Текст книги "Том 2. Теория, критика, поэзия, проза"

Автор книги: Иван Аксенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 30 страниц)

Annotation

В первый том творческого наследия И. А. Аксенова вошли письма, изобразительное искусство, театр и кино; второй том включает историю литературы, теорию, критику, поэзию, прозу, переводы, воспоминания современников.https://ruslit.traumlibrary.net

Иван Александрович Аксенов

История литературы. Теория. Критика

Елизаветинцы. Envoi*1

Коринфяне. Предисловие*

Профессионалы*

К ликвидации футуризма. Заметки*

К беспорядку дня. Введение в поэтику*

Литературная группа конструктивистов (ЛЦК)

Певцы революции*

О фонетическом магистрале*

Международное положение*

Распространение конструктивизма*

Справка*

Документы ЛЦК1

Декларация Литературного центра конструктивистов*

Защита и прославление конструктивизма [план статьи]*

Письмо в Литер<атурный> центр конструктивистов о выходе из членов ЛЦК*1

Письмо «Союза приблизительно равных»*

Тезисы докладов и лекций*

Программы лекций и семинаров в ГВЫТМе-ГВЫРМе-ГЭКТЕМАСе

Тезисы докладов в ГАХНе24

Поэзия

Неуважительные основания*

Каденца из прошлого

«По несмятой скатерти…»

«До последней запятой не брошу…»

(Мюнхен)

Перчатки, щетка и подсвечник

«В тяжести вся опора…»

Курильщик

«Предрассудки брошены, ими не пугаюсь…»

«Не надо ни боксировать, ни фехтовать, ни плавать…»

«Снова славится вечер властный…»

«Засыпая в трухлом такси я думаю…»

Диалог

Меркаба

Диагноз

«На щуплой бумажной ленте спешили слова…»

22 Mars 1914. Paris7

«Сколько бы я не крестил зулусов…»

«Милые мои друзья! – Облака, облака в улице…»

«Отваля волненье разъезжее…»

