Текст книги "Том 2. Теория, критика, поэзия, проза"

Автор книги: Иван Аксенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 30 страниц)

Потому, что эта группа не переменила своей манеры при крушении монархии, самое крушенье в первые минуты было понято, как ликвидация войны, приветствовано в качестве такого предвестника, но потом благовещение не состоялось и было даже признано ничтожным и не происшедшим. Появилась опасность большая, чем внешний враг. Благополучию мелкой городской буржуазии, пробравшейся к власти, угрожала сила, которую недавно наш общий друг Ллойд Джордж³³ определил, как опаснейшую гуннов. С ней надо было бороться, но расхлябанность, пьянство, кокаинизм и проституция, небывалой широты и шикарности, сделали свое дело. Вместо борьбы процвела пассивность и желание наглотаться всем, чем можно, с наибольшим разнообразием и наивозможнейшей быстротой.

Когда волны потопа несколько осели и «родному русскому слову стало опять дело до стихов»³⁴, литературный мир оказался в довольно странном аспекте. Любимые устои поэзии тех толстых журналов, которые в представлении российского мещанства олицетворяли собой литературу вообще, все эти Андреевы, Куприны, Бунины и вообще – пропали, сгинули, испарились на сторону белых, – в пределах республики советов остались люди, толстому журналу неведомые. Поэзия успела уже стать футуристичной.

И чем более развивалась перестройка, предпринятая Рабоче-Крестьянской властью, тем шире разливалось влияние футуризма³⁵. Он нашел питательную среду, для своих прогрессивных элементов в окружающей его действительности. Когда футуризм объявлял, что его задача не в создании совершенных немедленно произведений, а в подготовке оснований для будущей поэзии, он находился в полном соответствии с той жизненной программой, которая все усилья направляла к созиданью будущего общества, когда события общественной жизни менялись и следовали друг другу с калейдоскопическим разнообразием и кино-быстротой. Футуризм находился в области своей, излюбленной динамики, когда язык переполнился новообразованными словами и построение их вошло в привычку, требующую уже теперь введения ее формул в систему грамматики. Футуризм мог видеть в этом явлении реализацию своих исконных заявлений и требований о словоновшестве и словотворчестве. Технически и формально поэзия стала футуристической.

Тем не менее положение футуризма до смешного напоминает положение его врага символизма, после шестого – седьмого года нашего столетия. Он не признан только теми самыми людьми, которые в свое время не признавали и его предшественника, он распространен в той же мере, как и тогдашний символизм; но, как и тогдашний символизм, подвергается фракционному дроблению, в его собственной среде возникают внешне тожественные ему по технике группы поэтов, претендующие на звание новых школ, провозглашающих разнообразные, но быстро забывающиеся программы и определенно отмечающие, что футуризм, как литературная секта перестал существовать, а как литературное движение – разлагается.

V

Что общеприемлемость какой-нибудь доктрины уничтожает возможность сектантской ее защиты – понятно. Трудней объяснить себе причину разложения победившего литературного метода. Надо обратить внимание на ту среду, из которой вышли, в которой работают и к которой обращаются современные поэты.

Искусство принадлежит к ценностям культурного ряда, а культура создается в результате организационной работы многих поколений господствующего класса. Пролетариат, ныне осуществляющий свою классовую диктатуру, еще слишком мало времени находится у власти для того, чтобы создать свою науку, свое право, свою этику, свое искусство. В этом смысле он еще потребитель. Производят искусство остатки низверженных классов, главным образом, все та же мелкая городская буржуазия. Ее представители и создают стойкие подобия своих чувств, передавая эти модели тем, кто в них нуждается. Что же это за чувства, как живется теперь этой общественной прослойке?

