Текст книги "Русская красавица. Анатомия текста"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

– Ох, Сонычко, не ковыряй мне сердце, – он прижал меня крепко-крепко, будто я боялась, а он охранял от страхов… – Я и сам раньше часто думал. Нормальная семья, дети… А сейчас понимаю – ну какая у меня может быть нормальная? Самое честное – не брать на себя ответственность, которую не сможешь тащить. Хоть в чем-то нужно быть честными… Чтобы заводить детей, нужно скакануть лет на десять назад и там начать все по-другому… Все заново. Да и то, уверен, скакнув, мы все равно бы жили так, как прожили…

Он много чего еще говорил, а я тихо-тихо плакала. Потому что ответ на мой самый важный вопрос уже был дан. Потому что никакого будущего с Боренькой больше не существовало. И даже если бы потом он изменил бы свое мнение – а он пытался, как только узнал, что я решилась на окончательный разрыв, стал говорить, мол «пусть будет по-моему», – все равно я не смогла бы уже забыть его первой реакции. Потому что я не вынесу, если будет «по-моему», попросту не смогу с этим жить. Мне важно, чтоб по обоюдному желанию, чтоб оба – страстно и с верою, чтобы оба – с радостью… И Боренька оказался не тем, с кем это было бы возможно.

Борька возится с пачкой салфеток из моей сумки – платок он с собой, конечно же, не носит. Дурацкий его кокаиновый насморк проявляется всегда не вовремя…

Я молча сверлю укором его лоб. До двери вагона – два метра.

– Не начинай снова! – Боренька чувствует мой взгляд и затравленно щурится. – Я не сижу, я пробую… – потом снова выдает порцию своей заученной искусственной бравады. – Э-э, да сколько там той жизни, а? Все надо успеть попробовать, мать!

Это сколько ж, интересно, раз нужно напичкать себя дрянью, чтобы решить – все, я уже попробовал?! Какая, на фиг, разница сидишь ты или не сидишь, когда у тебя от этих экспериментов над собой организм растекается и личная жизнь рушится?! Впрочем, мне-то уже какая разница?

– Я не начинаю, Боренька, я заканчиваю! – говорю по возможности спокойно. Все эмоции давно уже высказаны… – К сожалению… Начнет с тобой теперь какая-нибудь другая…

– Я простыл просто, – Борька продолжает оправдываться ставшим вдруг скрипучим и нудным голосом. – С тобой же вчера по пивку под подъездом выступали… Отмечали твое это решение… А сквозняк ведь уже осенний, ледяной.

Такой большой, а такой маленький! Так смешно, так нелепо подтасовывает собственную жизнь. Каждый раз, тусуясь с бандой на очередном беспредельном сабантуе, вдруг подвергается нападениям совести и здравого смысла. Бросает всех в самом разгаре, бежит «в студию» или ищет меня, пытается напиться, простудиться, отравиться просроченной тушенкой – что угодно, лишь бы было на что спихнуть последствия принятых на «вечерине» веществ. У Бореньки явное внутреннее противоречие – он слишком умный для прожигателя жизни, но слишком увлекающийся для умения обходить стороной бессмысленность. Он понимает это и не может ничего изменить, потому – катится, катится, катится… Он действительно не наркоман, то есть «не сидит» ни на одной гадости… Он действительно просто пробует всякое разное… Просто пробует, но делает это постоянно.

– Ты что ли, мать, всю тусню знаешь? – помню, как Боренька был ошарашен неделю назад, когда выяснил, что я знакома с массой завсегдатаев тусовочных квартирных мероприятий.

Только что, визжа и покрывая друг друга /влажными приветствиями/ мы здоровались с давним моим приятелем, в прошлом преподавателем сценарного мастерства, а ныне – именитым бизнесменом, имеющим восхваляемый во всех журналах уровень годового дохода и красавицу-жену, раскрученную до уровня известной клубной певицы…

Певица стояла рядышком – крепкая, полуобнаженная, раскосая, красивая – с добродушной насмешкой в глубоких глазах наблюдала, как мы с ее мужем друг другу радуемся.