La tour Eiffel9

«Эйфелеи»*

Эйфелея I

Эйфелея II

Эйфелея III

Эйфелея IV

Эйфелея V

Эйфелея VI

Эйфелея VII*

Эйфелея VIII

Эйфелея IX

Эйфелея X

Эйфелея XI

Эйфелея XII*

Эйфелея XIII

Эйфелея XIV

Эйфелея XV

Эйфелея XVI

Эйфелея XVII

Эйфелея XVIII

Эйфелея XIX

Эйфелея XX

Эйфелея XXI

Эйфелея XXII

Эйфелея XXIII

Эйфелея XXIV

Эйфелея XXV

Эйфелея XXVII

Эйфелея XXVIII

Эйфелея XXIX

Эйфелея XXX

«Стакан освещен без блика…»*

Изменчиво*

Темп вальса*

Довольно быстро*

Serenade

«Пожаром дрожавший праздник…»*

«Не забудь меня взять в свою…»*

«Если в сердце махровом…»*

Валерию Брюсову*

«О, ночи пурпура, Сусанна…»*

Широко*

В восточном роде*

Неопубликованные стихи разных лет

«Любовь ли, укор ли, ненависть ли…»*

«Твоим желаньям ли обо мне…»*

Хор*

Благородный металл*

Геркулесовы столпы*

Часть I

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Часть II

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Часть III

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Переводы

Пьер де Ронсар. К Елене*

Джон Мейсфильд. «Ломали камень здесь столетие назад…»*

Рене Вивьен. На сафический ритм*

Анри Гильбо. Утренний отъезд*

Анри Гильбо. Тамара*

Анри Гильбо. Перемена скорости*

Чарльз Эшли. Ночь перед заключением в тюрьму*

Воспоминания современников

С. Г. Мар (Аксенова). Биография Ивана Александровича Аксенова*

С. П. Бобров. И. А. Аксенову*

Б. Л. Пастернак. Из письма родителям*

С. П. Бобров. Неизменно*

Т. М. Левит. И. А. Аксенову*

Г. А. Ечеистов. Ивану Александровичу Аксенову*

Т. М. Левит. Весна 1921*

Б. К. Зайцев. Литературные портреты*

Борис Лапин И. А. Аксенову*

Борис Лапин. Бог Солнца*

О. Э. Мандельштам. Литературная Москва*

В. З. Масс [Пародия]*

А. Селивановский. «И. Аксенов. Любовь сегодня». Внутренняя рецензия*

Некрологи И. А. Аксенова

С. М. Эйзенштейн. Эссе об эссеисте*

Арденго Соффичи. [Воспоминания]*

А. В. Февральский. Эйзенштейн и Аксенов*

Н. И. Харджиев. Харджиев об Аксенове*

Даниил Данин. Фрагменты*

Н. Вильмонт. О Борисе Пастернаке. Воспоминания и мысли*

Н. И. Харджиев. Письмо в редакцию*

Даты и факты жизни И. А. Аксенова

Приложение

Автобиография. 1926*

Анкета Цекубу. [1921–1922]*

Сочинения И. А. Аксенова

Комментарии

notes

1

2

Иван Александрович Аксенов

Из творческого наследия

Том 2. Теория, критика, поэзия, проза

История литературы. Теория. Критика

Елизаветинцы. Envoi^*1

§ 1

Елизаветинцами называют обычно писателей, деятельность которых протекала в пятидесятилетие, последовавшее за 1587 годом, т. е. в период от времени разгрома Непобедимой армады до начала Великого восстания². Имя это не так условно, как кажется, ибо – хотя в названный юбилей³ сменилось несколько правителей – люди, его населявшие, или родились в царствование Девственной Королевы⁴, или были воспитаны в круге понятий, эпоху этого правления проникавшем. Исследователи установили схематическое деление всего периода на четыре цикла (мы имеем в виду главным образом драму, как наиболее своеобразное проявление гения той эры).

В подготовительном периоде явственно обозначилось два течения: реалистическое, чьих выразителей находим в лице Пиля и Грина, и романтическое, определившееся в творчестве Лилли. История этого цикла характеризуется победой романтического направления, нашедшего воплощение лучших своих надежд в созданиях Христофора Марло, окончательно установившего общие композиционные принципы английской драмы (основания видовых построений выработаны другими – для «кровавой трагедии» Киддом, для комедии – Грином). Смерть Марло лишила романтическое направление величайшего его представителя, и второй цикл елизаветинской драмы, реализовавший возможности созданной Марло композиции, характерен господством реализма, освященного ослепительной гениальностью Шекспира, и титанической механикой Джонсона. В системе талантов, обращающихся вокруг этих центров, романтические наклонности – такое же исключение, как и направление орбиты спутников Урана в нашей. У Гейвуда она пробивается в аспекте сентиментализма, у Мэрстона – в сарказме. Но значащими деятелями третьего цикла, естественно, оказались продолжатели стремлений Марло. Джон Форд в этом окружении занимал позицию, подобную месту А. Бейля⁵ среди романтиков или Флобера⁶ – у натуралистов. В это время, время разработки проблем, противопоставленных великими предшественниками творчеству богатых наследственным опытом драматистов – общий уровень писанного театра достигает нигде не бывалой и никем не повторенной высоты. Для самого беглого перечисления великолепных представителей этого истинно царственного театра пришлось бы выписать не менее пятнадцати имен; стремительность развития романтической драмы захватывает дух того, кто захотел бы ее исследовать и дойти с ней до неисчерпаемого богатства поэтики памятного нам Флетчера, где драма эта достигает своих предельных, огнедышащих вершин… ледяных.