В подавляющем большинстве – плохо ей живется. Не все пристроились на пайковые места, жалованья не хватает, еженедельно грозит выселение, мобилизация того или иного свойства, ежедневно приходится изворачиваться как для избежания помянутых опасностей, так и для простого добывания пищи и дров. Последнее до сих пор невозможно, почти невозможно в легальных пределах, предпоследнее только недавно стало легализованным, под именем покупки излишков. Отсюда, конечно, оппозиционность существующему порядку: дискуссионно-политическая оппозиция: меньшевизм, анархизм, меньше-эсэровство, чуть больше кадетство, еще больше черносотенство и самый неожиданный антисемитизм (до смешного заразивший даже евреев); поэтически: непринятие мира, вообще, существующего пафоса господствующего класса в частности, то есть аполитизм, ненависть к принципу организации: принципиальный индивидуализм, своевольничание; внеполитичный протест – апология бандитизма и упоение рассказами о разбойничьих подвигах; неприятие господствующей идеологии; протест против рационализма – мистика, демонстративная религиозность, появление в стихах и прозе такого осмеянного футуристами литературного персонажа, как небезызвестный Господь Бог и многое в том же роде. Особенно интересна одна подробность в современном укладе жизни исследуемого общественного явления: большинство этих людей живет старыми запасами, распродавая уцелевшее от реквизиций, переселений, вселений и уплотнений имущество, приобретая на него предметы питания, то есть непрерывно съедая свои средства существования без возможности и надежды пополнить их чем-либо новым в том же роде: такое новое перестало производиться в Р. С. Ф. С. Р., его можно найти только за ее пределами, и крик: «в Москву, в Москву», сменился воплем: «за границу» или даже «в никуда».

Мне пришлось привести не случайно заголовок книги одного талантливого имажиниста³⁶, среди продуктов распадения того литературного течения, которое внешне как бы одержало победу на всех фронтах, а теперь умирает, потому что исчезло из его питательной среды то отношение к собственному быту, которое его породило и поддерживало его существование.

Вопреки всем нападкам имажинисты – явление органически связанное с настоящими условиями существования мелкой городской буржуазии. Пусть техника их стихов – футуристична, пусть большая их часть была в свое время в рядах футуристов, пусть некоторые критики обличают их в сплошном или систематическом присвоении до них написанных строчек, – мы знаем, чем живет и питается современный обыватель, мы знаем, какое участие принимает он в производстве страны, мы знаем, как ему приходится использовать нелегальное распределение краденных продуктов для поддержания своей жизни, и поэтому литературные хищения имажинистов только доказывают их своевременность и органичность. Они последовательны и в методах своей издательской деятельности, сплошь нелегальной, и в способах Сухаревского распространения своей литературы. Они являются истинными представителями чувств и идеологии всех совбуров, совбарышень и совспекулянтов, не только в шершеневичевском аполитизме, не только в мариенгофской эротике или кусиковской экзотике, но и в есенинской религиозности, в его разбойничьем пафосе, столь милом сердцу любителей кулацких восстаний, и… сердцу бывших народников, ничего не забывших из времен своей грешной молодости и ничему не научившихся в этой области от партийных билетов, украшающих ныне их почтенную старость.

Тот факт, что наряду с этой старшей группой эпигонов футуризма продолжают возникать, образовываться и почковаться все новые поэтические секты, показывает, что окончательной формулы, объединяющей чувства обывателя, еще не найдено. Жизнь его слишком беспокойна и превратна, чтоб в ней могло что-нибудь основательно отстояться. Дальнейшие события в области этой поэзии зависят от характера ближайшего развития нашего производства и от тех изменений, какое оно внесет в современный уклад городского быта.

VI

Ошибочно было бы противопоставлять этому течению группу, известную под именем пролетарских поэтов, в самом титуле которых имеется некоторое недоразумение. Люди, ее образующие, вышли из рабочей среды, но рабочими быть перестали по большей части вот уже несколько лет. Живут они не на фабриках, непосредственного участия в производстве не принимают, и по роду деятельности должны быть отнесены к лицам так называемых свободных профессий, то есть все к той же городской мелкой буржуазии. Конечно, они недавно в ее рядах, конечно, они – считают, что их теперешнее положение выше того, которое они занимали раньше, – не станем с ними спорить по этому поводу, а примем к сведению такой факт и тогда мы увидим, что отношение к происходящему у них должно быть диаметрально противоположно отношению имажинистов, ничевоков, презентистов, экспрессионистов, ледоколистов, ваграмофлейтистов³⁷ и прочая, и прочая, и прочая.

