться дышать хоть чуточку свободнее.

Ей отчаянно хотелось вымыть руки. Вымыться самой. Плеснуть воды в лицо и, открыв форточку в своей комнате, чувствовать, как прохладный воздух касается мокрой кожи, которую она не стала бы вытирать. Но было некогда. Впереди вечерний концерт – один из последних, которые она должна отыграть в этом сезоне в Одессе. Ей нужно идти. И на несколько часов забыть о той глянцевой жизни, про которую она прочитала в статье.

И все же, едва вернувшись, в ту же ночь она собрала самое необходимое, уехала в Киев и подала на развод, затянувшийся на многие месяцы, – Стас прикладывал к тому все свои усилия, возможности и связи.

Глава 13

* * *

Мартин Геллер, саунд-продюсер, работавший с ними в Ханса Тонстудио, старался переходить на английский всякий раз, когда запись прерывалась. Насупленный и довольно хмурый на первый взгляд, он, делавший альбомы с мировыми звездами, в реальной жизни оказался довольно простецким мужиком под полтос, тем не менее, знающим свое ремесло.

Этот опыт был интересен вдвойне тем, что для него проект с «Метой» тоже оказался в своем роде – первым. Раньше ему не приходилось совмещать рок с симфоническими аранжировками, и он выглядел всерьез увлеченным на протяжении всех этих двух недель, что гонял их в студии. Впрочем, они и сами загонялись. Каким-то немыслимым образом коллектив вышел довольно сплоченным. Чьей это было заслугой – Маринки, Мироша, всей «Меты», Мартина или каждого участника этого безобразия под названием «Berlin. Re-entry» – черт его разберет. Но сидящий в отдельной комнате Геллер в окружении Боднара и Вайсруба выглядел работой довольным.

Впрочем, с продюсерами в данном случае повезло. Совершенно разные, включая абсолютно зеленого Сашу Вайсруба, они одинаково болели тем делом, которое делали.

Зал, где записывали оркестр, был довольно просторным. Иногда они ютились в гораздо меньших, если речь шла об одном инструменте. Но здесь – прекрасно разместились все. А та часть песни, над которой они колдовали, «симфоническая», с первого раза не получилась. Убивались второй час.

– Я думала, хоть сегодня погулять вырвусь, пока вас снимать будут, – в перерыве буркнула Рита Полине, которую почему-то чуть ли не с первого дня посчитала своей «подружкой». Не иначе вторая скрипка дома и первая здесь попросту решила, что работа в Национальной филармонии – решающий фактор в вопросе приятельства.

– Не переживай, до съемки все закончится – и погуляешь, – отозвалась Полина, в не менее расстроенном состоянии и понимающая, что чем дольше они пробудут здесь, тем меньше времени у нее останется для того, чтобы привести себя в порядок, прежде чем водитель отвезет ее в павильон, где сегодня снимали клип. Пока они находились в студии, она со странным, детским ожиданием чуда, следила за стрелками часов, которые приближали ее к Ивану. Полина знала, что он уже там, и чувствовала давно забытое волнение от того, что и сама скоро окажется рядом.

– А я бы снялась, – вдруг хохотнула скрипка. Негромко, пока Геллер обсуждал что-то с Жорой. – Надо было хоть массовкой попроситься. Вы сегодня вдвоем?

– Если не считать всю остальную съемочную группу.

– Все равно… У него и с экрана магнетизм бешеный, а если еще и рядом…

– Ты второй месяц… рядом. Притянуло? – с самым серьезным видом поинтересовалась Поля.

– Шутишь! – Рита поджала аккуратные губки. – Я не в его вкусе!

– А поподробнее?

– Толку от моего «притянуло», если он внимания не обращает?

– Так а что там со вкусами? – несло Польку.

– А ты не замечала? – Риткина темная бровь изогнулась. – Помнишь, песня была – «Девушка с жемчужными волосами»[1]?

– В смысле?

– В смысле – у тебя шансов определенно больше, – Рита медленно наклонилась к ней, чтобы никто не слышал, и сокрушенно призналась: – Я в его Инстаграм как-то влезла. Пухлых шатенок, вроде меня, как-то не наблюдается. Его тип – нордический.