Драматическая композиция оказалась бессильной удержать стремления мятежного духа своего создателя – романтического коррелата Шекспиру не существует в драме и не будет существовать. Теперь мы это видим, потому что воистину прав де Куинси – нет литературы, не исключая и афинской, где бы найти многообразнее театр, и если той художнической армаде, которая за каких-нибудь двадцать пять лет «перебрала все грани человеческой личности, использовала все возможности родного наречья, приспособила белый стих к передаче мириады образов и положений»⁷ перед подвигом которой возможно только молчание, а свершившие его как бы «гигантов род, довременный потопу»⁸ – если им не удалось в романтике то, к чему сразу взмыл реализм – значит немыслим и вообще театр романтического пафоса. Героическая романца Флетчера⁹ – отпевание Елизаветинского века. Четвертый цикл отмечен блестящей риторичностью, огромным, чисто словесным искусством и сценической находчивостью своих представителей. Но в пьесах Вильсона, Дэвнента, Кроуна¹⁰ – несмотря на вспышки гениальных прозрений (вспомним Вильсонову «Чуму» – по Пушкину): исключительность становится анекдотичностью, сложность – несообразностью, чувство – чувствительностью, а патетика – высокопарностью. Закон, принятый обеими палатами 2 сентября 1642 года¹¹, запоздал: театр сам прекратился – исчез дух его оживлявший. Но куда ж он ушел? Тщетны были усилия упоительного Отвея¹² – на благороднейших вещах творца «Спасенной Венеции» осел перегар стилизации и бессильны мастерские приемы «людей». Зовись они Поп¹³ или даже Драйден – шаг их несоизмерим поступи «гигантов».

Отныне английский театр бездушен: правила классической трагедии спокойно могут приковать его к общей схеме XVIII века; героический стих действительно стал «белым» – он мертв: цезура не шелохнется в сторону от второй стопы. Но романтический дух Марло? Неужели не суждено ему найти форму в пределах словесной стихии народа его породившего? И если белый стих трагедии оказался не вмещающим его, то нет ли места, где бы этот же стих стал органом выражения все той же воли? И тогда мы увидим, что романтический коррелат Шекспира существует и что беспримерная работа «гигантов» завершена, то что не успел выговорить тот юный беспутник, чьи «необыкновенно страшные богохульства и особенно проклятые мнения» записывались добровольным сыщиком за три дня до того, как произносивший их был зарезан по пьяному делу, в соответственном месте¹⁴ – все это воплощено. Оно вылилось в монологи безудержной смелости, где героический метр приобрел полноту и длительность, немыслимые ни в одной правдоподобной трагедии, и никем не превзойденную свободу¹⁵, а дерзновения протеста унеслись за пределы досягаемости всяких судов человеческих. Все тот же неукротимый и неукрощенный дух приказал музе песню о первом неповиновении человека и продиктовал ее из груди создателя неописуемых образов – слепого иконоборца, чиновника религиозной революции, набожного цареубийцы:

Il n’a chanté que pour les fous

Les anges et les diables¹⁶.

§ 2

Всем известна любовь русских к Шекспиру и те трогательные формы, которые она принимает среди наших таких еще шекспировских актеров и не менее шекспировской публики. Но и публика, и актеры понемногу перерабатываются – наивное отношение пора будет скоро признать отживающим и что же тогда достанется сознанию? Свойство всякого предмета мы определяем из наблюдения за действием его на окружающую среду. В этом смысле о Шекспире у нас понятия не имеют. Неправдоподобное зрелище гения в пустоте, явление возможное только в качестве символического эпизода – например, Мельхиседек¹⁷.

Впрочем, я преувеличил. Предшественники Шекспира удостоились уже внимания: о них имеется монография пр. Стороженко¹⁸, а театр Марло переведен полностью на наш язык. Из деятелей второго цикла, кроме Шекспира, сведения имеются об одном – В. Джонсоне¹⁹, отрывки из двух пьес которого («Падение Сеяна» и «Лиса») переведены. Остальное – молчание. Еще о четвертом цикле известно, хотя бы из любопытства к источнику пушкинского «Пира»²⁰, но о третьем, наиболее богатом и интересном: нет ничего, кроме двух цитат Бальмонта в третьем выпуске «Северных цветов»²¹ и пересказа своими словами Вебстерова «Дьявола», мимоходом сделанного П. Муратовым в «Образах Италии»²², настоящая книга является началом попытки изменить положение, которое кажется мне недостойным ни моей страны, ни моего времени. Три драмы, представленные здесь суждению читателя, написаны драматургами, чья деятельность протекала в пределах третьего цикла Елизаветинского периода.