Оно и является таковым: среда, их питающая, то же иная: это та группа старой и новой интеллигенции, которая ведет ответственную и натурпремированную работу, обеспечена жилищем и топливом, в услугах спекулянта не нуждается, личного запаса всяких предметов обмена не имеет и ни переселений, ни мобилизаций поэтому не боится. Она основательно погрязла в канцелярии и потому обюрократилась, и потому очень ревниво относится ко всякой критике, особенно печатной. Ее оптимизм очень искренен, и не ее вина, если он носит официальный характер. За краткостью своего довольно уединенного существования, она не успела создать культуры, как не успела создать достаточно ощутительного производства. В последней области мы еще находимся в периоде овладения продуктами капиталистического строительства и живем в них, как в реквизированном особняке. Общественный слой, о котором я говорю, еще очень тонок, неоднороден, люди его образующие принесли с собой остатки своего прежнего быта и его навыков, чувства их могут быть объединены и обобщены только в области политики. Перегруженность работой не оставляет им достаточно свободного времени для общения с людьми, а если такое и удается осуществить, то производится оно в узком и тесном кругу товарищей по работе: люди других социальных группировок слишком неприятные собеседники, да и политически опасно их к себе подпускать, – если не напакостят, то карьере повредить могут.

То обстоятельство, что мировая революция развивается с быстротой, вынуждающей Р. С. Ф. С. Р. в деле своего экономического спасения рассчитывать главнейшим, а до самого недавнего времени единственным образом на собственные средства, помогает забывать, что настоящая ценность нашего государства в том, что оно является единственным участком территории мировой борьбы пролетариата, где низвержен крупный частный капитализм. Все больше забывается средняя буква нашего пентаграмматона³⁸ и национализму представляются неожиданные возможности. О патриотизме говорить не приходится: идея государства веками смешивалась с понятием его земельной площади, и победоносная борьба за коммунистические советы ведь только еще протекала в пространстве.

Я остановился с такой подробностью на анализе изложенного социального явления, – с подробностью, которая может показаться излишней, но считал необходимым ее в виду полной неразработанности вопроса и тем несправедливым нападкам, которые за последнее время участились по адресу группы пролетарских поэтов. Нападки эти столь же несправедливы, как и не заслуженны.

Если в период первых выступлений техника пролетпоэтов и повторяла приемы Маяковского, то объяснение такому случаю легко найти в неуравновешенности структуры того общественного слоя, в котором протекала поэтическая работа этих лиц, и вызываемым подобным обстоятельством динамическим направлением формы. Надо указать и на то, что Маяковский был единственным большим поэтом, в те дни безоговорочно повернувшим на путь мировой революции вообще и на дорогу советского строительства в частности. В настоящее время поэты «кузницы»³⁹ все более поворачивают в сторону изобразительных приемов символизма. Что они вынуждены быть эклектиками, кажется, достаточно ясно показано выше, но необходимость их отхода от футуризма требует некоторого пояснения.

