Текст книги "Том 2. Теория, критика, поэзия, проза"

Автор книги: Иван Аксенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 30 страниц)

Ласково нас увлекает

В пене объявись душе

Юных золотистых заед

Волнопевное туше.

Плеск и блеск и восхищенья

Окружают ломкий трон,

Как винтовые круженья

Белят ровный Ахерон.

Потому ль, что мотобота

Не знавали пляжи кар,

Оттого ль что я деспота

Жестом уведен в Тенар,

Но обломок не весельный,

А веселья смертных дней

Правит правдой колыбельной

В бурунах базальтных пней

И ускоря равномерно

К роковой воронке плав,

Упоительно и скверно.

Жертва лучевых облав –

Счастие. Оно трепещет

Отступившим бытием

И далеко рукоплещет

Не донявшее мытьем

Да и катаньем. А строгой

Мачтою мечты пловца

Светоносною острогой

И эфирного гонца

Пристанью, не насмеется

Мой палладиум сквозной

Шахта вышнего колодца

И учитель ледяной:

«Рано пташечка запела –

Так не потерять себя

До поддонного предела

Не доходят разлюбя. —»

19 июня 1918 года, Ижевский завод

Эйфелея XII^*

Как сейчас вижу себя на верхней платформе

С двумя истерическими, никуда не годными женщинами…

(Оне, конечно, будут говорить, что это я был никуда не годен.

Но у меня имеются доказательства противного. Веские.)

Сквозь рваное небесное трико,

Барахтаясь, вываливалась луна.

Не умирал Парижа гул

Было сыро, было тепло.

Была весна

И разбегалась, вдоль черных ул –

Иц чепцовыми, зелеными лентами.

Этим, надеюсь, все сказано.

      Прибавить нечего.

Эйфелея XIII

Свивая веселья

Не своей площади

Невиданного новоселья

Приворот пощади.

Мы всем эфритам раскололи бутылки,

Мы взорвали все корабли,

Мы всем чувствиям продавили затылки

И теперь вопим горю: «Пли».

Выспръ. Выспрь. Махинация

Сортового ковья

Вечная иллюминация

И дворец без жилья.

Не квартировать в чем построили,

Сквозь себя пролетим в пылу

Карфагены под ноги. Троили.

И гарь. (Гарь) в тылу.

Так прославим Тебя, о лилия,

Вырощенная из грозы желез,

Вознесенных сердец идиллия,

И Твой электролощенный обрез.

Пусть и взяли, и встретим сталь мы:

Пустяки – из-за всех застав

Тебе наши пальмы,

Наш кенотаф.

Эйфелея XIV

Я не забуду этой высоты

Жестокого железа треугольник,

Покрывший труб ея поклонник¹.

И как же мне не прославлять ее

Над корешком разбитого романа,

Когда находит на копье копье²,

А циферблата чуть белеет рана

И время в непрощающих путях

Неуклоняемым дыханьем дует

На пряжу трех присноблаженных прях?

И неопровержимо повествует

Вся эта даль еще святей о злом,

Какое мог когда нибудь представить.

Еще немей, чем ни одним веслом

Не взмыленная мельничная заводь,

Где тайно тают белые цветы,

Над пурпурной изнанкой ровных листьев,

Где распускаются души бинты

И ни один не раздается выстрел.

Эйфелея XV

Со мной веселое воспоминанье…

Воспоминанье ли. Пожалуй время

Играет старые, сухие шутки

Охрипшим выкрикам гнилой кукушки

Не выносящей ни моих стихов,

Ни дикции моей, ни зорких глаз

Слушательниц. О Время, Время, Время.

Не благодарная, беда-стихия;

Неблагодарная, как все признанья

Принявшие с прикрытым удовольствием

И явно кислосладкою улыбкой.

Ты право: знаешь как тебя люблю,

Я виноват: давненько проболтался

Про свой огонь. Но ты теперь ошиблось

Ты ошибаешься: я порываю,

Я попираю наши отношенья,

Я покажу зимующего рака.

И если напишу я снова: «Ты»,

Не вздумая и воображать поклон

Себе: одна, одна любима мной –

Железная и пламенная дева,

Дочурка Эйфеля, Парижа стержень

И (здесь необходимо примечанье)

Зачем нам время, если есть причинность?

Гори, гортанным грохотом огромность

Раскрашенного изгарью гиганта;

Игрой скрипичным грифом в горизонте,

Горячим, раскаляемым проклятьем,

Гримуаром³ бренных драк и спешной бойни

Где замерло дыханье корсиканских

Ублюдков ароматом керосина

Святого. Прям горбатый, как стрела.

А не бунтуй. Но было все напрасно

И дорого пришлось платить Курбэ

За статую и бронзу на столбе.

Тот вал не спал и плавно лавируя

За шустро зашептавшей тишиной

Распрыгался пакетами фаналов⁴

Полез на стены дыбами наклеек

И прободая всякие дефанс⁵

Клыками белых букв изъерзал стекла.

Тай, золотой по серому финал

Топтанья дня, интрада шалой ночи,

Парад произрастанья фонарей

С эподом дискоблещущих каштанов,

С чеканной сихомифией решеток,

С агоном Лувра и часов Киклопа,

И климаксом светолегящих шифров:

Все это просит слов и словарей.

Как часто в этот час на неподвижной

И запертой пустыне позабытого

Пустого Сен-Луи я караулил

Тот вздох огня, неудержимой своре

Свист доезжачего: я сам был зайцем

И я не знал, каким святым молиться

По незнакомству с заячьей религией

И зная только ихнюю капусту.

Глаза открылись. Сердце оборвись.

Да, Ты пойдешь по каждому желанью

Ударишь по всему, что наслаждающимся

В шампанской углекислоте пришипилось

И пьяной пеной оснежает пальцы

В игре ночных камей и звезд суставных.

Ты – всех сердец пурпуровый прибой,

Из будущего нагнетенный ветер,

Волна всех четырех материков.

Так обвала ровно и свирепо

Вне шума, им служившего составом

Все слизывая, в счастье утонувших⁶,

Но процвели огнем, огнем холодным

И пламенным веков тройным заветом

Где холод неба, жар желаний жадных

А между них – безжалостный жемчуг:

Соцветье спектра и венец бурунный.

И если посмотрю на твой пилон,

Если поглажу пальцем запыленный

Борт лифта твоего и безнадежно

Пойду платить тщедушный телескоп:

Вся выльется росой отбойной боль,

Вся вспыхнет и ухлопнется ракетой

Трусость, – Тебе отбелится любовь

Моя. Она не малое количество.

Не отвергай ее, Твое Величество.

Эйфелея XVI

Тебя одну живописал Делонэ

  Он не портретист царей –

В Твоем стегне, не в Троянском коне

  Ждал своих богатырей.

Хотя он не один, раньше, изобразил собор,

  Но, ангажировав харит,

Только Твой простор, Твой убор

  Взял – за ними стоит.

И конечно не безбожье сказалось в том,

  (Куда мне о том болтать)

Но каким же венком, каким листом,

  Воскороновать их рать?

Только Ты, в лад богинь неземным шагам,

  Упруга, земна, легка

Кованый вигвам, дева – линагм

  Целуй, в грудь, облака.

И благодарить, и превозносить маневр

  Всеслышащей Твоей головы

Повинен всей силой нерв, до разрыва плевр

  Вассал Девы-Совы.

Эйфелея XVII

О. Д. Форш

Я таскался в жару по холерным торцам города

  Который от крови полгода пьян

Завалился и дрыхнет, трубой, так что из за гранитного ворота

  Его пророс бурьян.

И от этой непроходимой гнусности я вспомнил пророчества

  Ну а если впрямь над Сеной волкам завыть?

Доведет нас до этого, злостного оборончества

  Неизлечивающийся мыт.

Ну, да что я? Разве над Сеной шпили

  Золотые обныряет стриж?

Разве тем зевоту куранты били?

  Разве не защитишь Париж

Ты, всеозирающая платформа,

  Небесная из желез земля,

Житница соловьиного корма.

  Любвей наших. О, конопля,

Где настаиваются миров наркозы

  Чей бесстрастного гнева жест

Разлущит, проще мертвой розы,

  Осквернителей твоих мест.

Эйфелея XVIII

С. П. Боброву

Я собственно, не слагал песни

Я не пробегал регистров

Бланк диатон, чернь хроматизма

И не моей рукой жужелились струны.

Это Ты на себе наиграла знак

Это Ты для себя глядишь вниз

Это Ты не увидав нас

Методически минируешь визг,

Дрожа от фарфоровой почки изолятора

  К другой такой же

  (Они Тебе ниже пояса

  А я у каблука)

  Но все ли перемелется и будет ли мука?

Продовольственный вопрос стоит очень остро

Вот что наделала любовь к остроте,

Но это теперь, а тогда Твои астры

Приготовляли гаданья царские

И надежд пехота

Парадировала без присмотра

Только, вели мне кто, я бы на них не смотрел.

Тебе знать почему –

Я Твой менестрель

Ищу

Твою слабую струну

Дринь дру.

Эйфелея XIX

Она

С‑сы лаешься на вечные побеги,

Цвет легковейный, неподвижный прах,

Непреходимость альфы и омеги,

Уток неразделимой тройки прях?

Поэт

Нет! Угнела огоренных лига,

Но о беспеременном затая

Вечерний пыл, разрозненного ига

Избавиться бессилен мата я.

Она

Удар ударом издавна исправлен,

Определишь, куда его ронять?

Поэт

Пожалуй, поднимаю камень Савлин,

На горизонты занеся печать?

Она

Кто запаял крутые горизонты?

Поэт

Земная! Прорываешься в зенит.

Она

Остановясь

Поэт

Нерасплавной закон Ты.

Она

Рази!

Поэт

Виновный?

Она

Ты!

(Поэт, пользуясь цезурой ударяется головой о Ея пилон, производит звук, по поводу которого, ходят дешевые остроты).

Оба

Стихом звенит.

Эйфелея XX

(поэтика)

. . . . . . . . . .

I

Прорывающийся Покой

1. Воде нести радужные пятна

взмылен пегий небесный конь

2. свертываться спиралью улитки

дать себя прорыть кроту,

3. неисчислимые мысли – весом

центробежной силе само –

сливки

храненье юлит

4. поглощать доблесть небесного

расплавленным рвать горы гор

золота

5. и пустота пресного покоя

самоцвет самоцветов, руда руд

6. западный ветер заливает

душа кудри его пурпура

набережную

II

Тоскующие Толчки

1. Аорта расчленяется волосинками

улица дождь чужая лампа

кабеля

2. короткое включение слезы металла

гадай тенью отшиневшего

сплава

3. взброшенное – голубь земного

солнцем выстрелены все лучи

центра

4. и сжатие отбрасывает заводную

залп вспышки – удар поршней

ручку

5. о, осень желтых зерен

о, бесцветный гроб зеленей.

6. Д – зззз, х – хххх ветреют листья

внезапный фонарь заплакал

дождем

III

Раскровенное Рожденье

1. лиственной зари тигровая поступь

отравой воззрившихся

сладких рос

2. сноп жерла бессемеровой реторты

гибкость в бьющемся

3. писк отвечающий срезанному реву

теплом осаженный

камелии расцвет

4. скальпирующийся скорлупой

павлин считающий глазки

сесстин (сонетов)

хвоста

5. непроходимых степей перекипающие

снежат ветром лепестки

горизонты

слив

6. нетерпеливо капнет яблоко

кровавый золотой

отравленное

фиалковой радугой

IV

Безнадежная Борьба

1. Всякий пульс убивает сердце

нагнетающая его любовь поет

2. поднимающийся шаг строит

пересчитывает свои капли

ступени

водомет

3. поверженные тени заглушают

слышен только шахмат стук

дыханье

4. своеручно извлекаться из болота

дыша тяготения сохранять

учет

5. на синь причитания чаек

натянуть железа строгий уток

6. населяя безбрежный эфир

тогда полетит снежный аист

межзвездности

V

Храбрый Холод

1. поэт горы стань огнеедом

пустота попрана потухшим

чугуном

2. подножье туч лава самогасителя

облака завивают пудру высот

3. ощипи гаданье Додонского леса

подлинно дерево станка зимы

4. сумерки свертывают снежную

гора выдула раструб луны

полость

5. рука сжимает месяца бебут

кровь тучам свету смерть

6. ярчайший день скрипучего снега

лыжа крылата слезы лед.

VI

Молитвенный

Металл

1. Стих меча вражьим мечом

песня колокола от железа

2. вековому зеркалу юных взглядов

светлый кречет чистого ветра

3. неуставаемые цветы собой

До Тебя Простительница

распускать

вырубиться

4. слуху облича мировой станок

кованный горизонт подметая

светом

5. прорастать тучи, облетая орб

неподвижными ярусами

беготни сумасшедшей

6. встречными взлетами Твоими

протянуть руку полярной

Башня

звезде

Эйфелея XXI

Летите нефтяные кони

Дельфиновой чешуи,

Скоростью, какой нет в каноне,

Ниспадающей водяной струи

И пусть ваш автомедон, как проклятый

Распускает мысль по ветру:

Оседлав воздух вылетят ямы, повороты, переезды и пропасти

Мысль уцелеет одна:

«Встречного в порошок сотру».

А мое дело смеяться,

Спину вогну в капитонаж –

Многих к тому обстоятельств

Выкопался дренаж.

Да и что мне иное прочее,

Какому еще огню пожру –

Давно по счетам уплочено,

Щеткой стер всю игру.

Но не потому прямо на выстрелы

Царственно клубящейся новизны

Еду. Не потому что пути немыслимей нет.

Не потому, что грязны

Стали все патентованные краски,

Протух анилин,

Пафос в могилу уволок Херасков,

А Роллина – сплин:

Исполняю Твое приказание

День электрических зорь –

Тобой поднят венец состязаний,

Небесная корь.

И когда неизвестного цвета пеною

Я, собой, опылю пассат,

Твой во мне, самосветной вербеною

Выгнется повергаюший взгляд.

Эйфелея XXII

Аспидом мансарды, рустами их зданий,

Оплетаешь Милой поющие токи

Дымчатый вершитель моих назиданий

        Многоок далекий.

Сняв со счет лет двести; бурбонских историй

Знамена по ветру, летает там пудра,

Где ныне прославен одной из факторий

        Руконог премудро.

А в месте почета, шелками облитый

Смотрел как проносят эслантон и банник

Подбородком острым, рвя линии свиты

        Риторист посланник.

Определив тесно в небо выспрь улета

Перенапрягая лук словесных радуг

Незаконоломно буднего намета

        Цифровых укладок

Устраивал тайну. Перевоплощений

Отвергнуты нами буддистские басни

Но не отрицаем иных прощений:

        Кто простит прекрасней.

Башни среброкудрой, ввысь бьющей гнев слова?

«Завет, данный Нами, все таки чтите ль?»

Спрашивает строго с подзвездного крова

        Кантемир-учитель

Эйфелея XXIII

Плыл дым и тлели тихие афиши

Заглядывая в зеркала неслышных машин

Фыркавших елками нежных шин,

А лентам их краснели крыши

Из за жестяных, суставчатых

Труб. Так славили заключительную кадриль…

И вечер прыгнул, сусальный

И испуганный эквилибрист.

Бедный верил в трапецию

И душеспасительную сеть,

Несчастный – ждал местную милицию,

Думая не навек висеть,

Нет, дескать, будет, дудки:

Сыграл и с круга снят,

Да чужим ли считать у меня в желудке –

Сейчас все честные люди спят.

Плыл дым и тлели тихие афиши,

Мигая в зеркала занавешенных машин

И хлюпала грусть все тише,

В саду, где цвел бензин.

И на крышах распяленный вечер,

Связки в крике сгубив,

Изверился даже в Беккер

Истязующяй музыкальный миф.

Сбесился и плеваться стал

Куда ни на есть,

Рассыпаясь сумрака пастами

И растрачиваясь на пустую месть.

Ни я, ни мы не замечали

И, ручаюсь, не найдется там гражданин,

Услышавший те печали

В быстрых, летучих звездах небесных равнин

Лишь Ты, сама звезда и звезда земная

Людям из маяка, тьму

Назвала, разрубила все и хрусталем тысячегранным

Смерть предложила⁷ ему.

Взял. Был и сплыл: сумасшедшей мыши

Зарылся в первый зарешеченный магазин:

Пал первый час и кисли мертвые афиши

Вспыхивая в лучах машин.

Эйфелея XXIV

Париж протянулся шлейфом

Расшитым светляками бирюзой реки –

Твоим, красавица Эйфелева,

Отправляемым лаской невидимой руки.

И дни и ночи

Послушные скрипу Твоих пульсирующих скреп

(Времени скат по-прежнему и неизменно свиреп)

Пестрят его зернами человеческих многоточий.

А ветер,

Чист и прозрачен, впору Твоему лучу,

Облаками играет в мячик

Или пляшет качучу.

Путая утро и вечер.

Ветер!

Когда же

Из сажи

Ежедневных жертвенников аборигена

Вынесешь сургучную печать декрета о преодолении плена?

Тебе, Любимая, к лицу летучий мак.

Очаруй, не скромничай, очаруй всех, заломив фригийский колпак

Наш красный флаг на весь свет.

Эйфелея XXV

    Вертелось колесо

Топали и гудели ради праздника.

    Весна хихикала пестро,

Рубинами загорался метро,

Волокли в участок безобразника.

И закат вылетал раскаленной полосой

Из‑под вальца прокатного.

Мятой лаской распученных камер

Двойственностью аллегро сонатного

День звякнул и замер.

Тогда все, что плясало и грело,

Все что было умно, хитро или неумело,

Лопнуло, растворилось и брызнуло

В единственно-свободный угол

В небесную призму,

На плафон сутулый.

С золотыми гвоздиками созвездий

Это Ты тогда засветилась одна за всех –

Милый светляк одна,

Прости наш невольный грех:

На миру и смерть красна.

Эйфелея XXVI

Я не знал какая Ты страшная

Пока не стих у ног Твоих,

Все таки спрашивая,

Что может убивать мой стих.

Неисчислимый гнет опоры

Одной, а всю Тебя не охватить,

Давит злей, чем Андов горы,

Чем детонущий пикрит.

Так, отступая и слабея,

Под смех голубо-рдяных искр,

Не мог ввериться Тебе я

И стук метро не казался мне быстр,

Пока огнистую игрою

Большой фарфоровой трубы

Меридиан не выдал рою

Гуляющих беглого. Из гурьбы

Домов и шляп, и мягких фетров,

Где то у Porte d’Orlean⁸.

Что то рвало отвесным ветром

Парижский мартовый туман.

Туман сама, лучами стали

Из серо-аспидной коры

Твои движенья вырастали

Столбом толкучей мошкары

И вертелась вокруг Тебя столица,

Вернее. Ты вертела ей,

А каждая улица была спицей

Строчащей Зингерки Твоей.

Так Ты со мной играла в швейку,

На расстоянии держа

И, полуостров, к перешейку

Любви я приникал дрожа.

Эйфелея XXVII

Небо было серое

Сена – зеленая

Грустно или весело

Не к чему вспоминать.

Вечера и утра

Межи перепутаны

Торцы отполированы

И оковы каштанов звенели;

Фонтанов сантинели

Пенились и подковы

Печатали счастье

В Булонском лесу!

Это растенье многодольной семьи,

От пяти до семи.

Вечером и утром всегда обнаруживались кражи;

Башня тоже была все та же.

Мил и светел был

Этот бег на месте,

Рев машинных кобыл

В несчетном заезде.

Хлюпала вода

Хлюпала вода.

И виснули провода.

Вот бал,

Кто не спал

Себя веселил

Брызгами чернил.

У у! Как шлепает дождь, сквозь антену в крышу:

Трешишь, Милая, Тебя слышу.

Эйфелея XXVIII

К. А. Большакову

Неумолимо стройны канелюры

Органного Парфенона,

Пестрят пляски молящихся,

Играют с пчелами в песне их

Амуры

Анакреона.

Но выше и пламенней

Железный скелет с мускулами прессованного бетона

Семидесятиэтажные факелы

Лонг-Эйленда, Чикаго или Бостона

И снующие в колодцах машины,

В колодцах не знавших плесени,

Подымающие крик львиный

Сияющие полярней льдины,

На площадях авеню и скверах предместий.

Когда тени ультрамариновы,

А гребни марины забрызганы апельсином,

Когда мечутся горластые афиши,

Когда всюду протискивается газет петит

И на всякую страсти пищу

Раскрывает пустыней пасть

Волчий аппетит;

Тогда слово взрезывает сутолоки массу,

Как со лба уходящий, безукоризненый пробор,

Тогда свалка слогов низлагает слух

И качается стих над невиданнейшей из флор:

Царственно всем излетающий, худой и чуткий бамбук.

Но, вроде взглядов с набережной Палоса

Провожавших архаический парус

Прищурено много узколучных штор,

У которых стихает шторм.

Есть и ревность за ребрами лаковых жалюзи

И не один крематорий впереди…

Так налей же, ночь, огней вина,

Чтоб его поцелуи были, как наши ритмы едки,

И нам, как треугольнику Эйфеля,

Всю тебя вплести в свои клетки.

Эйфелея XXIX

Как над изголовьем больного

Перекрещиваясь стрекочат спицы,

Как птицы,

Испуганные ружьем со стоном

Несчетных крыльев

Взметываются, переломанным столбом,

Как быстрейшие фильмы

Пробивают время лбом,

Возвращая нам жесты покойников,

Так Ты, неутомимейшая и непреклоннейшая

Не перестаешь строить себя

Вязать миру плащ,

Роняя на Сенские берега

Пламени своего бьющийся мяч.

Прыгнул и стал осколком,

Ударился в мириады искр,

Пропастями ухает и звенит щелками,

Покоряя всякий регистр.

Но работа твоя недреманная:

Игла на иглу легла,

Пока мира обкормленного

Желтуха⁹ не прошла.

Только тогда узкий угол своего вязанья

Свернешь на клубок,

Воткнув последней спицей сверкающей

Красному шелку флагшток.

Эйфелея XXX

Час ночи. На потухший город Твой опять зажужжит чужая эскадрилья.

Цветут световые датуры¹⁰ ночных, таких неизменных и всегда перехватывающих вздох сражений.

И, как они по небу, по сердцу своему тянусь, через тьмы тем своих поражений.

Вся предо мной пролитая кровь, из под каждого дыма туч растравляется, в каждой неупраздненной и неупраздняемой заре.

Каждое заколоченное из 19 000 000 в сердец, сердце стукает в каждом мор-цовом «точка-тире».

И каждый барьерный камень, уводящий шоссе, в разъедаемые теперь кнутом места.

Каждый из них подмена березового беженеческого креста.

Пыль, запряженная ветром, пыль, колония бактерий, пыль слепящая, заста вляющая чихать и отплевываться, благополучно загаживающих тротуар людей –

Пепел мне, в урне сафировой, прах дедов, отцов, женщин и детей, детей, без конца детей.

Умер я в них давно, как умирали они от меня на расстоянии четырех аршин,

Но смерть их чем она мне? Слабая седина виска и даже у бровей не видать морщин.

Но проклятье, проклятье, проклятье, зацветает стихом во мне.

И в железе каждого красного моего шарика скручивается, как береста на огне

Все наши силы – бессилие; вся наша честь – позор; все наши в ветре шумевшие надежды, радуга движений и декоративность поз –

Безмятежное благоуханье, которое оставляет за собой ассенизационный обоз.

Вот поэтому на все это необходимо плюнуть да рваным сапогом растереть

И огнем, огнем переплавить растленную победными перезвонами медь,

А по всей планете, если и впредь будет к журчанию кровяной своей Ниагары глуха

Пустить Петрова знакомого – красного петуха

И в поганейшие минуты, себе я – спичка, для которой недостижим бензин,

Вожделеннейшей цистерны и горе мое от этого хуже Вашего Вифсаида и Хоразин.

Вот тогда я зову Тебя, из звонких полос нетленного бессмертья скелет

Твой силуэт мне светится, сквозь копоть, ошпаренных вонючими газами лет.

Ты, вросшее восстание, Ты побега счисления гений,

Ты, созданная криком одного из вековых поражений.

Прийди ко мне. Тихо, тихо (далеко и трудно, только все останется между нами)

Прийди и на грудь мою наступи всеми своими четырьмя ногами

Чтоб я ожил в Тебе, чтобы огнем стала моей боли зарница,

Чтоб я умер всему, чтобы вот это, перестало пойманным зябликом биться.

И тогда только отпущу Тебя с миром, и в напутствие пожелаю всяческих благ,

Когда стану – сталь и загорюсь тем, чем держится за Тебя Твой непромокаемый ветер флаг.

Да о чем это я? Ты сама это делаешь. Вот почему засвистела по мне такая боль.

Вот почему, в этом явном сне, я прохожу через термически абсолютный ноль,

Вот оно почему я себя чувствую чучелом барсука, без имени и без отчества –

Это, матушка, Твоя шахта – колодец моего одиночества.

Глубина ввысь, прославляемая во всех дымовых (нет дыма без и т. д.) путеводных столпах.

Ты самая переливчатая изо всех певучих щитов черепах,

Всех надежд, криков, воль – собиратель, всякого призыва – мишень,

Мощная, высишься Ты среди своих современников, как Сы-Кун-Ту-Бяо-Шань

И хоть сердце давно и безнадежно сорвал, прошлой манерой живу, но Тебе каждый толчок его посылаю – Ты, Ты, Ты

Одна, резонатор былого, а не пристяжная – луна, зеркало пустоты

Ведь сама пришла, пресуешь все скопы недель, дней и часов (о, каких еще) растирая в ракетную пороховую мякоть

Все фокусы – покусы счастья, всех обид священнейшие образа –

Этого не дано мне Тобой, но если бы даже я и умел когда-нибудь плакать

Теперь, друг за другом, из рогатки выстрелил бы соблазняющие глаза.

Вот он Твой абрис, он уплыл плакальщицей слоистых

Облаков безветренных зорь.

    Я не признаю аллегорий.

Не вижу на свою печаль, выспренных светил чернобархатный бисер:

Твой многозвенный, многоколокольный приход ветром все выстрочал, вытер

И могу больше не видать Тебя, до самого окошечка очереди, куда возвращают использованную карточку дней

И нет мне дела до тех, кто теперь не знал Тебя, кто не молится Тебе, кто не верит в Тебя, кто меня бедней.

Правильно. Я не хуже прежнего помню с кем и как «мы давно повенчаны»

Все это так, всеми цветными чернилами преревизовал подсчет

И сальдо заверено – ухожу исключительно кентером

Не оглядываясь через плечо.

Питер, октябрь 1918 года

«Стакан освещен без блика…»^*

Стакан освещен без блика

Рюмка и алый ликер

И кругом заплелась повелика

Разных болтовни и вер

Но разве понедельники, пятницы,

И вообще недели не сон

Почтительного товарища Пятницы,

Когда его изловил Робинзон?

Так на обитаемом острове

Среди необитаемых дней.

Мы состязаемся тостами

У непогасших огней

Центра всего вдохновения

Неугасающих глаз костра

И, запалом Ньютонова тяготенья

Крепла наша Москва.

Пусть образцово свирепствует

Киевский пылесос

Мы здесь, в невидимой крепости,

Где умер всякий «вопрос».

29/XI <19>18 года. И. Аксенов

Изменчиво^*

С. П. Боброву

Набор упал из очень клетчатых касс.

Мы знаем вероятность Иллиады

И песен Ариоста. Нас

Ничем не испугать.

Рады или не рады,

Любим или не любим,

Но за мигом миг

В свинцовые призмы

Просчитывая ногтем приймем.

Ах. Эти парами в небе чувства

И каменное солнце лета,

И грусть голубую пунша распевая

Гортанными изогнутыми густо…

Все видеть, и многоокий арифмометр,

Мигая треском под лучами пальцев

Молотит жатву пущенного по ветру,

Пойманного пестрого воробья…

Все видеть и на привязи держать увиденное:

Зрение шлифовано в чечевицах,

Озерно мигающих кострам папиросы

И заячьей садке на лицах.

Известняк волны волн, кадильные росы

Крыма и каблук Марии Николаевны Раевской

На оплаканном бурей песке¹ –

Все это чистыми числами вычеканется,

Пышнее партии Стейница…

Но числом не опрокинуть случай:

Лоб горит и в котором ухе звон?

Вот он, Кама, коршуном гнездится,

Вот он голубой гроздью опушен.

И упал клекочущий на ягоды

Клюв кривой; брызжет Сомы сок,

Вышивая по граниту пагоды,

Обгоняя когтистый, полосатый скок.

Растрепать ибисом ирисы,

Магнолии щекотать бархатом ахмелиным

И непроходимые запалить папирусы

Крыльями панического фламинго;

Бьющимся над Гренландией, Вайгачем,

Над девственной лавой террор,

Падающими пилонами света зодиакального

В край Кордильерских озер;

Чтоб лучи, пойманные чечевицами,

Пружинными, на стальной цепочке, не обманули глаз:

Потому что праздно чему то дивиться,

Рассыпанному по шахматным полям касс.

АХ [1919]

Темп вальса^*

Давно ли мои чувства разграблены

  (Кажется и твои),

Но не трещины, а царапины

  По нашим сердцам прошли.

А тучи, теплы и быстры,

  Не закрывают звездную рябь,

Комнате, занавес пестрый

  Распустивший, парус – корабль.

В ней вином о красе графина

  Шелестит налетевшая грусть,

И искали слова не слышно,

  Первых разомкнувшихся губ.

Но не слова, не зова, не ласки,

  Не полупризнанья, не лжи

Мы ждали, потому что внятно

  Нам колокольчики всех дорог цвели

И их лиловые, и их кривые,

  Завивающиеся лепестки –

Волны, волны слезной стихии,

  Не нашей: времени любви

Пусть за стеклами, по асфальтовой

  Палубе, жемчужную пыльцу секунд

Осыпает дождь, и каждой

  Каплей новый зеленый лист раздут –

Мы, не плача, из тех же лоций

  Пролетаем туман – тропой,

Мыслью к мысли, локоть с локтем,

  Плечо о плечо, о щеку щекой,

Расцветать при весенних росах,

  Позабыв о нас, о себе,

На взошедших дуговых колесах,

  В горящем из туч серпе.

30 апреля 1920 года

Довольно быстро^*

В дни горячего гама,

В годы горбатых боев,

Челюстей, стиснутых упрямо,

Запрокинутых на отлет голов,

Что звенит мне, что лучится на зорях,

В плещущей обо всех росе,

Чей вздох вобрал все

Криви, все прыжки истории?

И Леды плечем круглясь,

Облаков далекие лебеди,

Кем посланы в тихо вошедшем небе,

Опустить свою тень на нас?

Нет, никто не обманывает, даже

Если б и мог обмануть:

Никогда не расплескивался глаже

Предо мной горизонтов путь,

Никогда беспощадней клича,

Не сходила к нам Дева-Месть,

Никогда воронью добыча

Не умела пышней расцвесть!

Но кровавые крылья, пеной

Уплыли в закат с глаз,

И колокол о старые стены,

Заводит бесконечный рассказ.

Начало ушло за мерю,

За срубы скитских боров,

Только ветер по были мерит,

По прошлому пыли верит

И давним сказкам готов

Прививать новые повести:

Как дороги люди те,

Кто в печи, раскаленной дочиста,

Нежны, как дождь на листе,

Весной распускающейся зелени,

Говорят: цвети цветам¹,

Костром не закатной прелести

И звенеть у шпилей стрижам.

20 апреля 1920 года

Serenade

Серенада²

В сияньи моего пожара

  Вплоть до утра

Тари ра ри, моя гитара

Тра ри ра ра

О, сердце, нервы и так дале

  Глуша виски

Зачем отсутствуют педали?

  Держись, полки!

Твое окно: окно, конечно,

  А мой призыв

Мне надоел бесчеловечно

  Но не фальшив.

Поток помой в мои объятья

  Ты пролила

Но помни, что, помимо платья

  Ты всем гола,

Что ревности моей Сахара

  Сестра костра!

Тари ра ри, моя гитара

Тра ри ра Ра.

Как плачет бедуин, пустынник

  Свой оазис,

Как прибежит газель на финик

  Взойди, явись.

Да будет рай! Но к черту гурий:

  Лишь ты, одна –

Тебе вручаю разум курий,

  Моя луна

И жертвуя любви азарту,

  На тройке пик

Взношу тебя на страсти карту,

  Мой Мозамбик,

А на поверхность небосферы,

  Во слез толпе,

Твои неданные размеры

  Кассиопэ

Что б их молить, сквозь нимбы пара,

  Из под шатра…

Тари ра ри, моя гитара

Тра ри ра Ра.

Но поучают кузов полный

  И круглый гриф

Жестокостью, кастильской школы:

  Любовь есть тиф.

По откровенности окошка

  Мне все видать:

И почему упала брошка

  И где кровать.

Ах, кара раны янычара

  Не так быстра!

Тари ра ри, моя гитара

Тра ри ра ра.

Муж уволок свою зевоту

  Он, (с нами Бог)

Он спит, он увидал охоту,

  Он трубит в рог

Зажженный тобой любовник

  Еще свежей,

Тот уронил на подоконник

  Тень от ушей.

Сопровождает серенада

  Его исход.

К тебе шмыгнул, твоя отрада

  Твой новый кот.

Нет! Я не перенес удара:

  Об этот стык

Фонарный, разлетись, гитара –

  Кулдык, кулдык!

Все, кажется, достигли цели

  Мой кроткий друг,

Какие струны подебеле

  И где тут крюк?

Ты, на прощанье, из постели

  Венцу обид

Напомнишь: мы не разглядели

  На чем висит.

Но будет в пеньи самовара

  Звенеть игра:

Тари ра ри, моя гитара

Тра ри ра ра.

Мастрчув

«Пожаром дрожавший праздник…»^*

Пожаром дрожавший праздник

Еще отгорал в звездах,

Чтоб ночью рост его важный

Раскинутый, не зачах.

Мой сон уходил и плавал

Под резонатор всех, трепетавших днем

Воль и своим, неуемным,

Полночь окропил огнем.

А хрустя, хрусталем созвездий

С башен звеня стекал

Извиняющимся курантом

Колокольный Интернационал.

Я же все, что слезы достойно,

Чем дыханье было полно,

В эти звезды забросил горстью

Устрицу на морское дно:

Та радость и боль не тщетно

Дробилась, взлетя, в тебе,

Небесной пустыней, светлой

Песнь о последней борьбе.

«Не забудь меня взять в свою…»^*

1

Не забудь меня взять в свою

Улыбку далеких губ,

Не забудь потушить зарю,

Облаками укутать грудь.

Жесткие не к тебе пути

И знаю, что сердце мое,

Полное тобою, не донести

Сквозь болью обгорелое жнивье.

Я умру на нем. И для всех.

И тучами буду рад летать,

Чтоб себя уронить в твой смех

И туманом ночь укрывать.

2

Что нести вам, курлыкая, журавли,

Над отавами, на памятный юг

От сожженной нашей земли?

Унесите любовь мою.

Гуси-гоголи, из чугунных туч

Гордо, о жемчуговых зобах,

Угоните от вьюг поцелуй,

Что прогорк на тугих губах.

А вы, зигзаги ласточек, синий визг,

Извивающие на Занильский лад,

Увезите, пронзивший эту жизнь,

Сизый, капризный взгляд.

Мокрая осень облетит в окно

Золотыми сердцами лип.

И в снега… И на шесте будет только алеть мое,

Улыбкой скулы улик.

1921

«Если в сердце махровом…»^*

Б. Лапину

Если в сердце махровом

Загорелась труба,

Если сгорбленным словом

Ворковала гурьба

Дней, угробленных в атом,

Что распятясь угас:

Vanitas vanitatum

Et omnia vanitas!¹

  Не уйти нам посуды

  Под сиденьем небес,

  Как по веснам – простуды,

  Как Сусаннам – повес;

  А кольчугам – булатов,

  А любовникам – глаз:

  Vanitas vanitatum

  Et omnia vanitas!

Можно бегать стихами,

Поцелуем, пером,

Нежностью и цепями,

Целясь и напролом,

Вдоль долин и по скатам:

Даже дальний Дарваз –

Vanitas vanitatum

Et omnia vanitas!

  Только тот исцеляет

  На лодке дыбы лет,

  Кто молитвы обреет

  О беды амулет,

  Кто засветит в щербатом

  Своде, звезд пустоте:

  Vanitas vanitatum

  Liberté! Liberté!²

1924

Валерию Брюсову^*

Стихотворение, читанное в Большом академическом театре

Пятьдесят лет. У Скинии Завета

Гремели трубы и Первосвященник

Благославлял собравших лет избыток