– А-а-а, – протянула Полина и усмехнулась: – Тогда ему здесь раздолье.

– Чего далеко ходить? Одна Слава Таранич чего стоит, – почти зло хрюкнула Рита.

– А мне Славка нравится, – улыбнулась Полька. – Забавная девчонка… Живая.

– В рот ему смотрит, бегает на задних лапках. «Ваня, твой кофе», «Ваня, с чем сосиски?», «Ваня, сю-сю-сю». Хоть бы в зеркало глянула, альбиноска, – Рита вздохнула и посмотрела на Полину: – К тебе не относится, ты яркая. И на тебя он как раз поглядывает.

– С лица воды не пить…

– И только я невезучая.

– Нашла, в чем невезение видеть, – негромко рассмеялась Полина. – А если наоборот, это и есть удача?

– Поль… А правда у тебя муж – олигарх?

– А что? – хитро спросила Полька.

– Лиза Розанцева говорила просто… В общем, если правда, то представь себе, что тебя не то что олигарх или там… Мирош… вообще никто не любит.

– Иногда мы просто не замечаем. Потому что мечтаем о несбыточном, – задумчиво проговорила Полина. – А с олигархом мы расстались, если тебя это утешит.

– Значит, правда, – Риткин голос прозвучал уныло, она хотела еще что-то сказать, но была прервана настойчивыми хлопками.

Голос Вайсруба донес до них недовольство происходящим:

– Наговорились, девочки? Кому-то сегодня на съемку. Давайте уже добьем, а?

И они добили – запись и в чем-то себя самих. Полина, едва ли не впервые оценив преимущество близкого расположения студии от гостиницы, сдерживая волнение, собиралась, словно на первое свидание.

Словно она тысячу лет не видела Ваньку. Словно он ее там ждет.

Они и правда сейчас виделись редко – так были составлены их графики. Случайно или намеренно, она не знала. И склонялась к той или иной версии в зависимости от настроения и усталости.

Даже на съемках первого клипа у них не было ни одного общего дня. Мегасценарий, предложенный мегазнаменитым режиссером, не предполагал их существования в одной съемочной реальности.

И все, что ей оставалось – наблюдать его пробежки в раннюю рань вокруг парка, завтракать почти вместе, если можно так сказать о нахождении одновременно в одном большом зале отельного ресторана порой в разных его углах, и далеко не каждый день пересекаться в студии.

Она измучилась – от Ивана и от себя. Не жалела ни минуты, что пошла на прослушивание, подписала контракт, приехала в Берлин. Но однажды осознала, что сама не знает, чего ждет. И хочет ли… Бабочка, запутавшаяся в паутине. И по странному стечению обстоятельств, Полина сама была тем пауком, в чью паутину угодила.

Несмотря на нервозность, с которой провела весь сегодняшний день, в павильон она входила удивительно спокойной. Естественный макияж, распущенные по плечам волосы, тонкое темно-синее платье с небольшим декольте, струящееся по фигуре, и туфли на высоком каблуке и с ремешком вокруг тонких щиколоток.

На площадке был перерыв. Режиссер топтался по кругу, бубня что-то в трубку. Оператор сосредоточенно пялился в монитор. Стилист с гримером колдовали над Иваном. А между всеми ними вилась Славка с неизменным кофе.

Мирош, словно бы почувствовав ее присутствие в павильоне, поймал ее взглядом еще на входе. Секунда – и кисточкой прошлись по его лицу, сейчас выбритому. Секунда – и зелень его глаз сосредоточилась на ее фигуре. Маленькой, тонкой, хрупкой. Почти фарфоровой. Белый фарфор с голубоватыми прожилками ве?нок и узором глаз.

От макушки до каблуков – еще несколько секунд.

А потом на него напала пиранья:

– Я кофе принесла! – какой, блин, сюрприз!

– Да, спасибо.

– Сахару добавить?

– Я несладкий, Слав.

– А сегодня остальные будут?

– Нет.

Его одиночные сцены уже отсняли с утра.

Первый клип сделали вообще за один день. Прогулки по городу не требовали большого количества усилий. Второй был сюжетный, сложный. И здесь им с Полиной предстояло сниматься вместе. Лирическая, мать ее, героиня. В общем-то, лиричнее некуда.

В конце концов, в альбоме каждая песня о ней. Справедливо, она пришла за своим.

Только вот что со всем этим дерьмом делать ему?

Почти две недели Мирошу удавалось держать дистанцию. После того, как он забрал ее из аэропорта, это было лучшим решением. Им удалось достигнуть видимого перемирия, хотя, впрочем, все, что было до того, и войной-то не назовешь.

После его выходки на последней репетиции в Киеве, их графики действительно максимально разгрузили от пересечений друг с другом. Маринке, разумеется, донесли. Это играло Ивану на руку. Потому, к счастью, записываясь в Ханса Тонстудио с кем-то из ребят, он выдыхал – и мог думать о том, что они играют в тех же стенах, где писали свои нетленки Игги Поп и Дэвид Боуи. И не думать о По?линых бесконечно длинных ногах. И запястьях. И пальцах, господи!

Как вот прямо сейчас, когда она приближается.

– То есть будут снимать только вас? – не отставала Славка. И Мирош не выдержал. Приветственно махнул рукой Полине.

Она поздоровалась в ответ, когда подошла к ним.

– Кажется, я опять опоздала.

– Саша предупредил, что у вас запись затянулась, – улыбнулся Ваня. – Не жалеете вы спонсорского бабла.

– Мы?

– Я с первого раза записываю. Со съемкой хуже. Кучу дублей запорол.

– Сегодня?

– По жизни. Но сегодня иду на рекорд. Кофе хочешь? Или чаю?

– Я мигом! – обозначила свое присутствие белобрысая пиранья.

– Нет, не сейчас, – отказалась Полина, останавливая Славу, пристроилась на одном из раскладных стульев и осмотрелась. – На сколько мы здесь по плану?

– Часа четыре, – он оглянулся и крикнул: – Юль! Штофель!

Гримерша, наводившая красоту Польке в прошлый раз, сейчас обсуждала что-то с Мариной, которая электровеником носилась по площадке. Теперь, увидев ее, она быстро отбрехалась от их директора и примчалась к Полине.

– Ну, дорогуша, можешь просто порелаксировать, – прощебетала она. – Будем делать из тебя красотку!

Уголок Ванькиного рта забавно дернулся, темная бровь изогнулась, и он весело потребовал:

– Я тебя умоляю, только не переборщи!

– Когда это я перебарщивала! – возмутилась гримерша.

– Вишневая помада – это самый перебор, детка.

Полина тоже так считала, но переубедить гримершу, стилиста и режиссера, дружно доказывавших ее неправоту, ей не удалось. Пришлось смириться. А сейчас она смотрела прямо перед собой, пока Юля рисовала ей новое лицо для нового клипа, и думала о том, что Ванька знает про помаду и, выходит, смотрел то, что было отснято. Может быть, даже черновой вариант клипа. Это его группа, его альбом, его проект, его жизнь – приходится за всем следить. Он так живет. Вместе с Рыбой-молотом. В зеркале мелькнула мелкая Таранич. Долговязая моль.

– Мама… в смысле, Марина Анатольевна сказала, что там платье привезли.

– Еще пару минут, – пробубнила Юлька, продолжая орудовать на По?лином лице с видом малолетки, отдирающей лапки у кузнечика.

– Заканчивай, время! – прогромыхала Рыба-молот, оказавшись рядом. Окинула взглядом Полину и хмыкнула: – Прямо «Весна» Боттичелли.

– До мирового шедевра мне далеко, – улыбнулась Полина и глянула на Славку. – Платье где?

– Алена в кабинку занесла.

– Справа от входа, – пояснил Мирош. Сегодня, видимо, был образ «да я вообще мировой парень». – Если мои вещи помешают, сдвинь.

Что Полина и сделала, получив разрешение солнцеликого, чтобы не рассматривать, не вспоминать, как в точно таком же беспорядке, как сейчас в раздевалке, его вещи валялись в ее квартире. В их квартире. Брошенные, едва он исчез навсегда. Брошенные так же, как и она сама…

Не велика потеря, не велика ценность.

[1] Gyongyhaju lany (с венг.?—?«Девушка с жемчужными волосами») – песня венгерского коллектива Omega, записанная в 1969 году и выпущенная в альбоме «10 000 lepes». Песня была очень популярна в некоторых странах Восточного блока, таких как Польша, Чехословакия и Болгария. На песню «Gyongyhaju lany» были сделаны многочисленные кавер-версии, преимущественно в Польше (польск. «Dziewczyna o perlowych wlosach») и Чехии (чеш. «Divka s perlami ve vlasech»). Также кавер-версия была записана Франком Шобелем (нем. «Schreib es mir in den Sand»), а рок-группа Scorpions использовала музыку из «Gyongyhaju lany» в своей «White Dove».

Переодевшись, Поля взглянула на себя в зеркало, не сдержав улыбки. На этот раз, в отличие от макияжа, ей подсунули броское платье из шелковой нежно-зеленой ткани, по которой были разбросаны яркие разноцветные маки, с широкой юбкой и широкими рукавами, скользящими по рукам от малейшего движения.

Ее отражение в зеркале нравилось даже ей самой. Что уж говорить об окружающих. Стоило выйти на площадку, как режиссер – именитый киевский клипмейкер, операторы – главный и на бэкстейдже, несколько помощников из числа мужиков посворачивали шеи.

И никогда еще Мирош не был так близок к убийству, как в ту минуту. Убийству всех этих уродов, пускающих на нее слюни. Убийству массовому и жестокому. Ему казалось, что у него не одна голова, а три, как у того дракона. Первая – сейчас произносит какой-то текст, пытаясь не сбиться с разговора с Таранич. Вторая – прижата к земле вместе со всем телом, пружинисто готовящемся к прыжку на любого, кто заговорит с Полиной. Третья – та, в которой сохранены крупицы разума, пытающаяся помнить, почему ему даже на шаг нельзя к ней приблизиться.

Но все это ровно до того момента, пока Мирош не оборачивается и не позволяет себе разглядеть. Что-то перемыкается в нем. И из всех чувств остается только одно. То, которое он испытывал, когда увидел ее впервые на перроне киевского вокзала. Абсолютный, совершенный, почти детский восторг. И желание коснуться ее волос на зимнем ветру.

В павильоне ветра не было, только искусственно созданный вентилятором, который сейчас не включали.

Его снова обдало Шанелью, едва Полина приблизилась, и он, лихорадочно соображая, что будет выглядеть естественным, а что нет, все же позволил себе произнести:

– Круто…

– А до этого было не круто?

– До этого было менее… киногенично.

– Спасибо, – усмехнулась Полина. – Теперь я знаю твои предпочтения. Лёлька так всегда и говорила.

– Ну да, Павлинова – эксперт, – легко пожал он плечами. И не знал, слышала ли она, поскольку одновременно с ним режиссер скомандовал возвращаться на площадку.

Сегодня планировали закончить. Два дня понадобилось, чтобы отснять максимально полно, насколько это возможно, винтажную часть клипа в выбранных локациях и в западном, и в восточном Берлине. Вчера только отправили домой актеров, исполнявших главные роли в «исторических» эпизодах. Что-то вроде истории любви времен установления Берлинской стены. Раскадровка была банальной до зубовного скрежета, вызывала исключительное желание расцарапать морду той сволочи, которая задумала концепцию сюжета, состоящего из двух сюжетных линий. То, что было шестьдесят лет назад – со своей лавстори. И, вроде как, современность.

Соответствия песне и не требовалось, Марина настояла. И сейчас они изображали на камеру сцену в ночном кабаре – странно, почему не в пивнушке – в которой Мирош посредством глотки и микрофона «рассказывал» историю несчастных влюбленных в том же самом зале в середине двадцатого века. Полина «отыгрывала» на рояле.

Иногда их усаживали вместе за столик и снимали за чашками чая. Заставляли «печально» и «с тоской» смотреть друг на друга и переснимали по десять раз их ладони на столешнице, замершие в миллиметре друг от друга.