Мы видели, как футуризм, правда, постепенно перешел из должности поэзии будущего на амплуа поэзии настоящего, к чему его привела его диалектическая антитеза символизму в отношении к миру. Я указал также и на то обстоятельство, что среда, в которой развивается поэзия интересующей нас группы литераторов, отличается замкнутостью. В силу отмеченных мной предпосылок всякого поэтического начинания у наших лириков эта замкнутость должна приобрести особенный, доходящий до агрессивности отпечаток. Так оно и есть в действительности: замкнуты не только в организационном смысле, не только в своих коллективных выступлениях, когда они избегают появляться на трибуне, обмирщенной чужими и погаными предшественниками, но и в самых выражениях своих чувств, в самом выборе тех своих треволнений, которые им приходится выражать ритмически. Если наши потомки захотят составить себе картину жизни республики наших дней и обратятся для этого к писаниям пролетарских поэтов, в виду программного заявления последних об их принципиальной привязанности к действительной жизни, случится такая идиллия, перед которой Теокрит покажется Гартманом⁴⁰, и исследователь погрузится в глубочайшее недоумение, буде он не лишен иных источников исторической характеристики современной нам эпохи. Пролетарский поэт обязан писать оптимистические стихи во всяких обстоятельствах, ибо он окружен врагами, которые будут радоваться малейшему выражению беспокойства с его стороны. Таким образом, эта поэзия оставляет ряд чувств и ощущений современного нам поэта пролетария без воплощения: она даже и для этого слоя новой интеллигенции является недостаточно емкой, но в неискренности ее обвинить нельзя. Вместе с тем ряд ограничений, о которых пришлось упомянуть, образует своеобразное отношение к действительности, в силу которого добрая ее половина, если не больше, оказывается за пределами поэтического наблюдения или изображения. Получается положение, обратно повторяющее позицию имажинистов с компанией: другая, но вполне аналогичная форма обновленного непринятия мира. Не даром теория предпочтительности образного письма, защищаемая имажинистами, нашла своих последователей среди теоретиков пролетарской группы, не случайно также и все усиливающееся тяготение той же группы к символистической форме.

Изложенное заставляет меня видеть и в пролетарской поэтике нашего времени только поэтическую секту, не имеющую шансов сохранить свои родовые признаки ко времени создания нового литературного движения, которое возможно только при условии большего уплотнения и большей однородности тех социальных слоев, что в данное время участвуют в культуре страны. Их теперешняя структура, недостатки и болезни коренятся в тяжелых условиях нашего производства.

Чем больше усилий будет приложено всеми к созданию его подъема, тем скорей исчезнет и уродливая пришибленность, и безобразная исковерканность наследников старой городской интеллигенции, тем скорей изживется канцелярская замкнутость и бюрократическое изуверство интеллигенции новой, тем скорей появится возможность к созданию истинно жизненной и действительной поэзии, равной в своих достижениях величию поставленных нами задач и перенесенной за них борьбы.

Выполнение такой работы выходит далеко за пределы литературы вообще и поэтической критики в частности. Но та жизнь, которая создает революцию на всей поверхности земного шара, тоже переходит и уже перешла все пределы не только возможных классификаций, но и возможных предвидений. Легкомысленно поэтому было бы пробовать определять характер новой поэтики. Проще и полезней сознаться в полном своем к тому бессилии. Но если мы не можем предсказывать, то мы не смеем запретить себе желания ее увидеть, и от нас, а не от кого другого, зависит возможность приблизить к себе эпоху ее осуществления. Каждый новый станок, пущенный в ход, приближает ее к нам больше, чем каждый новый сонет; каждая загоревшаяся домна делает для будущей поэзии больше, чем самая совершенная по технике или по чистоте идеологий поэма; каждое проснувшееся от спячки веретено – больший вклад в поэзию будущего, чем самый благозвучный стих.

К мыслям такого порядка нас приводит исследование любого явления современности, и если мне сейчас приходится говорить о примате станка над стихом, то только потому, что я отправлялся от стиха в моем изложении. Мы живем в настоящем, но живем будущим и мы хотим и должны стать его участниками.

К беспорядку дня. Введение в поэтику^*

1

Искусство мы находим на всех дорогах развития человека и заключаем, что по каким-то нам обычно неинтересным причинам он этого или не мог обойти или не мог без него обходиться, иначе говоря, оно было ему необходимо. Понятие необходимости заключает в себе понятие полезности, откуда с прискорбием следует вывод, что искусство принадлежит к числу явлений, говоря по-русски полезных, но варварски – утилитарных.

2

Польза искусства, вопреки утверждению некоторых, не может заключаться во внушении подлежащим человекам [так в тексте] истин христианской нравственности, ибо оно существовало во времена языческие и даже вообще безнравственные, не может она заключаться в изложении, как полагают другие, учения Карла Маркса, зане учению тому не имеется еще ста лет от роду, искусство же значительно старше; не может она заключаться, несмотря на мнение о том т. Фриче, и в проповеди классовой борьбы, яко же в первые времена человеческого общества и его однородного строения, классов не имелось. И тем не менее польза искусства существовала и существует.

