Текст книги "Том 2. Теория, критика, поэзия, проза"

Автор книги: Иван Аксенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 30 страниц)

Но Неизбежен, непобедим Ярлык

Совершенно извращенного всеобщим вниманием каучука

№

№

№

Так что 31 = 81.

Случайно ли дополнение чека?

Или это ответ?

  Надо бы.

    Только

Что же,

  Когда каждому шагу ответ – бетон

  И откажет родник – фонтан

  Может ли,

  Согнутый

  На своем, на своем поле

  Отмахнуть семикожный

  Чернофигурный щит?

Еще один свисток и смеркнется

  Ноль –

    Разведи еще перекресток в заострении

    (Давний, давний спектр многоафишных щитов:

    Падайте, падайте, росказни лоскута)

НЕИЗБЕЖЕН

Коленом

Притиснутый к пальмету,

Растерянный,

Ощеренный,

Разверенный

Эриманфийский страх.

  И ЭТИ АПОТРОПИЧЕСКИЕ РУКИ

ТАЙ!

Безграалие на горе,

  Что до двойной провинциальности

Безграалие на горе,

  Ci-devant² столицы

Безграалие на горе,

  Все это лопающаяся пластика

  Хлюпающего зонтика –

Сверлит смрад систематики

  Селезенчатых готиков

   ОТЧЕго НЕ мЕДнОе оТВОРЯТь?

  Где это сердятся турники?

  Сколько морщин в этой улыбке!

  А башенные науки

  Шевелят робко

  Меловой милый лунь для луны

Проявлять ли теперь этот негатив?

НЕИЗБЕЖНО!

Потому что только воздух была песня

  (Несмотря на совершенно невыносимую манеру отельной

  прислуги отворять в отсутствии, окна на улицу)

Нет! Нет! Нет! Не поздно

И весть еще дрожит

И не будет тебе никакого сахара

Пока не уберут, не утолкут трут

Растоптанные войной над землей озими

Жалооконное

  О горестной доле,

  О канифоле,

  О каприфоле

    Безграалие на горе

И не видно ни краю, ни отдыха

Ах! Не хватило краски вина

   Кто, г‑спода, видел многоуважаемого архитриклина?

   Ясно разваливается голова на апельсинные доли;

То говорун дал отбой:

 Под тучей ключ перевинчен

 И когда падают деньги –

        звонок

 Когда падает палка –

        стук

 Когда падает…

        НЕТ!

Пегая поляна

   Палево бела

   Плакала былая

   Плавная пила.

     Кириллицей укрыть

     Кукуя видел?

НЕИЗБЕЖНО

И перебросился день

  День?

Так!

  Угарали коралловые сумерки

Вспомните меня

  Сумерки умерли

В многоледяной бридж

  И

   PAL MAL BAL

  Увял

  Платок

  Плакат

  На ток

  Окол –

  до –

  вавший УНОСИМЫЙ газ.

Уносись НЕИЗБЕЖНО в ярлык

  Со скоростью

  Превосходящей все последние изобретения в этой области.

Благодетели! Зовите пожарных:

Начинается мировая скорбь.

Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?

Февраль 1914 года

Перчатка, щетка и подсвечник

L’églantine est a la rose

Ce que le cerf est à l’etang,

Oyez la méthamorphose

D’un serf en prince charmant,

Oyez la méthamorphose

D’un ourse en ecuyer bleu

La rose a vainqu la rose

Le buisson blanc est amour. (Max Jacob)³

Перчатки, щетка и подсвечник

(Перед зеркалом)

Ветер очень долго рулил по озеру, и умер. –

Оттого оно осеннего листа,

Над стерней берега

И разсеменилось много, много корешкой.

Раковина ли, купавка ли, туча или, прости Господи, земская камера

Никак не прибьется от севера;

Может быть, исходя будущим огнем хвороста –

Хвойно вершинит фитиль огарка,

Сквозь прозрачный рюш обведенных золотом облаков.

От воды к небу, от неба к воде не мерно.

Ветер долго ломал песок, холмик над останками третичного перламутра;

Озеро выросло в лодку и, обгоняя стрекозиные отражения, ищет знакомые причальные места

Много борозд по песку строчено, мерено;

Отвори мне двери, ради всех богов.

«В тяжести вся опора…»

В тяжести вся опора

В скорости – высота:

Города погода

Дернулась, перевернулась – была.

Расчеркивайтесь же, прокалыванья –

Все переплелось в лицо;

Пришло; стало; поняли: притворяешься,

Пристальное колесо!

Только ровнее

Томный рему:

Тростники залетные,

Проволочная корма,

Милости не по адресу –

Перемешали, верно, в трубе.