Видимо, это все для усугубления эффекта безысходности. О безысходности Ванька к своим двадцати шести знал все на свете. И к тому же, ненавидел сниматься – принимал как необходимость, но не без жертв со своей стороны. А попросту заявленной артистичности по заказу, не на сцене, считал себя напрочь лишенным. Гриневич, режиссер, который день обзывал его лентяем.

Впрочем, сейчас все шло довольно гладко, жаловаться было не на что.

Стоило на площадке появиться Полине, как дело заспорилось и пошло гораздо быстрее. Уж ее-то камера любила, даже несмотря на отсутствие опыта, хоть немного равного его. И требование Гриневича «дать ему пронзительный» взгляд большого затруднения у нее не вызывало. Потом он становился чуть смущенным и улыбающимся, когда команду «тосковать» отставляли. То же самое начало происходить и с Мирошем.

Они увлеклись. Он увлекся. Она увлеклась.

Иван еще помнил то, что они гармонировали когда-то во всем. В музыке, в жизни, в постели. Они были созвучны, они принадлежали одной тональности, даже цвет их душ совпадал.

Сейчас гармония находилась вот в эти мгновения, когда можно хоть ненадолго забыть, кто он и кто она. И просто позволить себе снова работать вместе. Периодически задевая друг друга и чуточку дурачась – несмело, с робостью, которой в нем не было много лет.

Он слишком соскучился по ней за эти дни, когда их графики не совпадали. А увидел – и снова пропал.

Заглохли они в самом конце.

На строчках:

Это город чужих пристанищ,

Одиноких слепых скитальцев.

Я твои обожаю пальцы,

Что в ладони моей остались.

– Так! Ну чего непонятного? – пояснял Гриневич, снуя между ними и камерой. – Допел. Почувствовал руку на плече. Обернулся – она. Два крупных плана. Все понятно? Искрить должно.

– Так искрить или тоской веять? – рассмеялся Мирош, ловя себя на мысли, что подмигивает Польке.

– А ты попробуй совмести!

– Да мы уже третий раз пробуем.

– Искрить тоской или тоскливо искрить, – беззлобно проворчала Полька и спросила у Ивана: – Это мы опять тратим спонсорские капиталы, да?

– Я скоро почувствую себя неплатежеспособным, чтобы с ними со всеми рассчитаться за собственную бездарность, – улыбаясь так, что от глаз поползли тонкие лучи морщинок, развел он руками. За все эти недели впервые – как раньше. Жмурясь, будто улыбка идет из-под ресниц.

– Можешь выставить мне счет за мою долю, – рассмеялась она.

– Я подумаю. Но пока меня не оставили без трусов, можешь быть спокойна.

– Так! Ну чего за балаган? – ворвался в их кои-то веки идиллию Гриневич. – Пробуем еще раз. Штофель – подошла, ладонь на плечо положила. Страдай.

Она послушно вернулась на исходную позицию. Режиссер кивнул, лампочка загорелась, Полина подошла к Ивану, положила ему на плечо руку, и губы ее непроизвольно растянулись в улыбку – она поняла, что в этот самый момент, рядом с ним, среди всего этого настоящего балагана совершенно не может страдать. Слишком счастливой себя чувствовала, чтобы страдать.

– Простите, – выдохнула она сквозь нахлынувший на нее смех. – Я еще попробую…

И снова сделала несколько шагов назад, кусая губы, чтобы вернуть себе серьезное – тоскливое – выражение лица. Иван повернул к ней голову и, ловя смешинки в ее глазах, которые будто возвращали их обоих в то время, когда они были счастливыми, раскатистым голосом на мотив песни выдал:

Это город, в котором реки

Многих русел неисчислимых.

Каждой каплею – чье-то имя.

Ну а мы – два пингвина в ковчеге.

А потом прочистил горло и добавил:

– Что можно пробовать при таком тексте? Страдать по-пингвиньи?

– Упасть и ждать, когда к тебе придет персональный поднимальщик, – хохотнула Полька.

– В кадре будет смотреться очень эффектно. Но тогда нужен другой костюм. С клювом.