3

Прежде всего, как надлежит делать всегда, занимаясь искусством, наплюем в душу тем, кто полагает ею обладать: это позволит нам быть последовательными и сказать, что полезное человеку есть то, что полезно его организму и деятельности этого организма. Откуда надлежит вывести, что искусство полезно человеческому организму, помогая ему исполнять некоторые его, организма функции. Последние же, как и функции всякого живого организма, сводятся к двум главным группам: питанию и размножению, согласно чему и распределены органы человека. Непосредственной помощи от искусства и его произведений ни одна из помянутых двух групп не получит: соловья даже баснями не кормят и от статуи детей не заработать (наблюдение над чудотворными, в этом смысле иконами показывает, что дело не обходится без помощи соответствующего старца). Если же нет непосредственного воздействия, то следует искать содействия опосредованного.

4

То, что мне приходится писать четвертый параграф и я не могу ограничиться приведением простой и исчерпывающей формулы полезного действия искусства, а так же привести рационального рецепта изготовления произведения искусства, свидетельствует о недостаточной работе человеческого разума над этой задачей: с тринитротолуолом и иными пикратами¹ дело обстоит иначе. Очень грустно, конечно, но над изготовлением взрывчатых веществ человеческий разум поработал больше, чем над вопросом о полезности искусства. Печально, но факт. А факт – дело серьезное. «Тем хуже для фактов», говорила одна упрямая королевская голова, пока не стала перед фактом собственного усекновения². Факт же, о котором мне пришлось погрустить, очевидно, обязан своим бытием тому, что искусство лежит вне главных усилий, производимых человеческим разумом. А там, где не работает разум, действует инстинкт.

5

Инстинкт управлял большинством действий человека в гнуснейшие времена его существования. История преступного сообщества, именуемого человечеством, заключается в систематическом вытеснении инстинкта и подчинении человеческой деятельности разуму и его формулам. Так как и деятельность человека направлена к удовлетворению потребностей его организма, то ясно, что разуму пришлось работать главным образом в области сохранения целости помянутого организма, обслуживая предприятия, защищающие тело человека изнутри (питание) и снаружи (одежда, дом, загородка – распространительно). Так как в окончательном виде ни первое, ни четвертое не нашло еще своего разумного и окончательного разрешения в жизни, то человечеству простительно в области устроения второй системы своих потребностей (половых) пробавляться инстинктом, экономя разум для наиболее важного дела: всякому известно, что голодный плохо размножается и стойкого потомства не дает. В области половой разум до сего времени имел возможность производить только вылазки и наскоки – это и есть территория в стороне от его больших дорог. На ней валяется в том числе и вопрос об утилитарности искусства.

6

В пределах данного исторически существующего общества условия добывания пищи и ее выбора нормированы законами. Закон есть писанный разум и разум написавшею. Пишет законы экономически и политически господствующий класс (иногда бывает невязка [так в тексте] в двух эпитетах, но революция ставит дело на место). Вот оне [так в тексте] формулы! Это не об искусстве писать. Продолжаю. Если человек, живущий в пределах разумно построенного общества, не желает в пределах указанных ему писанным разумом действовать по нормам, этим разумом установленным, он становится опасен для помянутого общества, в тягость себе и другим. Общество вынуждено его уговорить разумными доводами, если это не помогает, оно вынуждено ограничить его волю, если этого нельзя сделать, оно вынуждено его убить. Происходит это с людьми, у которых правильность условий питания нарушена – благодаря причинам внешним и внутренним.

7

К причинам внутренним надо отнести половую неудовлетворенность и она то является наиболее трудно уследимой, оставаясь, вместе с тем наиболее трудно устранимой, даже при обнаружении. Если человеку нечего есть от безработицы, делу можно помочь. Если организм человека плохо питается, потому что его пищеварительный аппарат подпортился, известно более или менее, как его починить, но если питание того же организма нарушено благодаря расстройству эндокрии половых желез, а она расстроилась благодаря неправильному отправлению организмом половых функций, вследствие неправильного выбора объекта влечения, то дело труднее. Такой человек становится тем не менее в тягость себе и другим, опасен для вышеупомянутого общества, не желает действовать в пределах указанных ему писанным разумом, и его надлежит уговорить сперва доводами… какими, спрашивается? Разумных в этой области нет.