– Это Сонечка, – представил меня Лева, наконец. – Создание отпадное, безбашенное, а, что касается сцены – весьма талантливое…

– Я знаю, – спокойно и как положено, совсем по-неземному, кивнула звезда клубной сцены. – Марина Бесфамильная снимки показывала…

– Вы знали мою Марину?! – как всегда при ее упоминании сердце застучало бешено, а в глазах потемнело на миг, то ли от жалости, то ли от любви, то ли от ярости… Сколько можно преследовать?

– И потом, у нас ведь стихи в одном сборнике выходят. Я в «Нараспашку» третья. – закончила мысль звезда.

– Так вы те самые Анечкины?! – сощурилась я, вспомнив, как Марина описывала это удивительное семейство, в которое входят одновременно сама Анечка и два ее мужа: бывший и нынешний. «Нет-нет, никакого «амур де труа», просто у Анны так жизнь сложилась. Любит одного, работает с другим, территориально живет вместе с обоими…» – объясняла Марина, каверзно похихикивая – то ли действительно не верила в возможную чистоту таких отношений, то ли просто смеялась для создания настроенья.

До чего же странно, что одним из Анечкиных оказался мой Левка… До чего же странно, что все вокруг меня так или иначе состоят в какой-то связи с Мариною…

Тут я в который раз заставила себя отречься от этих шизофренических мыслей и переключиться на действительность. Вспомнила психоделические тексты Анны, сплошь построенные на потоках ассоциаций и прониклась уважением. Выходит, отрешенность ее – не игра, не «маска» намеренная, а действительно часть натуры. Настоящая, как у Ольги Арефьевой или Жанны Агузаровой. То есть, как у человека, прибывшего из другой галактики.

– /Ты мое нежное чудо/ Сказал сегодня он ей./Твое – согласилось чудо./Обоим стало теплей/ – задумчиво процитировала меня Анна. – У вас пушистые и добрые стишки. Мягкие, как пампушки… – сказала несколько насмешливо, потом смягчила: – Но мне они нравятся.

Я собиралась было прицепиться к этому «но», уточнить, какие именно стихи она читала – далеко не все там белые-пушистые, устроить добродушный дебош, но пара уже кинулась здороваться с кем-то следующим и растворилась в пестрых гостях.

А Боренька все поражался:

– Откуда? Когда успела перезнакомиться? Ты ж не пьешь даже!

И мне так хорошо и смешно делалось от такого его мною изумления.

– И откуда ты всего этого набралась? – недоверчиво щурился Боренька. Его можно понять, он хотел показать мне новое, а оказалось… Я и сама себе противна этой многоопытностью.

– Очень давно живу, и всегда живу здесь, – улыбалась я. – А значит, все возможные мании испытывала на собственной шкуре. И пила тогда, и употребляла все подряд и много чего еще нехорошего делала… А потом одной ногой на том свете побывала и поняла кой-чего… С тех пор наблюдаю, не участвуя…

Боренька внимательно слушал, и я почти физически ощущала, как исходят от него волны восхищения.

– И ширялась даже?! – в восторге спрашивал, забыв о своей мнимой суровости и наигранной сдержанности. – Я – нет. Никогда! Таблетки, порошок, трава – другое дело… На них не подсядешь… Нет, ну надо же! И со всего разом соскочила? Маялась?

«Маяться – вот мой глагол!» – писала незадолго до смерти Марина Цветаева, а другая Марина, та самая, Бесфамильная – тоже самоубийца и поэтесса, но моя современница – все себя с этой Цветаевой сравнивала и всегда меня про нее просвещала. «Мается, мается, жизнь не получается» – пел Гребенщиков, и тут уж мне объяснять ничего не надо было, тут уж и так ясно было – поет про меня, хотя и сам, конечно, о том не догадывается.

Но вслух все это не хочу выплескивать. Важно не портить атмосферу тяжестью, важно казаться легкой, необременительной, беззаботною…

– Маялась?

– Нисколечко! Да не соскакивала я! Что ты меня прямо наркоманкой выставляешь! Просто период сейчас другой. Ничего такого не хочется. Без катализаторов, хоть сложнее, но интересней… Мечешься, ищешь, но все же и без дерьма всякого нащупываешь в подсознании что-то эдакое, важное, невероятное… Суть в том, что, нащупав, хвать его – и можешь удержать. Понимаешь?