Драма Форда²³ напечатана в 1633 году и тогда же представленная в Дрёри-Лене (театр Феникс), написана, по некоторым данным, раньше. Драма Вебстера поставлена на сцене Глобуса в 1612 году, напечатана тогда же, а трагедия Тернера²⁴ в 1611 году напечатана, о постановках ее знаем, что они состоялась «многократно во многих местах». Источником для задания интриги Вебстеровой драмы послужила та же флорентийская хроника, которая вдохновила и соответственную новеллу Стендаля²⁵, – Тернер, по-видимому, сам измышлял интригу своих трагедий (до нас дошли только две). Есть, по-видимому, возможность установить фабулистический источник пьесы Форда, но для этого необходима биографическая экскурсия, а ее мы начнем с Вебстера и Тернера для упрощения дела. Потому что о жизни этих личностей мы не имеем ровно никаких сведений, мы не знаем, ни когда они умерли, ни когда они родились и единственными (но зато бесспорными) доказательствами того, что имена Джона Вебстера и Кареля Тернера не псевдонимы, являются их расписки: Вебстер расписывался в долговой книге одного из лондонских ломбардов четыре раза (один раз, как поручитель), а Тернер был, видимо, счастливее – он получил от Лорда-Камергера, подъемные деньги на командировку в Брюссель 23 декабря 1613 года в размере десяти фунтов. Вряд ли поручение его было из важных, а должность – высокой. Зато дед Форда занимал достаточно почетную должность – это был Лорд Верховный судья Пелхэм. О жизни Форда мы знаем сравнительно много и хотя день рождения, равно как и день смерти (по обыкновению) не известны, но крещен он был в Ильсингтоне (Девоншир) 17‑го апреля 1586 года. По-видимому, по настоянию деда юноша Форд отправился изучать право в Лондон, было это в 1602 году. В Лондоне же прошла и вся жизнь Форда – профессия его была, в терминах нашего времени – юрисконсульство, свободное от дел время заполнялось литературной работой и беседой. Перед началом гражданской войны Форд вернулся в Ильсингтон, где и умер (дальнейшее – предание, приводимое Лэмбом²⁶) окруженный заботами жены, детей и друзей, спокойно, как и прожил всю свою жизнь. В спокойствии последних лет жизни поэта можно усомниться, так как Ильсингтон и окрестность были настойчивыми прихожанами святого Георгия, а почитатели Михаила Архангела с такими не церемонились²⁷.

Этим объясняется большое число американизмов в речах фордовских героев – ильсингтонцы, выселившись в Америку, сохранили в целости говор, утраченный теперешними насельниками Северо-Западного Девоншира. Возможно, что теперешний автомобильный фабрикант сродни автору «Разбитого сердца». Когда Джон Форд приехал в Лондон – злобой дня было начавшееся во Франции движение, известное под именем восстания Герцога Оверньского. Знаменитый маршал Бирон²⁸ только что уехал из Лондона, куда приезжал к Королеве за помощью и советом. Помощи он не получил, а совету, как известно очень картинному (голова Эссекса²⁹ и «сподвижников»), не последовал, поэтому наиболее интересным пунктом земного шара для лондонцев в 1603 году была Гревская площадь и за происходящим на ней следили с большим вниманием. Но раньше, чем сбылось пророчество венчанной девственницы – на Парижский эшафот взошли – Юлиан де Раваллэ и Маргарита ле Фоконье, брат и сестра, осужденные за кровосмешение. История их наделала в свое время много шуму на родине и естественно предположить, что в числе жадно принимаемых французских известий в Лондоне, не без интереса выслушали плачевную повесть, вскоре пересказанную Россэ³⁰ (1615 г.) и настолько глубоко запавшую в сознание земляков, что через двести с лишним лет другой нормандец, не зная о своем предшественнике, пересказал повествование о кровосмесительной любви сестры и брата и их горестно трагической кончине³¹.