8

Воспитатели подрастающего поколения! Отцы, запрещающие дочерям путаться с негодяями, матери, открывающие дочерям глаза на мерзавцев, юноши, стреляющиеся из рогатки, и вы, бедные девушки, отравившиеся зубным порошком – я призываю вас в свидетели того, что благоразумных доводов и рациональных уговоров не существует! Увы, это область давно опороченного руководителя, давно упраздненного в иных, более первостепенных районах деятельности (как бы его не защищали все Гершензоны³) первостепенного инстинкта. И если девятые этажи домов все еще находятся в ведении жилищных бюро, а не бюро похоронных процессий, если мосты никто еще не предложил перечислить из ведения НКПС в заведование Наркомздрава, яхт клубы существуют автономно от обществ спасения на водах и серная кислота не считается предметом первой необходимости, а разум докопался до явления эндокрии половых желез немного лет тому назад, то причиной всему этому благополучию – издавна выработанная человеком способность инстинктивной координации своих чувств путем изживания их требований в построении их условного подобия, откуда уже начинаются границы искусства.

9

Начинается оно не только инстинктивно (подсознательно), но прямо таки бессознательно: сон – простейшая объективация не проявленного чувства. Вторая ступень: попытка запомнить сон в логической последовательности – это уже построение модели выраженной группы чувств. Остается придать сну словесную форму, сложить рассказ – построена стройная модель. Здесь начинается территория вымысла. Приехали!

10

Осмотримся. Модель может быть стройкой, т. е. стоять, и прочной, т. е. не разваливаться от прикосновения (к сведению многих конструктивистов). Прочность модели чувств определяется качеством и сроком ее воздействия. Искусство имеет дело с моделями испытанной прочности: сумма воздействий трагедий Софокла на протяжении существования его текста больше такой же суммы воздействия картин Ярошенко, хотя современники обнародования моделей и были другого мнения.

11

Построение модели доступно и практикуется всеми. Построение стойкой модели чувств доступно меньшему числу лиц. Построение прочной модели – совсем небольшому количеству человек. И это в то время, когда постройка моста (модели разумного рассуждения) может быть доступна любому грамотному человеку. Происходит это потому, что модели чувств строятся еще инстинктивно, самое их назначение спорно, рецепта и формулы нет.

12

Человек, построивший плохой мост, затем провалившийся, вынужден ездить по мосту, который не проваливается и построен другим человеком. Человек, сладивший нестойкую модель своих чувств, вынужден изживать их в стойкой или прочной модели, построенной другим человеком. В этом изживании – польза искусства. Полезное действие данной модели – утилитарность произведения искусства.

13

Всякое действие или совокупность действий, имеющие своим предметом чувства человека, называются действиями эстетическими. Провизор, прибавляющий сладкое вещество в микстуру, хирург, втыкающий булавку в спинной хребет пациента (для анестезии его), мать, шлепающая ребенка, художник, пишущий картину, или композитор, составляющий партитуру, совершают поступки эстетического порядка. Изыскание разумных законов наиболее выгодного воздействия того или иного эстетического поступка или последовательности таких поступков на чувства человека составляет предмет научной дисциплины, называемой эстетикой. Она еще не построена.

14

Человека, строящего стойкие модели чувств, принято называть по-русски художником или артистом. Когда он и его друзья построили много таких моделей, они начинают думать, что они инстинктивно установили законы наибольшей полезной работы модели, полагая их в том, что лучше всего воздействует на чувства построителей и воспринимателей данного времени и данной отрасли искусства. Такое инстинктивно отвлеченное наблюдение, если ему придается вид разумного обоснования, называется каноном. И художники и каноны бывают разные.