Каждый раз Боренька внимательно вслушивался в такие мои рассуждения, серьезно кивал, проникался идеей, вспоминал о целях и музыке, громко ругал все свои «зависания», забивался в угол, дичился телефона… А потом встречал кого-то на улице, заинтриговывался, вспоминал, что кой-чего еще не пробовал, ехал на квартиру, доводил себя до совестливого состояния, сбегал ко мне, и весь следующий день харкал чем-то мерзким, морщась от острой боли в легких, или бесконечно прикладывал салфетки к растекающемуся носу, или просто валялся, не в силах пошевелить резко отяжелевшей вдруг головой…

Электричка в очередной раз протяжно взвыла и затикала чем-то, похожим на таймер бомбы.

– Отсчет прощального времени, – хмыкнул в ее сторону Боренька. Сейчас у него был такой испуганный вид, будто у ребенка, который понял вдруг, что сломанная игрушка никогда уже не восстановится.

– Пойду уже, – я перекинула рюкзачок с его плеча на свое, изо всех сил сжала кулаки, зажмурилась, чтоб найти в себе силы сдвинуться с места.

Нашла, сдвинулась, нырнула в людную пасть вагона, не оборачиваясь… И тут же была отрезана от Бореньки и выхода навалившими с перрона человеческими фигурами. Они все прибывали, все плотнее сжимали свои ряды, а я стояла, раздавленная и растерянная, заживо погребенная среди огромных чужих темных спин и плечей… Тихонько вздыхала и изо всех сил старалась не дать себе возможность вырваться… Мы расстались. Все правильно! Я не смогу вытащить его, но не имею права гибнуть вместе с ним. Перед тем будущим ребенком, которого буду растить – не имею права!!!

* * *

Толпа, хоть и запугала своей плотностью, оказалась рыхлой и податливой необыкновенно. Я не удержалась, вошла в нее легко, как нож в теплое масло или вожделенный любовник в женщину. Вошла, теперь просачиваюсь, лавируя, как те корабли из скороговорки… То есть лавирую, лавирую да никак не вылавирую… Электричка временно успокоено замерла, значит еще есть шанс. Скорее! Проститься глазами в спину, запомнить уходящего, родного, огромадного…

– Разрешите? Вы сумочку не пододвинете? Я вон туда, к окошечку…

А в ответ, как всегда в первые минуты знакомства, на меня реагируют добродушным воспитательным ворчанием с примесью сюсюканья:

– Мальчик, ну куда ты лезешь?! Тут и так тесно, как у негра в заднице!

Медленно поднимаю глаза и даже улыбаюсь, благодаря за комплимент. Все через силу, все так, словно не живу уже.

– Поражаюсь вашей компетентностью, – нахожу в себе силы даже для шуточек, – И часто вы там бываете?

Это я не потому, что корчу из себя обидчивую, а по привычке всегда раскручивать попутчиков на красивый диалог. По незапамятным еще временам помню – нет лучшего способа познать наш народ, чем затеять дебош в общественном месте. Помню, и потому на автомате придерживаюсь установленных когда-то правил.

– Ой, ну не мальчик! – смешно фыркает собеседница, проигнорировав мой последний вопрос,

– Так что ж от этого по ногам, что ль, теперь топтаться разрешается?

Цель поездки обязывает внушать доверие, потому лицо косметикой я сегодня не измазала и кажусь теперь значительно младше и проще, чем положено. Ко мне обращаются снисходительно…По-цапельному поднимая колени, переступаю через чьи-то вещи. Раскланиваюсь в извинениях, и протискиваюсь, все же, к окну. Я хочу, я должна. Глянуть в спину, перекрестить на прощание, поцеловать стекло, в котором он показывается…Дошла, глянула скрытно, и тут же была рассекречена, оказавшись лицом к лицу с Боренькой

Ах, негодник, ах, обманщик! Стоит в толпу всматривается… Родной и невыносимый. Больно!!!

– Я думала, ты ушел! – тарабаню обоими кулаками в стекло, изображая негодование. – Иди! Иди, милый! Не оборачивайся! Не могу тебя видеть! Все будет хорошо!

Не знаю, слышит ли меня Боренька, но весь мир по эту сторону стекла слышит точно. Это неприлично, конечно, до ужаса, но мне не важны сейчас никакие правила. Мы расстаемся навеки. В сотый и в последний раз. Навсегда… Итак, я окончательно решила жить дальше, а значит – жить без него. С ним – значило бы сделаться истеричкой, окончательно сойти с ума и умереть, как Марина Бесфамильная, или Камилла Клодель. А я боюсь умирать. Пробовала уже – тогда в больнице, перед операцией – не понравилось.

Боренька провожает меня в другую жизнь. Он знает, там – на конечной станции электрички –ждет совсем чужой, но очень надежный и правильный человек, с которым я останусь навсегда. /…гадкой лужею стекаю под ноги случайному прохожему./ Вы чем-то похожи с ним./ Он брезгливо поморщится, оботрет ботинок, / потом принюхается: много ли надо молодому, тоскующему./ Заберет в свое будущее…/

А сам Боречка, ничего – держится. Приложил лапищу к стеклу, смотрит сквозь пальцы задумчиво, улыбается в свою светлую бороду. Какие же у него все-таки странные руки! Огромные, но очень аккуратно сделанные, словно не рука, а образец руки. Это когда смотришь на них, так думаешь. А едва коснешься – наоборот, чувствуешь их предельно живыми. Потому что теплые всегда, и каждому твоему касанию отвечают страстно.

Боренька, словно ультрафиолетом, обрабатывает меня синими лучиками взгляда… Врачует. Он сейчас гармоничный и светлый, как крымская гора или как мудрец Волошин из бредней Бесфамильной. Я его такого очень-очень люблю. Но такой он теперь не часто. Иногда бывает неистовый, бешеный, злой, или, что еще хуже, отстраненный совсем, отсутствующий. Играет тогда какую-нибудь «Арию», но преподносит ее без глубины, а с одной только яростью. Такого Бореньку я пыталась исправлять, а надо было – бросать немедленно…

– Уходи! – кричу.

– Успею еще. – говорит он очень спокойно, не меняя выражения лица и лишь шевеля губами. Оказывается, сквозь стекло и так все прекрасно слышно… Я виновато оглядываюсь – все воровато отводят взгляды, будто и не смотрели на меня никогда. Злюсь до невозможности! Злюсь, что Борька сразу меня не предупредил. Это хорошо. Ведь, когда я злюсь – не так больно расставаться. И ему, и мне.

– Сонечка, – серьезно так говорит мой человек-гора из-за стекла. – Всем святым, что есть, умоляю. Не наделай глупостей. Верю в тебя…

И я преданно и серьезно киваю головой, по-детски машу ручкой и пытаюсь улыбаться. А мир уже раскачивается и тихонько куда-то плывет. То ли из-за моих слез, то ли потому, что электричка, наконец, тронулась, то ли и от того и от другого…

Объективный взгляд:

Если бы она удовлетворилась тем, чем являлась от природы, то стала бы мгновенно самой востребованной и желанной актрисой любого столичного ТЮЗа. Роли мальчишек всегда удавались ей на славу. На Питера Пена в ее исполнении ходили по многу раз и всегда хохотали до упаду и принимали клятвенное решение никогда не взрослеть. Когда-то давно Сонечка даже верила в свою артистическую карьеру в ТЮЗе, но потом сочла ее слишком легкой. Ведь пластичность, неисчерпаемый задор и вечная смешинка в глазах были даны ей от природы.

А потом юный зритель показался ей недостаточно глубоким. Сонечка захотела драмы, но та не приняла Сонечку… Оказалось, что маленькой, хрупкой актрисе со смешливым лицом и короткой непослушно курчавой рыжеватой шевелюрой никогда не дадут сыграть Клеопатру. Тогда Сонечка обиделась и вообще ушла из театра. Работала в офисах, в редакциях, даже в кафешках, но мечтала всегда об одном – сцена. Все краткосрочные попытки туда вернуться так и не принесли удовлетворения… Играть хотелось, но желанные роли не светили никогда. Потому она, конечно же, не упускала ни единой возможности поработать на публику.

Вот уже минут пять, как электричка в пути, а маленькая, напряженная фигурка Сонечки все стоит, застыв, у окна, старательно машет ручкой и, не мигая, глядит наполненными влагой глазами за окно.

Зря играет. Забитая электричка – далеко не лучшие подмостки. В слаженном хоре всеобщего безразличия едва различимо будет чье-то внимание.

Вдруг Сонечка резко разворачивается и с новым, одухотворенным и решительным лицом снова ныряет в толпу. Похоже, она нашла себе новую игру. Похоже, будет искать в ней спасение…

– Не могу по-другому! Не высижу! – развожу руками, оправдываясь перед окружающими. – Слишком медленно здесь. Не умею ждать…

Пробираюсь к тамбуру, причитая извинения и просьбы подвинуться. Отправляюсь в народ, на экскурсию. Это на время отвлечет, это вылечит…

Люди лениво поднимают глаза, всматриваются, недоумевая. Досадливо морщась, подчиняются моим просьбам-требованиям, бормочут вслед что-то неодобрительное. В каждой электричке давно заведен свой размеренный порядок пассажиризма, и люди не любят нарушителей.

Тихо-тихо, напеваю себе под нос, проассоциировавшееся:

/Здесь нас никто не любит, / И мы не любим их./ Здесь ездят на метро,/ Ну а мы не из таких, / Мы берем мотор, / Хотя в кармане голяк. / Мы киряем свой портвейн,/ Мы пьем чужой коньяк./

Впрочем, я обычно игнорирую общественный транспорт вовсе не от плохих отношений с толпой. Беда в другом – с некоторых пор я совершенно не умею ждать. Я не из слабачков, но бешеная боязнь потратить время впустую сильнее меня во сто крат. Она правит мною… Совсем. До бешеного сердцебиения и последних копеек, выброшенных на такси, в котором ты не ждешь станции, а едешь – быстро, легко, разглядывая мир…

Перехожу в следующий вагон.

Тут свободнее, чем в «моем». На лавках сидят по пятеро. Зато в проходах не кемарят, умостившись на бесформенных тюках, а стоят, держась за спинки лавочек. Что характерно – стоят в основном особи интеллигентного вида. Неумение прошмыгнуть, нарычать, занять место и отводить глаза от просящих взглядов стариков, развило в них особую степень выносливости. Им, попросту, все равно, в каких условиях ехать.

Я и сама была такой когда-то… Триста лет тому назад, еще до операции… Помню, как тогда довольно спокойно ездила в общественном транспорте. Знаю «все равно» на себе. Внутри поворачивается какой-то переключатель, и ты на время дороги попросту отключаешься от окружающего мира. Стоишь подтянутая, собранная, впередсмотрящая… Или наоборот, ссутулившаяся, вялая, уткнувшаяся в книжечку… Стоишь себе в трамвае, а на самом деле нет тебя здесь. Сколько ни тронут – не почувствуешь. Если и отреагируешь, то автоматически, совсем без эмоций. Иногда получается очень красиво. Как в том анекдоте, когда в ответ на: «Что за базар? Ты, падла, что, интеллигента включаешь? Культурный, блин, да?» рассеянно отвечают: «Нет-нет, упаси боже! Такое же быдло, как и вы…»

В тамбуре возле стены из одноликих квадратных сумок, закусив сигаретку, дежурит важный черноглазый пацанёнок.

– Парниша, разгребите баррикаду! – требую, подмигивая, как близкому знакомому. Пусть понимает, как хочет.

В ответ парень обводит меня взглядом с ног до головы. Всем видом своим показывает, что он тут не обычный пассажир, он – на работе! Везет товар на окраины, деньгу зашибает, и потому, все у него в этой электричке давно уже схвачено. И если б нельзя было, он бы сумки тут не поставил, а раз поставил, значит можно, а я тут со своими…

– Мне к машинисту надо, – лучезарно вру, разбивая его уверенность вдрызг. – Вызывают…

Парень разбирает завал, я продвигаюсь дальше. Тут даже гуще, чем в моем вагоне было. Тут концентрация людей критическая, и в воздухе витают бациллы скандала.

/Народ тут озверевший, он бьёт друг другу фэйс, /Никто не слышал «Stranglers»,/ На фоне только «Spaсe»… /

Каждый пассажир с очаровательным упорством считает, что остальные здесь лишние.

– Отродясь такой толпы зимой в электричке не было! – бормочет смуглый сморщенный дедок, похожий на сухофрукт из Борькиного компота. – Ладно я – мне кой-какие вещички, от жёниной сеструхи оставшиеся, забрать надо. И так затянули время, как бы не растащили все… Ладно я, мне – надо. А вы-то все куда?

– А я живу здесь, между прочим. – охотно вступает в разговор крупнотелая женщина с очень светлым лицом и смеющимися голубыми глазами. – Ну, не прямо здесь, конечно, а за станцией… Каждый день с работы домой езжу. В этом самом вагоне… И не одна я. Так что мы здесь свои, родные, прижившиеся… Это вас, чужаков, неизвестно зачем сюда занесло… Поезд вечером один, вагонов мало, вас – много, вот и толчемся, как в ступе вода. – говорит она грубым тоном, но улыбкой смягчает все сказанное.

Дедок улыбку намеренно не замечает. У него давно чешется горло покричать. Как и у тетки-соседки…

– Что значит, чужаков! Я такой же гражданин!

– Мало ли где кто каждый день катается! Я вон в лифту каждый день езжу, так что мне теперь туда соседей не пускать?! Хамло!

Неожиданно сменяю тему и довольно громко пою:

/Давайте восклицать, друг другом восхищаться./ Высокопарных слов не стоит опасаться./Давайте говорить друг другу комплименты -/ Ведь это все любви счастливые моменты…/

Мое пение не производит никакой реакции. Люди куда больше увлечены самими собой.

– Не «хамло», а «хамка»! Слово «хамло» среднего рода, а я – женского…

И мне вдруг становится дико интересно, что будет дальше. Подерутся? Поскандалят? Успокоятся?

Милые мои, родные мои! Так нас всех! Ату нас! Сбросим маски, уподобимся зверям, будем бесчинствовать и устраивать оргии… Это честно, по крайней мере. Фальшивый налет духовности – а в большинстве случаев он именно фальшивый, наигранный – лишь зря сковывает потенциал человеческой натуры. Это странно, но мне интересно следить за такими моментами. Откуда еще познать себя? Как еще разобраться в человеческой природе? Где еще найти столько ярких проявлений одновременно. Только так: глядя на то, отчего вообще-то хочется отвести глаза.

Но переругивающиеся быстро успокаиваются, и я снова не могу стоять на месте. Потребность /Двигаться дальше/ снова сильнее меня. Прощаюсь вежливо, покидаю этих милых людей, подставляя спину под град общественного недовольства и возмущения моим непрошенным: «Простите, мне идти надо. Всего хорошего, до свидания»…

На подступах к следующему вагону изрядно похолодало. На себе не ощутила: слишком разгорячилась от своей целеустремленности. Сама не почувствовала, но поняла, глядя на кутающихся пассажиров, восседающих на крайних лавочках и окончательно разобралась, завидев губы стоящих в тамбуре. Натурально синие губы! Мама родная! Как в покойничью компанию попала. Три одинаково и совсем не по-осеннему закутанных взрослых существа и тонюсенькая девочка в вязанной шапочке с двумя головами – одной родной, человеческой, другой утиной, в виде бубона к шапочке присобаченной. Стоят, трясутся, напряженно всматриваются в дыру на двери – то ли мазохисты, то ли ждут станции. Вот почему весь народ в предыдущих вагонах толпится – в этом стекло на двери отсутствует.

Сама уже начинаю подмерзать, хватаюсь за ручку межвагонной двери, ныряю дальше. Вот она – воля вольная. Интересно, какому ж такому бандитскому нападению подверглась эта бедная электричечка. Ни одного пассажира, и ни одного стекла в окнах! Разгоняюсь, бегу по темному проходу. Цирк, да и только. Три задних вагона забиты битком, остальные, похоже, не пригодны к использованию. Разве что мясо в них можно перевозить, чтоб не размораживалось…

Электричка отстояла положенные мгновения на станции, рванулась, обретая мощь. Набрала вдруг солидную скорость и гудит грозно и басовито. Вспоминается песенка Дыркина про самолетик, у которого был /пароходик сердца/ и /пароходик легких/, который /увидел пароходик и сгорел до тла, может от любви, а может от зависти…/. Наша электричка, похоже, влюбилась в самолет и хочет теперь ему уподобиться.

А я все бегу, бегу и очищаюсь тем от всего накопившегося. За окном частоколом столбов проносятся бесстыжие голые деревья. Увеличиваю скорость, чем заставляю их слиться в единый забор. Я – молодец! Я – не бездействую, стремлюсь к цели! Доберусь до места назначения быстрее всех в этой электричке, правда же?

Останавливаюсь, чтоб отдышаться. Хватаюсь за холодную спинку лавочки, прижимаюсь лбом, восстанавливая силищи… И вспоминаю вдруг – муторно на душе даже как-то делается от такой моей внезапной похожести – вспоминаю, как когда-то так же бежала Марина Бесфамильная, а я ее тогда высмеивала.

Дело было в канун новогодней ночи. Обе мы, – далеко не трезвые, но готовые продолжать празднование, – переезжали с редакционного банкета на другой – семейно-дружественный. Хитро тогда так вышло, что новый год мы должны были встретить в одной компании.

Не мир тесен – прослойка тонка. Те, кто приглашал меня, оказались близкими друзьями Жеки – лучшего Маринкиного мужа, которого она совсем не ценила и, в конце концов, бросила, не забыв сохранить при этом удобные дружеские отношения

Увлеченно обсуждая какие-то очередные гнусности (с моей Мариной же о погоде не поразговариваешь, с ней – обязательно о тяжелых судьбах человечества или последствиях сексуального опыта), мы дважды проезжали станцию, на которой нас должен был поджидать Жека. Маршрут мы знали великолепно, на ногах, хоть и не твердо, но держались, соображали сносно, но всякий раз, подъезжая к нужной станции, были так увлечены очередными дебатами, что ни на прекращение движения поезда, ни на объявление диктора внимания не обращали.

– Ах, Мари-ина! – в подпитом состоянии, я всегда звала ее с удвоенным «и», отчего половина знакомых, знавших «Мариину» от меня, были уверены, что это ее фамилия. –Мариина! Мы снова проехали станцию!

– Не выдумывай! – Маринка строго нахмурилась. – Мы идиотки, но не настолько! – и тут же свела все к сути нашего спора. – Просто ты боишься движения, и потому тебе мерещатся остановки, которых еще не было.

Эта оценка меня – совершенно, надо заметить, не справедливая – пришла Марине в голову после нашей посадки в вагон. Дело в том, что мы страшно опаздывали и Маринка, с отчаяньем в глазах, неслась по переходу, расталкивая всех на своем пути.

Не то, чтоб она была такая уж порядочная, но на встречи с бывшим мужем предпочитала не опаздывать. Жека обожал насмешливо обличать Марину в непунктуальности, потому, из вредности, она всегда старалась при нем приходить вовремя.

И вот мчится моя госпожа Бесфамильная по переходу, вскакивает на эскалатор и продолжает бежать, как ужаленная. До этого я ее еще пыталась поддерживать, но тут плюнула:

– Ну, куда ты! – кричала я ей вслед. – Видишь же, поезда еще нет! Постой спокойно на эскалаторе. Эту штуку для того ведь и придумали, чтоб она тебя, отдыхающую, вниз везла.

– Ты апатичная фаталистка! – возражала Марина. – С каким темпом тебя течение несет, с тем и мчишься! А кто будет миру оказывать содействие? Забываешь, подруга, о волшебной силе старания! Если, несмотря ни на что, вложить его в процесс, то тебя заметят, выделят и поощрят успехами!

– Кто? Кто заметит? – фыркнула я, поражаясь, как причудливо искажает людям мышление алкоголь.

Надо заметить, смеялась я не одна, потому что наш разговор расползся теперь на длину всего эскалатора. Я еще стояла на верхней половине лестницы, а Марина уже одолела три четверти пути. Развернувшись ко мне, она говорила и ни на секунду не переставала спускаться спиной вперед по ступенькам.

– Кто поощрит? – возмущенно переспросила она, обдав парами своего любимого коньячка очередного обогнанного пассажира. – Тот, кто всем этим управляет. – она широко развела руки, показывая вокруг и имея в виду явно не директора метрополитена. – Бог, вероятно. Должен же он быть? Если бы его не было, весь наш сложный мир и мгновения бы не простоял, все здесь рухнуло бы к чертям собачьим…

С этими словами она оступилась и, компрометируя всевышних, обязательно рухнула бы, если б ее не подхватил под руки крупный мальчик в потресканном кожаном пальто. Стараясь уворачиваться от Маринкиного сопротивления, он развернул ее в нужную сторону, и поставил на ноги. Бесфамильная, даже не поблагодарив, тут же побежала вниз.

В вагон мы с Мариной зашли одновременно, потому что еще минуты три, весело препираясь, ждали поезда. Спорили довольно серьезно, пытаясь установить, стоит ли спешить, когда твоя спешка едва ли ускорит происходящее больше чем на мгновенье.

– Ну конечно стоит! – перекрикивала гудение поезда Марина. – Не важно, что время, которое ты сэкономишь, будет ничтожно мало. Ведь энергия, вложенная в дело, не пропадет зря. Она как бы зачтется тебе в подведении итогов и награждении результатами…

– Да это ты фаталистка, Мариина! – не унималась я. – Неисправимая, горячая, очаровательная… Выплеснув какую-то там энергию, ты всерьез надеешься, что судьба сама разберется, куда бы ее приложить, да еще и приложит обязательно на благо… Не так все сладко! Хочешь чего-то добиться – нет, я не пробовала никогда, но знаю, что это верно – хочешь чего-то добиться, так сама прилагай усилия в нужном направление. Причем не распыляй их впустую. Следи, когда нужно усердствовать, а когда – приберечь силы для чего-то значимого, не напрягаясь там, где все равно ничего не сможешь изменить. Судьба не обязана исполнять при тебе роль распределителя энергии. И вообще, глупо надеяться на какие-то там призы и поощрения за усердие. Это так по-детски, Мариина, и это так на тебя похоже!

Помню смутно, но, кажется, именно после этой моей фразы мы тяжело задумались и пришли в себя лишь по дороге к следующей за нужной нам станции. Пришлось выходить, становиться на противоположную платформу, ежась под насмешливыми взглядами пассажиров, следующих к выходам из метро. Им хорошо – они – приехали. А мы, дуры, так долго спорили об опозданиях, что проехали станцию!

Парень с гитарой, только что исполнявший в вагоне что-то на редкость фальшивое, искренне удивился нашим маневрам:

– Вы станцию, что ли, проехали? – проявил он чудеса догадливости.

Надо сказать, обратился он к нам как-то уж очень запросто. Будто и не были мы обе на каблуках, накрашены и доведены до полных официальности имиджей деловых леди. Мне, собственно, все равно – пусть обращается, как хочет. А вот Маринка обиделась. Отвернулась, словно и не было паренька, зашла в вагон, нарочито по-деловому уставилась в сторону, отчего-то устремив взгляд прямо на репродуктор.

И тут мне в голову пришла забавная мысль.

– Нет, – говорю «музыканту». – Что вы! Вовсе не проехали. Просто мы влюблены в голос диктора. Особенно красиво она эту остановку объявляет. Вот послушайте, какая глубокая интонация, какой прекрасный голос…

Я, конечно, сделала серьезное одухотворенное лицо, а Марина закашляла в ладонь, схватила меня за рукав и утащила в глубь вагона. Там, конечно же, принялась отчитывать – и за излишнюю общительность, и за нетрезвый облик, и за все еще кажущуюся ей мою нелюбовь к движению. За сим и проехали нужную станцию. Когда мы снова вышли на следующей остановке и уныло поплелись на противоположную платформу, парень с гитарой провожал нас с ужасом в глазах, ставших вдруг больше круглой, пластмассовой оправы его очков.

Когда мы оказались, наконец, на нужной станции, распоясанная спором Марина тут же кинулась к эскалатору. И меня с собой потянула. Засада заключалась в том, что, спьяну, Марина прыгнула на лестницу, движущуюся вниз. Причем дать зданий ход ей не позволяла вредность, а выпустить мою руку – садистко-педагогические наклонности.