«Трагические истории нашего времени» Франсуа Россэ вышли вторым изданием в Руане в 1626 году – возможно, что эта книжка, попав в руки Форда и напомнив ему одно из первых впечатлений лондонской жизни, побудила к написанию трагедии именно на эту фабулу. В виду недоступности книги Россэ считаю небесполезным позволить читателю лично ознакомиться с новеллой. Внешнее сходство ничтожно, но некоторые частности могут быть сближены.

§ 3

Настолько мне известно, ни одна из трагедий Вебстера и Тернера переведена на материковые языки не была. Приведенная здесь трагедия Форда имеет французскую адаптацию, сделанную Метерлинком для театра l’Oeuvre. Переведены прозой сцены с непосредственным участием Джованнини, Аннабеллы и Путаны. Ричадетто, Ипполита, Донадо, Берджетто, Поджио, Филота и Гримальди не появляются на сцене. Вольтер не позволил бы себе произвести такую расправу над текстом писателя, который ему нравился: разбив чужую композицию (он тоже находил неприемлемым английский политематизм и считал необходимым перевод распространять и на форму), он принимал меры к восстановлению нарушенного равновесия³².

§ 4

Впрочем выбор Метерлинка не случаен: Форд оказал большое влияние на неанглийских лириков, ведущих свой род от Шелли, и увлечение которыми так характерно для передовых французских символистов. Автор Ченчи³³ в разработке белого стиха примыкал к методам автора «Аннабеллы»³⁴ и, как неизбежно в таких случаях (стих также повторяет строение поэмы, как особь историю вида) и композиционные вопросы трактовал в том же духе. Вебстер тоже узнал бы своих потомков среди наших учителей. Эдгар По внимательно читал его итальянские пьесы – девиз Браччьяно³⁵ помещен в герб великого и славного рода Монтрезоров (Бочка амонтильядо)³⁶. Убийца Вильям Вильсон слышит слова, сказанные Корнелией братоубийце Фламиньо³⁷, а окончание беседы Антонио и Эхо (Герцогиня Мальфи, действ<ие> V, сц<ена> 3) – «Never see her more» – естественно сократилось: птицы лаконичнее эхо³⁸. Если мы вспомним раз мышления Уайльда о том, как отравлялись в дни Возрождения (Портрет Д. Г.³⁹), то мы увидим, под чьим знаком развивалось это течение символизма. Влияние Тернера проследить труднее – пристрастие к интриге, его характеризующее, сближает его с теми современниками, метафоричность которых перенесена с диалога на действие: таких не мало. Наиболее популярный Конан Дойль, наиболее возвышенный Дж. К. Честертон. Не будем же неблагодарны, забывая об источнике, чьи воды не раз облегчали нам тягости невольного странствия.

§ 5

В настоящем переводе сохранены: число стихов подлинника – всюду; почти всюду (в пределах возможности синтаксического согласования русского и английского текстов) – движение стиха. Не желая порывать с традициями русского белого стиха, я не следовал переводимым авторам в пользовании дактилическими окончаниями, наращениями неударяемых слогов как в начале стиха, так и после цезур⁴⁰. Недостатки перевода виднее мне, чем кому бы то ни было из будущих моих судей – этими недостатками я особенно дорожу. Я не стану привлекать к своему оправданию ни обстановку, в которой мне пришлось оканчивать перевод Вебстера, переводить Тернера и писать настоящий комментарий – обстановка эта наиболее подходящая для общения с высокими поэтами, не идет мне ссылаться и на свою профессию – в настоящее время она является наиболее распространенной среди всех цивилизованных и некоторых одичалых народов⁴¹, то, что заставляет меня любить слабость моего труда – это надежда на неудовольствие кого-либо способнейшего, раздражению которого я буду обязан освобождением от трудной и ответственнейшей обязанности продолжить настоящую серию.

Март-апрель 1916 года, р. Шара

Коринфяне. Предисловие^*

1. Сострадая читателям этой пьесы, должен сказать в свое оправдание, что писал ее¹ не для чтения, а для игры актеров того умопостигаемого театра, который бы взялся ее поставить, и для внимания его не менее умопостигаемой публики. Льщу себя надеждой, что трагедия моя имела бы там успех, тем больший, (стоит только войти в область невозможного, а выбраться из нее так же трудно, как из болот замка Сен-Мишель²), что исполнителям полагалось бы читать стихи, как стихи, а не как прозу – принципиальное занятие немецких артистов и наших.