15

Кроме художников каноны устанавливают еще и люди, не способные ни к построению стойких моделей чувств, ни к построенью моделей разумного рассуждения. Они обычно находятся около вышеуказанных людей и подсматривают. Затем придают подобие разумного изложения подсмотренному или подслушанному, чем добывают себе средства пропитания. Поэт Маяковский предложил называть таких людей – коганами⁴.

16

Обоснование оценки произведения искусства на основании инстинктивно установленного критерия (канона) называется эстетизмом, а люди, руководящиеся таким правилом – эстетами. Так как эти правила бывают разные, то и эстетизмы тоже бывают разные.

17

В начале прошлого века за канон принимали красоту. К середине века было установлено, что красота – понятие инстинктивное, т. е. не содержащее разумного определения. Тогда каноном стали считать действительно существующее, но так как оно и без того имелось в распоряжении чувств, подлежащих обработке, не удовлетворяя их, то к критерию пришлось прибавить необходимость толкования наблюденных предметов, до и во время их изображения.

Критерий переместился в область толкования, и канон был спасен – толкование политически-прогрессивное у передвижников (для краткости [пропуск в машинописи и в тексте журнальной публикации] только пластике), потом политически реакционное (Мир искусства), потом мистическое (Золотое Руно), потом архаическое (Бубновый Валет), потом геометрическое (кубизм). После этого установился новый канон и новый эстетизм: изображать не предметы, а инстинктивные построения (беспредметность) или инстинктивные принципы инстинктивных построений (конструктивизм).

18

Инстинктивное построение канона инстинктивно воспроизводит классовую идеологию построителя. Отвлеченный канон, инстинктивно установленный во времена господства капитализма, естественно становился самодовлеющей ценностью, т. е. обращался в фетиш. В настоящее время художники и их паразиты в большей части люди деклассированные, поэтому они, если не принимают еще идеологию господствующего класса, продолжают строить каноны и обращают их в фетиши.

19

Канон самодовлеющей вещи⁵ есть по существу вариация хорошо известного явления, называемого «товарным фетишизмом», канон самодовлеющего изобретательства выдвинут группой анархистов универсалистов, что избавляет от необходимости его характеризовать, канон «современного американизма» (приводящий к эстетизму железобетона) обязан своим происхождением географическому месту, локализуются упования уцелевшей российской буржуазии, – все эти учения ничего общего не имеют с наукой эстетикой и в основе своей являются глубоко реакционными. Какие бы резоны ни приводил Гершензон, как бы ни флоресцировал Флоренский, как бы ни фырчал Фриче, как бы ни брыкался Брик, как бы не разрывался Арватов – они никогда из этого болота не выбьются, потому что все они коганы.

20

«…самый плохой архитектор от наилучшей пчелы отличается тем, что, прежде чем строить ячейку из воска, он уже построил ее в голове. В конце процесса труда получается результат, который уже перед началом этого процесса имелся идеально, т. е. в представлении работника» (Капитал, т. 1)⁶.

Литературная группа конструктивистов (ЛЦК)

Документы

Певцы революции^*

Мне всегда казался характерным тот факт, что история сохранила нам хотя бы каких-нибудь анекдотических данных о жизни великих эпиков прошлого. Возражение, что подлинные инициаторы эпических поэм вообще неизвестны, что Гомер лицо вымышленное, что автор Кудрун¹, романсов о Сиде², былин об Илье Муромце и подвигах Кухулина³ – неизвестен – только свидетельствует о малом интересе слушателей к личности первого сказителя данного эпоса. Орфей⁴ лицо не менее мифическое, чем Гомер, но его сказочную биографию мы знаем, мы знаем и историю Марсия⁵, хотя не имеем понятия о его творчестве – этот лирический неудачник представляется нам редким образцом поэта, известного своей смертью, но совершенно не заинтересовавшего потомство своими произведениями. Стоит ли умножать примеры? Поминать Ивика, Амфиона, Ариона⁶ и многих других? От Алкея и Сафо⁷, от Архилоха⁸ до наших дней дошли жалкие отрывки – биографические данные о них во много раз многословней их литературного наследия. Лирически поэт всегда интересовал современников своей личностью и она во мнении потомства являлась, по-видимому не меньшей ценностью, чем литературная ее проекция.