Мольбища огненные, безследные, пасочные.

Восковые…

Сколько жалости

В этом больном кулаке.

«Радовался же

Горизонту над тополем?»

Непереубедимая моль.

Соображай, расклинивайся,

Свертывающийся толь.

Запомни: ветер нашлет надежду на траур

Дождь – бисер

И некчему заставлять себя завтракать,

Мыши, – кот на крыше.

Курильщик

Папирус очень сомнительной пустыни Египта

Обручения (два) – оазисы ли?

Одно видимое желание золотого слитка,

Другое на молнию претензии.

Не найти лощеней базальта на Ниле

И где полагается кварцевый обелиск.

Замкнутые медленно, но верно, сблизятся,

Одно ни причем – нет никаких улик,

За другим – только видимость,

Как заведено – мертвая и очень непрочная.

Мало ли ее такой славили?

И над этим полночным отчаяньем

В бескорыстии недосягаемом

Жертвенник Авеля.

Неизменно поворачивается вопрос «очень умный».

«Каин, где твой брат?»

Но и ответ, так же давно зазубрен,

Как и весь исторический шеколад.

Происходящее в том отдаленном лаке

Ноет о потопе,

Кое чьем гневе

И т. д., попался и света не видать тебе,

Если не сделаешь ничтожного движенья.

«Предрассудки брошены, ими не пугаюсь…»

Предрассудки брошены, ими не пугаюсь:

Подчиниться им возможна стала роскошь.

Через улицу, стаканы, стайкой

Перебегают зайчики, –

Не застрянут, не застынут, в джин –

Это ли охота?

Где обещан сбор?

Только около стального сота

Пара, как один,

Горят и говорят о том, что день был сыт –

Вовсе выжат

Вовсе выжить

И –

Если бы не заставлять, то не взошел бы на востоке в кровь

Опять. – Опять

И не найти конца

Глазастой гусенице злой вокруг сосны.

А удержи дыханье – перестанешь быть

И это все почти что на вине.

Но не про это жук

Жует из Жьювизи:

«Можно удержать и без ужимки нить:

Жарко жаловаться».

Все равно – рассчитываться

Или еще налить,

Пренебрегая возрастанием за салфетками бархата

И полтора пера.

Заклеиваться марками

До другого дня.

«Не надо ни боксировать, ни фехтовать, ни плавать…»

Не надо ни боксировать, ни фехтовать, ни плавать.

(Ах! Если бы можно было и думать и думать, и радоваться и плакать!)

Надо смотреть на доску, на рамочника, на пламя,

Проводя на бумаге мягкие буквы, уводящие память.

«Снова славится вечер властный…»

Снова славится вечер властный

Неукоснительный амулет

На разочарованный и атласный

Небу индукционный след.

А и непредусмотрительными видами

Те, воображающие, не осуществя, вину. –

Пыльно водам,

Пробежавшему огню в саду

Через пепельницу.

Уходящие ко взрывам птицы.

На застывшем

Устарелый знак последних откровений –

Голова готова спрятаться под снег – крыло,

Да еще она видна от брызог.

Перепряжа.

О увядшем шуме и вольтаже ламп.

Умершем до жизни

И неизлечимом дне:

Коротко замкнулся и прославился книжно,

Совместно

Заплетенный, замоленный свет.

Причина неизвестна.

«Засыпая в трухлом такси я думаю…»

Засыпая в трухлом такси я думаю о небе перерезанном прожектором;

Этот сходящийся рельс повторялся колеями осенних дорог.

С тех пор я навсегда ушел от любви-геометрии.

Знаю только: ничего не имею против своей смерти.

Однако, я несомненно живу, потому что ношу монокль.

Vedesti al mio parere ogni valore,

E tutto gioco e quanto bene uom sente,

Se fosti in pruova del signer valente,

Che signoreggia il mondo dell’onore;

Poivive in parte dove moia muore,

Etien ragion nella pietosa mente:

Siva soave ne’sonm alia gente,

CheI cor ne porta sanza far dolore. (Quido Cavalcanti)⁴.

Диалог

(Второе лицо без речей)

В бумагу высох, на тебя шуршу.

Я целый день словами порошу,

Что далее, то чаще да сырей

И злей, чем разстригаемый ерей,

Зрачков оберегу колючий лак

И страх, играющий скулою, как…

– Упрека ли боишься по весне?

А если бы и да? – он вовсе не

Острей, чем твой незаменимый шприц. –

Под вечер остывает щекот птиц,

А только расседаются в ночи

Противные сороки да грачи.

Скрипя, что не даешь себя обуть

И отложить презлющий «добрый путь». –

– Хоть ихний храп и не совсем неправ,

Не говорю: перемените нрав,

Но… – Этот камень унеси с собой:

В нем трещина, а все он голубой.

И что внизу я нацарапал вам

И не на память, и не по глазам,

Которым не навязываю спор. –

– Кармин и пудра невеликий сбор

А времени то много у тебя. –

– Цените выдержку, не теребя

Прошу: не поцелуете на чай?

– А оглянуться то же некогда, поди, –

Прощай!

Меркаба

В Женеву малоезжий путь

  Светлей пути в Дамаск

Его огней не отпугнуть

  Многолеорду⁵ каск.

Мне, будто, восемнадцать лет,

  Меня не проведут:

Я вижу полосатый плед,

  И надоконный прут.

Через пятьдесят пять минут,

  Не изменяя курс,

Пересекать не преминут

  Нагорный город Курск.

Но (не определю) разъезд

  Или, размыв пути,

На выключенье ранних звезд

  Настаивал идти.

Там непомерною звездой

  Горела медь свистка,

Над отуманенной водой

  Светающе легка.

Так больше не цвела сирень

  А золотой жасмин

С тех пор не обращал плетень

  В глазурный каолин,

Всего же волшебства острей

  Был чуткий паровоз,

Сквознейший балерин кисеи

  И тени от стрекоз;

От рельса золотой росы

  За облака ввинтясь.

Святые осенял часы

  Земленебесный князь.

Им кто то, видимый едва,

  Кому то говорил,

Я и не разбирал слова,

  Но голос звонкий был.

Припомню паровик,

  Пожалуй потому –

Что с этого в любви привык

  Не верить ничему.

Всеосияиней луч косой

  Застраховал меня

Неслышней поступи босой

  Прозрачнее огня.

12 августа 1915 года на Буге, ночью, когда было страшно.

Диагноз

Из благоустроенной пасеки трут навсегда изгоняется,

И не надо, подруги, никакой идеализации…

Такси было расхлябанное,

Карбид вонючий:

Векрнулся усталый, но не раскаянный;

Залюбовался ее ключицей –

Освешение? – Закат за спиной колдовал. Тишина

За стеной промышляла охрипших ступенек…

А необходимо сказать, что она целый день была чрезвычайно нежна:

Подготавливалась экстракция денег.

И подкатывался щитовидный вопрос,

Конфузом: догадался – не догадался?

Притаился в ней от каблука до плачевно сожженных волос,

До гусиной улыбки, неоценимей семнадцатилетних признаний,

Что, что?.. Король собирался на подвиги –

Снарядился он на беду:

В поход трубили о вторнике

В среду объявился в плену.

…As ravens, screch – owls, bulls, and bears,

 We’ll bell, and bawl our parts,

Till irksome noise have cloyed your ears.

 And corrosived your hearts.

At lost, when a sour quire wants breath,

 Our bodies being blest,

We’ll sing, line swans, to welcome death

 And die in love and rest. (I. Webster)⁶.

«На щуплой бумажной ленте спешили слова…»

На щуплой бумажной ленте спешили слова от Мальты, Оттавы, Посьета,

Уржумки, Дублина, Стокгольма, Тимбукту, Уайна, Сингапура.

Повторились правильно, только, сразу, предел 2 сантиметра –

Два города стали: это солнце весны расцвело во Владивостоке

И разорвался закат, ионизуя осенний прилив Сен Луи Патози.

22 Mars 1914. Paris⁷

На улице муниципальная машина

Вертится и размешивает грязь –

Свет не разведет своего клина:

Солнечный свет не газ.

Ну! Как эта канава раскапывалась –

Не упоминаем мы –

Где то многоэтажными шляпами

Direction Etoile-Italie⁸.

На улице проблески обыкновенного бензина

Муниципальный велосипедист;

Машина всяческого значения и смысла,

Вертится день между крыш.

Размешивает, но не рассмешит

Необутые ветки лип

Необузданный ветер липкий:

Неопознанная вещей лепкой

Статуя просто грязь.

Нами же создан свет.

Не нам только мост разведет

Лай своего пролета.

Что убедительней рычага и клина?

Что смелей, чем стремительный солнечный кран?

Свет! Свет! Свет! – бесконечно делимый –

Не газ, не фонтан,

А вот эта вот, необгоняемая улица

За огнем фонари и ацетилен

Окно, пол, лимонный соус, курица –

Маклореновский ряд дилемм.

«Сколько бы я не крестил зулусов…»

Сколько бы я не крестил зулусов,

На пари – они меня съедят

В утверждение трансцендентальных вкусов

Той страны, где зреет кокотаж.

Право! – Отслужившего билета

Легче, отвалился день

Не подставили ему корзины,

Полируя регулярный стаж.

Прочерчиваюсь без перспективы.

Даже свистать – загадится

Корней угольного отложения –

Оттого – стыжусь, забыв ея заглавьице,

Не могу еще простить – оглавления

И немногочисленных листов икры.

Напрасны усилья белой печати:

Далек зеленоптичий край,

Не переставая громоздили дни,

Выкормленных, выпоенных считая

По неокаемляемому говоруну, свет, мигни.

Ты погас, мокрый звон

Не окликай меня

В этом неперпендикулярном воздухе

Где, обеззолотя тополя ЭКЛИПСЪ –

Зияющий подсолнух ветра,

Заглядываю на него мельком,

Да не надо и ответа мне –

За трамвайными тэтами

Расплетаются возможности всех цветов –

Электричество погушено,

Тучи густы

И еще не зажигали газ.

«Милые мои друзья! – Облака, облака в улице…»

Милые мои друзья! – Облака, облака в улице:

Мало ли дразнить обломками состояний?

Обмылкамти поезда (кто его видел?) обдало.

Молимся радостью ропота в дали, дали, дали…

«Отваля волненье разъезжее…»

Отваля волненье разъезжее.

Радость разбежится еще кромешнее –

Волноломы ли у нас не мощные?

Устоять!

   Или он опять завертится,

Уравнитель, стачивающий свой эксцентрицитет

И, не уберегаясь от мерзости

Обезоруживающих цитат,

Подкошусь в ореол лазоревый –

Широкоувеличивающий окуляр

В метаэротическом лепрозории

Безапелляционных карт?

Наплевать!

   Мы давно повенчаны.

Я и этот распыляющий распев гудков

В затухании беспыльно ветренном

Просыхающих прощай – платков.

La tour Eiffel⁹

I

Не превозмозгла свое сиянье,

Дня полуотцвеченный разлив

Все еще ежеминутным садом

Завивая вялый перегиб.

Вот оно и все – Но только

Сколько, сколько звонкого просыпалось

Град ли? Велосипедные шарики? Вряд ли все-таки смех;

Но переключенье вспыхнуло

Безоглядным, неприятной, предотлетных стай

Раскатистою выходкой –

В опрокинутом стакане,

В белизне перил,

В окончательном расколе

Обещанья. Прям

Был еще последний вызов

И не отведен заход:

Свейся ея ветрило –

Турбина, эссенция, Нот.

Кто меня «любит не любит»,

Кого разлюбил – равно

Замерзнут и ресницы и слюни

На М (m – n + 2) оборот!

Смейтесь же над неудачей,

Сморкаясь по мере сил:

Только тогда заплатим

За перерыв пути

Если… «Берегитесь молодого»

«А старик Ваш никого не устрашит»

«Ожидайте, но не дольше года»

Уноси Ты, мое горе, уноси.

II

Я хочу задремать на том,

Что заклепано высотою

Покрываемые и дол и дом.

Отбуксовывают холостою,

Что до слабых вершин Монсо

Котелков распустили четки,

Что ловлю на лету серсо

Радиотелеграфной трещетки,

Что, холодный обведя валер

Обозначающий помост

Я на тебя накину флер –

Чужих и собственная подлость.

Неотменимый поворот

Извечно тянущая хорда –

Вот он, параллелизма и проблеск:

Изоляторы в звании непреходящих ioт,

Напрасная гордость!

Порхая крыльями рваного зонтика

Осень капелью осмеет

Периодический, лампа за лампой

На зеркальных асфальтах

Лакированный хоровод,

А зима в карнавальной заутрени,

Голубея в глубину, голубей

Благословя на Верленовой лысине,

Разведет метель конфетти.

И зашелестит бумажной радугой

На амвон, где застыли парные

Рубины туманов,

Где прессуется ожидание

Среди фарфоровых труб и слов,

Где сервируют научно препарированный поезд

На операционный стол,

Юркнула крыса в граммофонный рупор.

Звезды подземные.

Молчание караульных шагов.

Задумчивая грубость.

Но ведь это, все же, не та

Окончательная бесполезность –

Сна расклепанная высота

Иль‑де Франсовая окрестность.

«Эйфелеи»^*

2 книга стихов

Эйфелея I

Этот воздух, дымящий рассветом долин,

  Занесенных домами,

Потрясенный игрой беспечальных турбин

  И густыми низами

Полированных и отвлеченных метро –

  В нем играют не феи,

Не обезнадеживает в нем серебро

  Щекота Лорелеи

И пробьет его не знамени крик,

  Не рыданье ракеты,

Не передадут ему свой тик

  Жеванные эстеты:

С ними давно покончен процесс

  Его фонари помнят,

Не даром они ощетинили свой лес

  На ночной допинг.

Не даром рос обелиск, где пила

  Дистиллированную кровь площадь

Белая пена – согласие их помела,

  Как фонтаны полощат.

Но всегда и о чем бы ни захоаеть.

  В этих бережно – серых

Берегах – отразится живая сеть

  На былого примерах.

По снам отвесна, – в века полет

  Мировая антена

Ничего не спрося, все возьмет

  Из любого безмена,

Собирая в себя, как в ороенный сот,

  Мед веселья и стона

Эхоически примет, что ей принесет

  С Торонта до Сайгана

Этот воздух, пронизанный в пенье треск

  Тайной старого Герца

Воздух, кого ни один не оцарапал крест,

  Кровь планетного сердца,

Дай в последний раз втянуть тебя

  Мыслью с этой бумаги,

Опаленные годы вдали клубя,

  Сталью секундной шпаги.

Эйфелея II

Как Пушкин был верен М. Н. Раевской,

На пространстве пятнадцати лет,

Как Дант между парой штанов и курток детских

В сундуке терял решетки своих терцет

О несущественной Портинари,

Чтоб она проводила в рай,

Так Ты на планетном пожаре

Оду мне наиграй.

Ты будешь струнами странствия,

Ты станешь огня смычком,

Ты станешь ароматом пространственным

Ты будишь сна вином.

И качаясь головой запрокинутой,

В зрительном пиру,

Не перестанет дрожать мой, не оттиснутый

Ни на ком поцелуй,

Разбивающийся на ритмы и строки,

Прорезающий меридианы верст,

Скручивающий времена и сроки,

Быстрее миганья звезд.

Эйфелея III

Ты знаешь мой любимый зов,

  Ты знаешь как во мне

Гудит перекликанье сов

  При лаковой луне

На поле пепельных небес

  Браслет моей руки

И поцелуй за всех невест

  И прямы тростники,

Но ты, я вижу не со мной,

  В твоих глазах песок,

Ты смотришь, как на белый зной

  На мой тупой носок,

За множеством зеленых верст

  И бледно синих миль

Ты слушаешь как ревмя ржет

  Твой злой автомобиль

Твои улыбки не со мной,

  Твое пытанье – пыж

Летящий над земной корой

  Погаснуть на Париж;

Но если даже твой ответ

  Одно прости – прощай,

Смелей, заклинивая, свет

  Туши, но отвечай.

– Моя печаль, не плачь, не плачь,

  Машину не брони,

И я не обещал калач

  И Ты им не мани:

Авто мой нов, моя печаль,

  Но слушай, разве тут

Душиста не морская даль –

  Акании цветут

И если лес тебе видать

  Сквозь сердца моего

Что им успеешь удержать?

  Да равно ничего

Оно желаний вялых сеть

  И пьявками сосут,

Приятно ли тебе смотреть,

  На этакий сосуд?

Вот, надо этот переплет

  В железо превратить

И крашеный металомет

  Над гарью водрузить

Чтоб у героя на тулье

  Не траура перо,

А плещется на много лье

  Белей чем серебро

Прожектора прозрачный луч

  В неопалимом дне

Всецветен, ласков и колюч

  Тобою обо мне

И будет он гореть, гореть,

  Гореть, пока жива

Во мне твоя живая медь

  И есть во мне слова.

Эйфелея IV

Девственнейшая страна.

Хирургическая роскошь.

Умывается в облаках

Твоя железная легкость.

А подержанный антука

Раскосого полушарья

Сильно побился по швам

И видать каркас.

Если то только тень обелиска

Не фонарный ли ты эпизод?

Нет.

– Но блестит, несется, хлещет

Невозвратным стремлением всегда к высоте

Крайний «всего земного шара»

Один непадучий фонтан.

Что ж, что ночью не вечно знамя,

Что созвездный дрожит почет:

Шаркая по небу правит

Прожектурного луча весло.

Кабачьи огни осыпятся,

Но бессонней, чем биржевой телеграф

Или тень того полководца.

Увидишь, как доскребаясь,

Петух выплюнет солнце

Счастья сквозь сон, в золотых бубенцах пробежит

Цветы зарежут набережную

И пушечной сальвой тебя поздравят

Железные жалюзи.

Эйфелея V

Бьется львом, теплым мхом

      Ветер в морях асфальта,

Прутья грызет, тычется лбом

      Зеркала злая свалка –

Да не оставишь меня, зараженного пеплом дней

Посреди многообещающих но ни от чего не помогающих,

Поминально окрашенных, каламитных пней.

Так, потому что пора, и Тот, Чья власть

Поставила горы, Кто повелел свет, положил магниту север юг

  Чьи Одного Сила. Слава, Престолы, Господства,

Тот лишь…

        – Сверни хвост индюк.

Боже мой. Дался им мой несчастный хвост,

Будто он хуже лицемерных к небу глаз или чем потрясаемая рука.

Господи, да не сам ли Ты возложил крест на ишачку и на ишака.

Видел Ты меня в бане, видел меня пьяным, видел во всех видах и даже

Не под смоковницей, а в гостинице Эрмитаже.

Дай же мне петь как достоит, втягивая до отказа воздух, задыхаясь своей монограммой И А и да прославится Твоя высота

Судорожным подпрыгиванием моего, их смущающего хвоста.

Долгий путь мне еще топтать до окончательного поворота,

Вот, один, без седока, вхожу в прошлые, городские ворота:

Некому и петь то тебя – сценками отраженные, авто-сирены путь заметут

И неоконченная тема четвертого рожка напророчит горчишники очередных простуд;

Но пока пульс твой бьется, прочно, как львом охраняется верея и придумывает не на розах тумпаковоцветный, спектро-пернатый ацтек

Теплый оклич пароли перекрестков: дисковые маяки аптек,

Все-таки я иду и неслышны шаги мои, точно подбитые мхом –

Вечер зашился телефонными проводами и подкатывается под ноги мохнатым комком

И сердце прядает, точно песня перепела, как оно впрыгивало на тот двусмысленный (до сих пор не разобрался) не то благословенный не то чрезвычайно проклятый час,

Им же небо стекало с вечернего вертела,

Розовый фонарь задыхался, а лиловый чихнул и погас.

Помню, день тогда был большой резвости, в мыле, запален и рыж –

Да провалится нос и небо мое, если забуду тебя, Париж:

Если забуду реверберы, ощетинившиеся темными лучами веток на трамо-проводах врагов, румпели переулков и тьму, вывалившуюся из каждого проема и трещины, тысячами взбесившихся утюгов,

Со дна асфальтововых морей, водорослями произрастающие Булонские ветки,

Признания, виражи и прочее, совершаемое с легкостью газетной заметки,

На площади толпу, наслоившуюся в совершенно небывалую луковицу,

С чрезмерно-пылкого корсажа полуночи, отскочившую, по дуге, самовозгорающуюся пуговицу

И Тебя, неоглядную, взмах твоего рукова по куполу кульминации, вышеупомянутого часа,

Жест, подчинивший Тебе вращение Медведицы и Вополаса –

Выгоревшие предохранители зорь на гниль лесов облокачивающиеся

Да разве заменят они эти кессоны воздуха, гексаедры на трапеции ночи покачивающиеся.

Я сейчас опустил бинокль и вижу все золото на которое способно человечество,

Сколько абонементов, осенним кленом осыпающиеся кинэ, этим обеспечивается.

Сколько раз на платформе Твоей опускали в гадательную (почти написал молитвенную) машину, непахнущий билет преславные и великолепные…

Сколько их у нас полегло-полегло, высоко вынося евхаристические клади.

Это ведь не вы эстетические постройки, сюперфин, которых разъел merulius lacrimans¹, добродетели паразит

Истинно говорю, не вам войти сквозь оранжевый экравит

Да и пахнут не безмятежностью свеже вывернутые кишки и иные.

Священные брашна².

Радуйся прибежище наше, высь наша, ласкание наше; радуйся столп и утверждение наше, самая высокая на всем Земном шаре, из крестового железа склепанная, радуйся публичная башня.

Да ведь это, собственно-то говоря, еще не известно, кто сопутствует Христу при втором пришествии, а когда был приход первый

Записано единогласно, что любимым обществом Его были портовые моряки, земские стражники и святые стервы

И из каждого креста крестовины Твоей, пригвожденной над асфальтовым морем призм

Освещается достояние Твое – благорастворенная жизнь.

Которая даже выше твоего луча, при вклинении одного, необходимо достаточного условия, жизнь сугубая, о, воздушная мель,

Чтобы она антэной цвела, чтобы ее каждый волосной интервал разбить мог, как вот эту, геть, – по небу за аэроплан раскупоренную шрапнель.

      Домна Ойтуза.

Эйфелея VI

Кривые солнечных пятен, магнитных бурь и солнечных дней совпадают.

А. Секки

Если кругом завивается

Метель Круксовых волн

Если «под Дохлым Зайцем»

Отель – утверждения – столп

Охоты, а препровождение

Любимое рвать себе

Сердце и сеять весело

Этакое конфетти на столбе

Решетчатом – решение

Если приветствуете это вы

Похваливая месиво

Для вольной головы:

Сделайте одолжение –

(Сконапель истуар³)

Душа наша с умилением

Делает тротуар:

Проела метаморфозы

Консерва крыса-гурман

На новые занозы

Фотосферных ран;

Чтоб летом было жарко

Чтоб полным горлом петь

Чтоб жизненная старка

Науськивала плеть

И что ни взмах – то зарево

Что ни жест – полоса

Флаг бело-сине-красный

Поднебесье ласкать.

Любуйтесь же сограждане

На вольности свои

И да будут дороги каждому

Интересы страны,

И мы у вас отпросимся:

Свободы трезвый тост,

Мы на небо возносимся

Через Кузнецкий мост.

8 апреля 1917 года

Бырлад

Эйфелея VII^*

Зачем свой неупругий позвоночник

Я захотел перед Тобой склонить?

Уже залились: «Отыскал источник

Кому, как „футуристу“ не чудить!»

Но если не избегну объясненья,

Не им его намереваюсь дать:

Мне тени, те – кому пустая тень я,

Кто спит и видит парную кровать.

Прийми его: я уверяю, Ты не

Останешься к поэту холодна,

Где зеркалом из яшмы на пустыне

Подвешена промерзлая луна;

Отправлен свет последнего трамвая

Кармин улыбки даже не солжет,

Дневная продается даром вайя¹,

Прокисли тени у тупых ворот.

И окрыляется былого заметь,

Пуранами бурана запросить:

Кто это сердце не умел изранить?

Кого оно успело не простить?

Ты, Ты одна. Светопылящей щеткой,

Щетиной неземного серебра,

Порхающим листом своей трещетки,

Уклоном ветробойного ребра –

Все замела, слила. В тебе изжитой

Из глубины взываю: усыновь

Последнюю, что вижу не убитой,

К своим стихам постылую любовь.

Эйфелея VIII

Не в иглу, колдовать на канве,

Крест на крест налагая жесты,

Не оркестра в росной траве

Увядать, как слеза челесты,

Не в порхание мотылька,

Не в преблагословение лилий,

Не в застенчивость василька,

Не в лиловый плач глициний,

Не в ванилевый солнцецвет,

Раз в году одурительный кактус,

Не в огнекудрявость комет

И не в жизнеспасающий артос:

Если мне выбирать, Насон,

Предмет моей метаморфозы

Я не оскоплю твой сон

И мольбой – «обратиться в розы».

Нет. Только в тот ветровой апаш,

Что скользит не глядя спиралью,

Через шестисотметровый третьяж.

Над его теневой скрижалью,

Чьи бесчисленные письмена,

Повторяя кресты Андрея

Сетью закинуты на

Город, что не найти острее,

Как на тот, незадачливый борт

Ловли, в полночь, Генисарета…

И по-прежнему этот жест простерт

Над злобой всякого поэта.

Значит в том числе и моей,

Чтобы ей перервать все препоны

И пучком неучитываемых огней

Вырваться в разлетающиеся ионы;

Далеко и прямым путем,

Вплоть до приисканья Америк,

Петь с лучом и шуметь с дождем

Вольно ото всех истерик,

Да земной завивать наплыв

В голубые прорывы робы

Неба, навсегда перезабыв

Кучевые страстей сугробы.

Эйфелея IX

Ты была первой, кого я увидел.

Только Тебя я не разлюбил.

Кровью ли расклеивается мой пыл,

Магнитного океана житель?

Не о ней шелестите ль,

Под ревом своим, перекошенные решетом сил,

Хрустально звездящие тыл,

Окованный верками литер?

Все прозрачные или непромакаемые зонты вер

Ветру Твоему общелкнутый кливер,

Чтоб вымела, переплетя

Пустоши прозрачной воли моей, как

Несут кричащее дитя

В кокосовый гамак.

Эйфелея X

Пусть я черпнул бортом и иду ко дну, оглушенный ураганной световой пальбой,

Пусть на каждом шагу я выдаю себя головой,

Пусть тупее меня только провозоспособный интеллигентский состав, забитый в тупик, мумией мазанный без меловой пометы о срочности возврата

Вам сутенеры анархии и альфонсы пролетариата.

Пусть в моей местности одно слышно, хныканье, да как зубы на сторону съезжают, да как группируются, перекатываются, кооптируются взаимо заменяемые, что два гроша

Мы честный и благородный «ум» и проституированная «дума».

Что ж, если коромыслом, слоистый, трубочный, из самого сердца дым

Вытянулся железометом, многокрестно перевитым?

Если на меду настоянные и давно отпрессованные страсти

Вырвались вверх броском и притягивают на себя микрокосм, точно он нижний блок в полиспасте

Пока не вывернется из него, как выдергивают из непробудной земли, добросовестно укоренившуюся морковь

Чувство, чище даже чем ненависть и славнейшее без сравнения, чем самая хваленая любовь?

И оно, это самое, не вписывается в гранки общесентиментального кода,

А понимать его начинают при первом (при втором забывают?) шаге по стране тезиса: равенство, братство, свобода,

Или еще задумав топиться в швейцарской зелени самых шлифованных шартрез-озер,

Знает его проваливаясь в первый и последний раз в провинции Гамлет-позер

Или при наблюдении быстро уменьшающихся числом и возрастающих в размере предметов земли,

Когда тряпками болтаются под рукой, скорость потерявшие рули;

Да вот, когда гладко шоссе, как стекло, под уклон, перекашивается в темноте гроза

И бренчат на лету авто, оборвавшиеся тормоза,

А навстречу ему выносится неоспоримый билль,

Пропастью, которую не опровергнет всеми своими № HP самый блистательный автомобиль;

Ибо над ней не властны ни сот радиатора, ни зеркальный щит, ни последнее слово ступицы,

Ни тревожно пробующие пространство опережения и пропуска улиткины щупальцы.

Да вот разве еще, когда судорога захлестывает горло и пересыхает наиболее соответствующий поднимаемому баккара спич,

Чем неопровержимо свидетельствует, что вот, у семафора стоит и сигнализирует он самый голубчик – прогрессивный паралич.

Или если кто подумает о суточном числе объятий

Или о том сколько на башне совершено распятий.

Распятий энергии связывающей и тайно образующей металла молекулы,

Херувимы звенящие системы неразрывной крепости,

Да мечом ражения филистимлян отвей полувекового посева

Вся в излучениях мировой грозы, красуется железная дева.

Нет мне иного палладиума, кроме Тебя – публичная,

Нет мне иного откровения, кроме чести Твоей открытости

Ты велела достаточным основанием своих четырех корней

Петь, петь, петь Тебя впредь и до устья дней.

Предал ли я Тебя? Разве не стрелкой буссоли?

Оды мои устремляются к решетчатой Твоей консоли?

Или не помешан я для них на Тебе?

Разве не Ты мой сумасшедший дом?

Скажи, разве не Твой фонарь служит мне отрезвляющим льдом?

Научи меня железной легкости Твоей, туманами обтекаемой фермы,

И пусть шелестит надо мной не тройного тканья непромокаемый флаг, а фражильнейшее² морской звезды или малого берца.

Мое рекордное, трижды за один сезон разбитое сердце.

Чувства мне, как видите, не занимать стать, да что мне его жалко что ли?

Вот оно плещется ящером, пролетающим лес, поле

С пастухом и домашней птицей, порт и вечное ухмылянье морских зыбей –

Лизнул и полнеба съел, что те балладный змей.

Весело скажите? Помилуйте, благодетели, да разве и мне не хочется петь

Аккорд розовых на закатном фоне азалий,

Счастье первого взгляда на предпоследнем вокзале

О перебоях и ожиданьице,

Видя в окно, что почтальон понур,

При отсутствующем лязге дверной шестянницы,

За портьерой крапо³ мор д’амур?

О плачевном бедствии подобного рода лягушки

И как явствуют белые долгоносые утки в пруду,

Всякие редкости: например в декабре веснушки

Штампить всю потребительскую бурду?

Да ко мне долилась моя родина,

Что-то слишком слышна,

Перекрывая пролет переводина

Скрипит: ни покрышки, ни дна.

Мать. Твои груди в ранах.

Тварь, ты опять блудишь?

Слов мне скажи желанных.

Э, мать, да ты хрипишь.

Ты лишь сама пред собой испуганная,

Пух алым гробам,

Ты, всеми друзьями поруганная,

Отпустившая всем врагам,

Будь мне по-старому ласковой,

Искрами вертящихся над пожарами твоих турманов-голубей

Со всякого полета стаскивая,

Радостные окури, закрути, опеки – убей.

Апрель 1917 год, Текучино

Эйфелея XI

До чего же людей доводит

Этот самый деспотизм. С. П. Бобров