2. Впрочем, вина лежит, пожалуй, и не на лицедействующих, а помянутое прискорбное обстоятельство коренится в характере стихосложения, которым пользуются русские и немецкие авторы. Искусственность и извращенность обычной «лже-тонической» схемы стиха³ достаточно обнаружена экспериментаторами, как французскими, (Руссело, Веррье, Ландри), так и американскими (Скриптюр)⁴, и естественные попытки живой речи добиться звуковой выразительности естественности разрушают механизм стиха, не имеющего ничего общего с законами языка, действию этой схемы подверженного. Надо сознаться, что русская ударная метрика до последнего времени билась в петле, затянутой гелертами⁵ Тредиаковским и Ломоносовым⁶ в тот самый блаженный миг, когда изживаемая силлабическая система⁷ расширялась до практики того органического ритмования речи, какой мы видим в сущности там, где процесс протекал естественно (английское, польское, французское стихосложения).

3. Подвижность интенсивного слога внутри слова неизбежно приведет нас или к закреплению его места, или заставит по греческому образцу обозначать ударения. С развитием грамотности и приобщения читательству граждан всей территории российской эта необходимость естественно скажется, а типографское дело усложнится, если только язык наш не установит окончательно своей восходящей природы. Соображаясь с изложенным, я стремился строить метрику отдельных пассажей по сочетанию с некоторыми обиходными фразами, чья ритмическая структура задана повседневностью пользования. Полагаю, что мои «ударные ямбы» оказались размером достаточно гибким.

4. Ритмический протест по адресу автора «Медеи и Ясона»⁸, вероятно и послужил причиной избрания мной именно этой фабулы, развитие же ее находится в полной зависимости от словесного построения пьесы.

5. Необходимость трагического представления в наши дни чувствуется очень остро, и творчество некоторых наших современников очень сильно затронуто этим обстоятельством. Должен указать на пример прекрасной деятельности В. Маяковского, чьи поэмы суть, собственно, монологи трагедий⁹. Малая склонность русских художников к морфоургическому¹⁰ и координированному действию, имеющая основание в условиях производства страны и вытекающем из них строении общества, сказалась в разрозненности этих совершенных частей неорганизованного целого. Трагедия есть, как никак, организм, образованный путем соподчинения (композиция) отдельных положений (музыкальных №№, эпико-патетических декламаций или фильм и т. д.) – заданной теме, распускаемой в фабулу.

6. Сопоставление прошлого, настоящего и будущего по своей примитивности, конечно, не «интересно». Однако интерес представления заключается не в мыслимой, а в изживаемой теме. А т. к. она изживается на пространстве малого времени и неизменного места, то, кроме световой игры, перемены костюмов и числа лицедействующих коллективное внимание аудитории должно ритмовать и последовательностью жизненных фактов, предъявляемых ей на подмостках.

7. В связи с тематическим содержанием и изложение трагедии ведется в методах французского классицизма, общеромантическом и футуристическом. Невероятный анахронизм, заставляющий архаических коринфян говорить по-русски, покрывает собой всяческий анахронизм более мелкий, оставляя за ним неоцененное преимущество возбуждения внимания и неоценимую прелесть неожиданности. Возражение на упрек этого свойства дано в тексте (строка 969)¹¹.

8. Если трагедия прошлого осталась безысходной для Медеи¹², безысходной помимо определенных преступных актов, имеющих для нее кафарическое значение¹³, то Ясон из этой, вышел в трагедию настоящего (ст. 1006)¹⁴ путем эротического ощущения полноты мига (стансы) и необходимости жизненного строительства (ст. 1305)¹⁵. Должен сознаться, что трагедия будущего, данная в образе Эгея, по композиционным условиям изложена менее подробно; разрешение ее (ст. 1122)¹⁶ покоится на тезисе К. Маркса: «только реакционер может гадать о будущем» (но т. к. мифологема Эгея нам известна, то его слова отбрасывают действие в подразумеваемое будущее время и обстановку; прием предварительно указан в ст. 567¹⁷).

9. А, впрочем, при всем моем уважении к просвещенности читателя, считаю не лишним напомнить некоторые общеизвестные вещи. А именно: Медея была дочерью Ээта, царя Колхиды и, состоя в родстве с Киркой (известной колдуньей, превративших одиссеевых товарищей в свиней), и сама была волшебницей. Когда Ясон, посланный в Колхиду волей дяди-узурпатора¹⁸ на добычу Золотого Руна, т. е. на верную гибель, собрал дружину товарищей по школе Хирона-кентавра (идеал кавалериста), бывшего кроме того и врачом, и астрономом (он специально для Ясона вычислил место летнего солнцестояния в зодиаке – середина созвездия Рака, что послужило основой хронологии Ньютона¹⁹), снарядил длинный корабль (арго) и после долгих и многих приключений добрался до Черноморского побережья (Колхида у устья Фасиса – Риона), молодая Медея подпала обольстителю Ипсипилы (царица одного из островов на пути Ясона) и силой своего волшебства помогла возлюбленному выйти живым из ряда неисполнимых трудов, возложенных на него Ээтом. Когда дракон, охранявший Золотое Руно, был усыплен Медеей, и мех золотого барана снесен на Арго, она, естественно, не могла вернуться к отцу и бежала с Ясоном, захватив с собой своего маленького брата Абхирта. Когда царь Ээт направил за беглецами погоню всего своего флота, Медея изрезала брата на куски и побросала отдельные его члены с кормы Арго в воду, чем заставила Ээта из желания воздать должное погребение последнему отпрыску своего рода, заняться сбором растерзанного трупа и погоню прекратить. После убийства узурпатора-дяди, совершенного Медеей под видом омоложения крови, путем внутреннего вливания заведомо негодного препарата²⁰ – супруги: Ясон и Медея, должны были уйти из царства Эсона и нашли себе место в молодом городе Коринфе, процветанью коего якобы во многом способствовали. После событий, образовавших фабулу моей трагедии (я позволил себе использовать то обстоятельство, что в различных версиях Ясонова невеста называется то Креусой то Главкой и внес от себя финал матримониальных затей этого героя²¹), Медея ушла в Афины к Эгею. Когда сын Эгея и Эфры – Фесей возмужал настолько, что мог, повалив скалу, указанную ему матерью, опоясаться отцовым мечом, своевременно заваленным этой скалой, т. е. сделался таким же сильным, как и отец, а затем, перебив по дороге много всяких злодеев, в том числе Синиса и Прокруста, пришел в Афины – Медея, предсказав Эгею смерть от пришельца, приготовила Фесею отравленный кубок, но Эгей, вовремя успев опознать заветный меч, опрокинул предательскую чашу. Дальнейшее пребывание Медеи при дворе Эгея стало невозможным, и она вынуждена была покинуть Афины. Что же касается ее пророчества, то оно сбылось в том смысле, что Фесей, возвращаясь с Крита, куда был отправлен с некоторым числом молодых людей в качестве ежегодной жертвы Миносу для каннибала Минотавра (которого он убил в Лабиринте… И Федра²², низойдя в Лабиринт гробовой – Вместе б выход нашла иль погибла с тобой) – забыла велеть переменить черные траурные паруса победного возвращения, а Эгей, не найдя сил пережить воображаемую гибель сына, утопился в море, получившем имя Эгейского. Жизнь его, таким образом, показана нам в последовательном ряде ожиданий будущего явления (приход сына, появление убийцы – гостя, появление паруса на горизонте) и, придавая ему характер героя трагедии будущего, я не погрешил против мифологической достоверности.

10. Что касается до порядка, установленного мной при смысловой обработке всей словесной структуры, то, должен сказать, что метод, приложенный мной к выполнению композиции ритма, применялся и здесь в полном своем объеме, и я, например, довольно широко пользовался приемом цитации, столь, распространенном в афинской и елисаветинской трагедии²³, только цитата применялась мной не в полемической, а в ассоциативной цели, как центр внимания и первый план смысловой перспективы. Так стих 595 впервые был произнесен Медеей Корнеля²⁴, стихи 429–435 – Медеей Овидия²⁵, вторая половина ст. 937 всецело принадлежит Пушкину²⁶ и должна вызывать представление о, может быть, лучшей из существующих формулировок упоения длящимся мигом, а ст. 879–882 происходят из трагедии о Царе Максимилиане²⁷, этой первой русской трагедии, изучение которой никогда не может быть достаточно тщательным, т. к. вместе со Словом о Полку она дает архетип и пролегомены всякой русской композиции ее рода.

11. Не считая возможным вводить злободневность в состав моей композиции, я, тем не менее, не прилагал особых усилий к тому, чтобы отгородить себя от жизни, в которой принимаю участие. Постольку, поскольку. Начатая в феврале 1916 и оконченная в июне 1917 года, пьеса, естественно, должна была включить в себя и впечатления, и суждения своего автора, чувства которого и их стойкое уподобление составляют настоящий субъект этой, как и любой, впрочем, драмы.

Профессионалы^*

Быть конферансье в наше время задача не трудная, основывать кафе и «живые альманахи с танцами», по-видимому, эпидемия.

И, увы она не идет на убыль, а еще менее склонна к исчезновению разновидность стихописцев, натасканных на революцию, так сказать профессиональных певцов ея. До последнего времени лауреаты такого стиля нам демонстрировали и провозглашали великого Блока (конферансье Иванов-Разумник¹, увеселительное заведение «В грозе и буре»², не смешивать с «Н. Морозовым»³), резво разводившего трепака по лужам крови⁴, теперь этот жанр окончательно должен процвести: Есенин⁵, Клюев, Орешин, Ширяевец⁶ … А какие стихи? «И стихи, батюшка, великолепные, пальчики оближите», уверяет конферансье – «попробуйте – знаете, на всякий звук» и т. д.

Что такое наша революция – всем известно: борьба отчаянная и, пока, беспросветная, но ведь поэты не боятся «бури», «поэт всегда с людьми, когда шумит гроза» и пр., а в такое время, как не запеть, если…

Однако, где мы это, господа? На баррикаде или у попа в столовой? Христос с Богородицей и Миколой Святым Угодником так и сыпятся, так и бегают по ухабистым и разухабистым стихам певцов революционного чайного домика 1‑го разряда.

«Кушайте, милостивцы – сливости с пенкой».

Это революция.

Вот

1) «От Байкала до теплого Крыма

Распесняется ржаной океан».

2) «На державу лазоревых стран

Мы помазаны» (Клюев)⁷.

3) «Там звездного хлеба

Златятся снопы» (Есенин).

4) «Будет веское в поле зерно»

5) «Собрано девками в кучу зерно,

Новые где-то скрипят возы,

Стонет от песен чудо-гумно,

Дома ребята твердят азы».

6) «Шумят золотые за хатой овсы.

Звенит золотая в полях казна».

7) «Поля, качаясь. Лоснятся.

Зерно идет к зерну» (Орешин)⁸.

Что и говорить – разлюли-малина, а не революция. Факты говорят, что она родилась в голоде и мечется в безкормице, но «поэты» ея поют другое; тем хуже для фактов.

Только почему это их революционный пафос так дружен с хромающими стихами, почему безмятежно развертывается коснейшая форма однопаузного трехдольника, двадцатилетней давности? Почему малейшая попытка построить свободную строчку дает скверную прозу вроде: «О Чудотворец! Широкоскулый и красноротый, приявший в корузлые руки младенца нежного – укачай мою душу на пальцах ног своих» (Есенин)?⁹

Нет, очевидно это не «отзвук» и тем более не «в воздухе пустом»: наш то слишком насыщен и криками, и кровавыми испареньями, и смрадом гниющих туш – такими сопелками его не всколышнешь, нечего зубы заговаривать, г‑н конферансье. Сами изволите видеть, что это за люди: