Текст книги "Русская красавица. Анатомия текста"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

– Давно пора заняться саморазвитием, – нахально улыбается мой хищник. – Жизнь – такая игра, в которой мы не имеем право на ошибку. Даже самая незначительная может вылиться потом в страшный кризис…

– Опять двадцать пять! – на этот раз брызгаюсь я, возмущаясь вполне искренне. – Ты не исправим. Ну, хоть на эти два дня, хоть на мои случившиеся раз в жизни выходные перестань пугать меня и накалять обстановку. Я устала уже постоянно чего-то опасаться…

– Я для того и приехал, чтобы ты чувствовала себя в безопасности. – невыносимо серьезно заявляет Артур, приторно добрым голоском. Потом и сам спохватывается, смеется: – Вру, конечно. Приехал совсем для другого, но, так уж сложилось, попутно взвалил на себя и эти обязательства…

– Ах, значит, взвалил! – сегодня я определенно буйная. Впрочем, имею полное право – выходные все-таки… – Все, слышали, он обозвал меня обузою!

Кидаюсь в нечестный бой. Несколько минут, хохоча, возимся в воде, потом Артур вспоминает о комфорте – чертов неженка, ну никакой с ним экстремальной романтики! – перемещаемся в спальню.

Уже вжавшись спиной в постель, понимаю вдруг, что заразилась от Артура страстью к разборкам. Неразрешенная интрига не дает покоя, отодвигая на задний план все остальные мысли и потребности. А может, у нас просто утихла страсть? Может, я стала старая и не способна на настоящие чувства… Разве поверила бы я раньше, что идеалом отношений когда-то буду считать подобные – когда все вопросы легко решаются в постели, и близость желанного тела вовсе не мешает, а даже способствует логичным измышлениям?!

– Зачем приезжал? – Артур послушно переключается на разговор, отвечая на заинтересовавший меня вопрос. – Из детских суеверий. Положение мое там стало уже довольно уверенным, мне снова есть что терять и потому ожидать, что вот-вот заявится Рыбка с какими-нибудь приобретенными по глупости головорезами, было бы слишком волнительным… Что ты делаешь, когда ворочаешься, не можешь уснуть, и окружающие предметы, освещенные тьмой, принимают свой истинный облик страшных монстров? Я – включаю свет. Ты ведь тоже?

– Нет, я зажмуриваюсь крепко-крепко… Стараюсь не думать о них и уснуть. Если не помогает, звоню кому-нибудь, чтоб поболтать и развеяться. – понимаю, что, вероятно, для красоты диалога нужен какой-то другой ответ, оглядываюсь в поисках озарения. Длинные пальцы Артура автоматически теребят кружевную оборку наволочки, отчего-то нахожу в этом нечто очень эротичное, сбиваюсь с мысли… – Но это было раньше, – исправляюсь поскорее. – Сейчас монстры не приходят, ведь есть ты. А если ты уже спишь, и они понимают это и начинают зарождаться в дальнем углу комнаты, то я прижимаюсь к тебе сильнее и становится неважным, рубашка лежит на тумбочке или змей, приготовившийся к прыжку…

Не знаю почему, не знаю, откуда – (может, из-за осознания неизбежности скорой разлуки, может, от слишком сильной моей усталости и потребности в опеке) – меня охватывает приступ нежности к Артуру. Скрывать хорошее считаю подлым. Когда ты не рассказываешь увлеченному тобой мужчине о твоей в нем заинтересованности – это не гордость, а глупость, а точнее, даже, гадостность. Не так ведь часто выпадает возможность для искренних похвал.

– Когда ты есть, не пугает даже самое страшное, – продолжаю, разгорячившись, – Ты замечал, кстати, что всегда обнимаешь меня во сне? Нет, не засыпая. Засыпаешь, как попало, в любое мгновение, даже на середине слова… Не засыпая, а именно уже уснув. Неясная сила разворачивает тебя и вот я уже в коконе из твоих рук, плеч, коленей… Неделю назад – ну, тогда, в первый раз, когда я была пьяная и буйная… – испугалась даже, а сегодня, наверное, не смогу спать, без этих твоих удушений…

– Смешная, – улыбается Артур и как-то мягко, почти совсем без воспитательной интонации – (неужели переучила, неужели научился укорять, как равную?) – возвращается к теме с монстрами. – В этом вся ты. Страшно? Поежиться, зажмуриться, заставить себя не обращать внимания и жить, как ни в чем не бывало. Обижают? Тот же рецепт в ответ. Не замечать, не опускаться до их уровня… Каждому, свое, конечно, но, мне кажется, это не слишком удачная технология. Нужно не только замечать происходящее, но и уметь разбирать его по полочкам и устранять. Вот за этим я и приехал к Рыбке. Чтоб в личной беседе установить, насколько он опасен…

– Ну и насколько?

– Для тебя – очень сильно. Для меня – нисколечко. Любой суд – и криминального мира, и официального – сочтет меня непричастным к его долгам. Слишком много имеется свидетелей моей правоты. А на откровенный беспредел Рыбка не пойдет. Пока я был всего лишь его помощником, или обычным неприкаянным эмигрантишкой – он имел надо мной власть и немалую. Кто стал бы вмешиваться в разборки сильного мира сего непонятно с кем? Кто бросился бы защищать таракана, если хозяин кухни вздумал бы травануть его? Но вот если кто-то решит умертвить слона, неважно на чьей он раньше проживал территории, это тут же привлечет внимание. Я теперь слон. Более того – заграничный слон. Я работаю с людьми (с тобой буду честным и скажу, как есть: «на людей») ничуть не уступающими Рыбке по возможностям. Собственно, об этом я и приехал ему рассказать, потому как место моего проживания рано или поздно стало бы ему известно, а гарантии, что по глупости, Рыбка не забудет проверить, чем чреваты разборки со мной, практически не имеется. В общем, я объяснил ему «чем» и теперь он не станет ни искать справедливости (глупо, но мне пришлось час доказывать, что справедливость, таки да, на моей стороне), ни попросту засылать ко мне всякую шушеру. Я приехал включить свет. И для него, и для себя. