Текст книги "Когда цветут камни"

Автор книги: Иван Падерин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 27 страниц)

– Куда? – остановил его Вернер, схватив за руку. – Фюрер не простит тебе дезертирства. Он завещал…

– Что же делать? – уже не скрывая своего страха, спросил Шульц.

– Надо сжечь, – ответил Вернер. Зная, что Шульц верит в святость Гитлера, он добавил: – Тем, кто исполнит это, бог отпустит все грехи, и наш фюрер с того света будет руководить поступками своих верных сторонников. Не будем терять времени. Скоро ворвутся русские…

Во дворе была глубокая яма с бетонированными стенками. За последние дни в этой яме сожгли много бумаг. Над ней высилась черная куча бумажного пепла. Вернер, Шульц и повар сбросили в яму полуобгоревший труп Гитлера, и он бесследно утонул в пепле. Потрясенный Шульц попятился к тайному ходу в подземелье.

Там, в темном углу, кто-то переговаривался. Шульц прислушался. Голос сказал:

– На мосту Бюргерштрассе русские выкинули ответный белый флаг и прекратили огонь.

– Хорошо, идемте, – ответил голос.

– С богом.

Шульц отступил в сторону. Мимо него с белыми флагами прошли посланцы Фриче и два офицера из штаба бригады «Адольф Гитлер».

– С богом, – повторил кто-то из темноты.

Шульц не сомневался, что Гитлер может подняться из ямы, встать у тайного входа в подземелье, заваленного бумагами, и преградить ему путь. Озираясь, он пошел искать другой подземный ход. Он должен был вырваться туда, на запад. Вырваться во что бы то ни стало.

6

Прибыв на командный пункт генерала Бугрина, комендант Берлина Вейдлинг заявил, что вверенные ему войска танкового корпуса и пехотные части Берлинского гарнизона, кроме войск СС, прекращают сопротивление и готовы сдать оружие. Говоря это, Вейдлинг обнажил голову с гладко зачесанными назад волосами и снял очки. Губы его потрескались, на щеках выступили синие пятна.

– Почему же войска СС не пришли к такому же разумному решению? – спросил Бугрин.

– Они не подчиняются мне, – ответил Вейдлинг. – Дальнейшее сопротивление бессмысленно.

Голова его затряслась.

Бугрин, переговорив по телефону с командующим фронтом, предложил Вейдлингу написать приказ войскам Берлинского гарнизона о капитуляции, указав пункты сдачи оружия. Вейдлинг беспрекословно подчинился, предупредив еще раз, что его власть не распространяется на войска СС.

– Хорошо, пишите приказ своим войскам, остальные сами сдадутся…

Через несколько минут Вейдлинг и сопровождающие его лица отправились на узел связи – передать по радио и телефонам приказ о капитуляции.

Вскоре появились парламентеры из имперской канцелярии с письмом Фриче. Выслушав их, Бугрин позвонил начальнику штаба армии:

– Ко мне пришла еще одна делегация, от директора пропаганды Фриче… Да, да, тоже парламентеры. Они просят у нас защиты… Необходимо дать сопровождающего офицера, чтобы они могли заехать к Фриче и отвезти его на радио. Он называет себя «известным лицом в Германии» и предлагает свои услуги – воздействовать на войска СС. Впрочем, эти войска, по моим сведениям, уже готовы капитулировать.

Проводив парламентеров усталым взглядом, Бугрин подошел к окну, распахнул его. Тиргартен, Тиргартен – черные развалины, огромная могила не одной тысячи советских воинов. Перед окном стоял опаленный, искалеченный осколками тополь. Его ветка тянулась к окну. На ней кое-где зеленели листки. Бугрин осторожно взял ветку рукой.

– Здорово, друг. Извини, некогда мне было поговорить с тобой… Трудное время, но не тужи, зеленей. Слышишь, какая тишина? Скоро взойдет солнце. Кругом камни, развалины, мрак, а ты докажи, что жизнь торжествует, и порадуй людей своей листвой…

Бугрин оглянулся: не слушает ли кто-нибудь этот ребяческий разговор с тополем? Мог ли он думать, что вот так и даже как-то глуховато закончится битва за Берлин? Тишина, оглушительная тишина как бы ошеломила его. Он еще не успел осознать значительности этой минуты. Внезапная тишина разбудила в нем желания, таившиеся под спудом. Хорошо бы тихонько появиться дома ночью, до восхода солнца, и, не тревожа спящих детей, шепотом поговорить с женой. О чем они стали бы говорить? Он этого не знал… Но, конечно, о жизни, о послевоенной жизни. Они будут говорить тихими словами, по виду буднично, очень просто, как положено русскому человеку, который привык и думать и говорить о великих делах и совершать их без лишнего шума. Разве восход солнца сопровождается громом и грозой? Но появление солнца над землей каждый раз приносит радость всему, что есть на свете живого.

От телефонного звонка Бугрин вздрогнул. Начальник штаба фронта требовал подготовить пять самых боеспособных полков для совершения марш-маневра. Из коротких фраз начальника штаба можно было понять, что маршал Жуков сейчас занят решением сложной задачи.

– Война еще продолжается. На юге Германии, а также в Западной Австрии и Чехословакии действуют немецкие части. Где-то скрываются батальоны предателя Власова…

Посмотрев сводку потерь, Бугрин установил, что самыми боеспособными по численному составу оставались полки, в которых были созданы штурмовые отряды. Он назвал пять полков, в том числе и полк Корюкова; Жукову были нужны полки, способные решить любую боевую задачу.

В это время полк Корюкова уже начал разоружать фашистский гарнизон имперской канцелярии.

Капитан Лисицын привел к Вербе, принявшему командование полком, большую группу имперских чиновников, взятых в подземелье канцелярии. Среди них были личные телохранители Гитлера и Геббельса. Пьяный Шульц все еще с ужасом озирался по сторонам. Его страшила черная куча пепла, извлеченная вместе с трупом Гитлера из ямы.

Лисицын сказал Вербе:

– Я допытывался, где Борман, – молчат. А вон тот, – Лисицын показал на Шульца, – говорит, что Борман ушел неизвестно куда.

– А Геббельс? – спросил Верба.

– Геббельс уже труп. Весь обгорел. Но его помощники помогли опознать… «Сибирь, Сибирь», – говорят. Боятся Сибири, как смерти. А я им говорю: много захотели – в Сибирь. Я коренной сибиряк, у нас в полку много сибиряков. Воздух в Сибири чистый, и жалко, если вы таким воздухом дышать будете…

– Ладно, – прервал Лисицына Верба. – Веди их, куда надо, и возвращайся.

Осмотрев двор имперской канцелярии, Верба спустился в подземелье. Из каждого отсека несло вином, жженым мясом и тухлыми яйцами.

– Кто там ходит? – послышался голос из темноты.

Это Туров. Зажав голову руками, он сидел на перевернутой бетономешалке (до последних дней здесь не прекращалось строительство подземных нор). Под ногами у него – открытая бутылка вина.

– Туров, что с тобой?

– Расстроился, товарищ подполковник. Понимаете, Гитлера упустил, а он не должен был уйти от меня. Геббельса прозевал, а он тоже не должен был уйти от Кольки Турова, гвардии рядового разведчика. Вникаете? А эту шушеру-мушеру я не стал брать. Вникаете?

– Я-то вникаю, а ты зачем пьешь эту дрянь?

– Это не дрянь, товарищ подполковник. Это из личного запаса самого Геббельса. К Гитлеру я заходил в кабинет и в спальню, у Гитлера этого нет. Он непьющим был, паразит, а вот я пьющий. Вникаете? Захожу к Геббельсу, тут проводник-немец, высокий такой майор и по-русски знает, вот он мне и показал, где Геббельс. Каморка у него в четыре угла. Четыре девочки мертвые лежат, отравил он их, гад, а под кроватью бутылка. Вникаете? Душно в каморке, потому я перебрался сюда и пью эту жидкость для утешения души. Ничего, градусы есть…

– Отдохнуть тебе надо, Туров. Пойдем-ка лучше со мной, – сказал Верба, трогая разведчика за плечо; оставлять его здесь нельзя: свалится и задохнется в этой духоте.

– С вами я хоть на край света, – согласился Туров. – Вот только командира из вас не получится. Другой бы сейчас скомандовал мне: «Кругом, бегом, марш!» А вы уговариваете.

Они вышли из подземелья и остановились посреди двора у большой кучи бумаг. Уже начало светать.

– Вот тут и отдохнем, – предложил Верба.

– И правда, тут хорошо, как под копной сена… Значит, не успели они спалить эту бумагу, – сказал Туров, садясь рядом с Вербой.

Верба лег на спину: ему стало плохо, сильно кружилась голова и тошнило. Туров уложил его на кипы бумаг, попытался расстегнуть ему воротник.

– Спасибо, спасибо, мне и так хорошо.

Над двором имперской канцелярии еще столбилась кирпичная пыль, кружился пепел; небо, как помятый парус на слабом ветру, качалось и серело в глазах Вербы.

– Эх, товарищ подполковник, много хороших людей мы потеряли из-за этих вот паразитов, что тут укрывались. Обидно, и зло берет. И душа кипит от этого. Максима Корюкова, командира полка, – он земляк мой – как изрешетили!

Верба все глядел в серое, чуть светлеющее небо.

– Или вот хотел я вам воротник для облегчения дыхания расстегнуть, – продолжал Туров, – а пальцы мои прилипли к воротнику. Значит, кровь у вас.

– Это пустая царапина.

– А в голенище у вас два отверстия, входное и выходное. Тоже царапина?

– Кость не тронута, а мякоть быстро заживет.

– Вот я и думаю, какие на свете есть люди: своей боли не чувствуют, а за чужую покоя себе не дают.

Во двор вкатилась обшарпанная штабная полуторка. К Вербе подбежал начальник штаба:

– Товарищ подполковник, есть приказ, грузимся на машины. Срочно.

Верба поднялся. Полк получил боевую задачу, надо быть на ногах.

Вслед за машиной во дворе имперской канцелярии показалась походная кухня. Тарахтя колесами и дымя трубой, она разносила по двору запах аппетитного завтрака.

– Есть плов, есть плов… Получай! Быстро получай! – звал Тиграсян своих однополчан. Сегодня у него большой остаток в котлах. – Плов, баранина… Кому погуще, кому пожирней!..

Тиграсян знал, кто и что любит. Как не знать – всю войну в одном полку! Сегодня еще не получили своих порций старшина Борковин (он любит жирное мясо), Надя Кольцова (всегда просит поскрести у самого дна, чтобы с пригаринкой), солдаты Рогов, Файзуллин…

Предчувствовал Тиграсян, что многие сегодня не придут к нему, однако не хотел верить в это и потому звал, звал… С горечью и болью смотрел он на большой остаток плова в котле.

– Заполняй до краев, – сказал ему Туров, протягивая свой котелок. – До краев, со стогом…

– Хорошо, Туров, молодец, Туров, можно два стога, можно три стога. Гвардии майор всегда говорил: корми, Тиграсян, Турова, хорошо корми… Любил он тебя, Туров, любил…

– Любил?..

– Правду говорю, правду… Даже свой обед тебе оставлял вот этой кастрюлька. Помнишь? Это его кастрюлька, его…

Туров посмотрел на кастрюльку, что стояла на облучке, поблескивая чеканными буквами на боках: «МК» – Максим Корюков. Повар наложил в нее плову до краев.

– Помню… Правда… – У разведчика пересохло в горле, затряслись губы. – Земляк он мне…

– Внимание! – прозвучал сигнал трубы горниста. Он заиграл сбор, и разведчику Турову недостало времени по-солдатски, наедине с самим собой дать волю слезам.

7

В ямах, и воронках от бомб, на площадках и посреди улиц – всюду валялись каски, стреляные гильзы снарядов, вороха трубок и головок от фаустпатронов, лафеты пушек, перевернутые машины, танки с развороченными башнями. Словно земля выворачивалась наизнанку, стараясь вытряхнуть все это имущество фашистской армии, – смотрите, люди: гильзы без патронов, танки без башен, каски без голов!

Осела каменная пыль, установилась тишина, и Берлин стал оживать. Женщины, дети, старики с колясками и тележками возвращались в свой город. Все чаще и чаще над столицей Германии проглядывало солнце. Во дворах появились играющие дети. Стайками, точно воробьи, слетались они к своим отцам и матерям, которые, не веря своим глазам, смотрели на русских солдат; эти солдаты с риском для жизни снимали мины, запрятанные в проходах уцелевших домов, разряжали фугасы, замурованные под мостами и станциями метро, или выносили из подвалов и разрушенных укреплений потерявших сознание немецких пулеметчиков и фаустников.

Лежачих не бьют, мертвым не мстят!

Дня за два до салюта победы генерал Бугрин, проезжая через Тиргартен, остановился перед колоннами рейхстага. Его внимание привлекли солдаты, высекающие на каменных стенах названия своих городов и селений, свои имена. Солдаты, кажется, ничего не хотели от немцев кроме сохранения этих надписей. Каждый удар отдавался звонким эхом в пустой каменной коробке огромного здания. Бугрину показалось, что камни поют.

– Слышишь? – спросил он шофера.

– Слышу, – ответил шофер.

Побывав в войсках, расположившихся на окраинах Берлина, Бугрин заехал сначала во фронтовой госпиталь, затем в армейский. Сегодня он хотел навестить солдат, которые участвовали в рейде по ликвидации фашистских войск в лесах южнее Берлина.

У входа в госпиталь, на белом деревянном диване сидели девушка и солдат. Чтобы не мешать их разговору, Бугрин отвел от них взгляд в сторону и пытался пройти мимо незамеченным. Но солдат и девушка, узнав генерала, встали. На груди солдата пламенел орден Красного Знамени. Это были Леня Прудников и Варя Корюкова.

– Здравия желаю, товарищ, генерал! – проговорил Леонид, вытянув здоровую руку вдоль бедра. Варя тоже по-солдатски стала смирно.

– Здравствуйте. Привет вам из фронтового госпиталя.

Варя обрадовалась:

– Вы были у Максима?

– Был. Шлет вам привет. Жив и поправляется. Беседовал с ним. Ну, ну, опять слезы? Брат, можно сказать, из мертвых воскрес, а она плачет…

– Я не буду. Спасибо вам… – Варя улыбнулась сквозь слезы.

Прибежал начальник госпиталя, стал докладывать, как положено по уставу при встрече старшего начальника, но Бугрин прервал его:

– Я собрался на прогулку, видишь, и девушка с нами… Ну ладно, проводи меня к тем, что сегодня прибыли.

Варя и Леонид последовали за ними.

Раненые встретили Бугрина кто как мог: кто встал, кто приподнял голову от подушки, кто приветливо взмахнул рукой.

Бугрин наклонился над солдатом, лежащим на ближайшей к входу койке. Ноги солдата были в гипсе. Грудь богатырская, плечи едва не шире койки. Это был знакомый Бугрину артиллерист из дивизиона тяжелых орудий.

– Где же тебе по ногам-то попало?

– Вчера в Берлине. Но я не горюю… Человеческая кость легко срастается. Говорят, если лошадь ногу сломает, ну, тогда ей каюк: конские кости не имеют такой способности. Балкой мне по ногам попало. Немецкого мальчонку из-под развалин выручил, и, так сказать, обвал получился.

И Бугрин вспомнил и звезды на стенах рейхстага, и немецких ребятишек, бегающих по развалинам за советскими солдатами-минерами.

– Сами же немцы меня сюда на руках принесли, – добавил артиллерист.

На соседней койке лежал Алеша Кедрин. Он отодвинулся на край своей койки, приглашая Бугрина присесть.

– Как же ты, Алеша, оплошал? Конец войны, а ты в госпиталь угодил, – пошутил Бугрин.

– На мину наскочил, и вот… по самое колено, – пожаловался Кедрин, кусая губы.

– Ну, ну, гвардеец, губы-то зачем кусать?

– Досадно, – с трудом произнес Алеша. – Войну-то пришлось заканчивать боями с этими проклятыми власовцами. Собственно, боев-то больших и не было. Как узнали они, что сталинградские полки на них направлены, так и пошли сдаваться. Самого генерала Власова в окружение взяли. На танках мы его окружили. Позавчера. Выскочили мы на одну высотку и видим: внизу по проселочной дороге вереница легковых машин маневрирует. Мы наперерез. Остановили, спрашиваем: кто такие, куда? Отвечают по-русски: дескать, с дороги сбились. И тут один шофер шепнул нашему капитану Лисицыну: «Власов здесь». – «Где?» Мы пошли по машинам. Власов уже успел переодеться в гражданское… Ну, в общем, взяли мы его, губы у него трясутся, смотреть противно. А потом и повалили к нам власовцы, с поднятыми руками со всех сторон. Туров, разведчик наш, один целую сотню взял в плен. На родину их, видать, потянуло или еще что, не пойму. Присмотрелся я к ним – плюгавые такие, в глазах пустота, и подумал: партизаны безголовые, трусы, потому и предатели…

– Да, в каждой трусливой душе живет предатель, – согласился Бугрин.

Варя стояла у окна, прислушиваясь к разговору Бугрина с Алешей Кедриным. Перед окном зеленела листва кленов. Чуть поодаль кудрявились акации. Вот-вот зацветет и сирень, над ее верхушками уже заголубел воздух. А там, между аллеями, точно солнечные диски, пламенели клумбы. Они цвели множеством ярких цветов. Любила Варя цветы, всегда улыбалась им, но сейчас ей показалось вдруг, что и клумбы и листва деревьев черные. Ей стало страшно. Она побоялась взглянуть на небо: а вдруг и солнце черное?

«Василий, Василий, что ты наделал?» – прошептала она.

Василий в это время был уже за Эльбой, в американской зоне. Американские солдаты отзывались о советских воинах так дружественно и уважительно, что назови он себя настоящим именем власовского офицера, они немедленно взяли бы его под конвой и направили на восточный берег для передачи в руки русской комендатуры.

Впрочем, Василию повезло: он попал под покровительство одного человека, назвавшего себя военным корреспондентом какой-то американской газеты. Корреспондент сказал, что ему нужны хорошие ребята, знающие русский язык. От него же Василий узнал, что батальоны РОА разбиты, а генерал Власов схвачен коммунистами и, конечно, будет расстрелян[6]6
  Летом 1945 г. Военный трибунал СССР приговорил Власова к расстрелу. Приговор приведен в исполнение.


[Закрыть].

В голосе корреспондента Василий уловил нотки сожаления: по всему было видно, что в связи с генералом Власовым у него рухнули какие-то планы. И Василий сознался ему, что состоял при Власове адъютантом.

«Корреспондент» насторожился и повел себя так, словно попал в засаду, словно вокруг него были не американские, а советские солдаты. Приложив палец к губам, он дал понять: при солдатах об этом ни слова. С этой минуты и сидит Василий в комнате с занавешенными окнами, как волчонок в мешке, боясь показаться на глаза американским солдатам.

Где-то рядом, то ли в подвале, то ли за стеной, гудел радиоприемник. Кто-то все время старался поймать Москву и слушал много раз повторяющиеся сводки Совинформбюро. В этих сводках было ясно сказано, что Гитлер и Геббельс покончили самоубийством, что многие генералы и крупные чиновники германского правительства взяты в плен, что, по существу, вся немецкая армия разбита и пленена. В одном только Берлине взято в плен сто тридцать тысяч солдат и офицеров…

Прислушиваясь, Василий вспоминал, как ему удалось сбежать из госпиталя. Когда его повезли из полка Максима, он прикинулся душевнобольным, в дороге с ним «случился припадок эпилепсии», и его сразу доставили в особое отделение армейского госпиталя. Это было на восточной окраине Берлина. Перед окнами госпиталя, невдалеке за леском, пролегала дорога, по которой бесконечным потоком шли войска, машины, скрежетали гусеницы танков, тарахтели тракторы, тягачи тяжелых орудий, мотоциклы. Все это двигалось в Берлин. Медицинские сестры, больные, врачи часами простаивали у окон как завороженные. Прилипал к окну и санитар, которому было поручено следить за душевнобольным лейтенантом Корюковым. Воспользовавшись тем, что внимание санитара приковано к дороге, Василий вышел из палаты и черным ходом пробрался во двор к водоему. Оставив на берегу водоема халат и башмаки – дескать, стал умываться и утонул, теперь ищите утопленника, – он скрылся. В Карлхорсте ему удалось найти знакомого человека, которому отдал последний кусочек золота и получил документ бельгийского репатрианта. Кусочек золота, который долго носил, как крест, на груди, теперь, как он считал, помог ему спасти жизнь.

 
Выходила на берег
                             Катюша,
Выходила на берег
                             крутой… —
 

донеслось с улицы.

Это американские солдаты разучивали песню, готовясь к встрече с русскими.

И вдруг в городке, где стоял штаб американской дивизии, началось смятение. Покровитель Василия с шумом распахнул дверь в комнату.

– Быстро в машину, иначе смерть!..

Бросая телефоны, личные вещи и даже сейфы, штаб дивизии помчался на запад. Василий был напуган больше, чем американцы. Он боялся, что через Эльбу переправляется полк Максима. Теперь ему представлялось, что от Максима никуда не уйдешь. Сильный, проворный, от него не жди пощады.

Но, как потом выяснилось, паника была вызвана тем, что русские войска доставили к берегу Эльбы несколько понтонов, чтобы организовать переправу солдат и офицеров для предстоящей встречи.

Об этом Василий узнал уже далеко за Эльбой, когда его втолкнули в крытую машину с единственным окном под железной решеткой. Паническое бегство штаба передалось солдатам, и они тоже со страхом оглядывались назад.

«Американцы боятся русских. Значит, Советская Армия действительно грозная и сильная», – подумал Василий.

Трусливые люди всегда стараются держать сторону сильных. Вероятно, поэтому или, может быть, оттого, что события разворачивались круто, Василий, с сожалением смотрел на стремительно несущуюся из-под машины черную ленту асфальта, и ему виделись Громатуха, родной дом и полянка перед окном.

Но машина двигалась все дальше и дальше на запад.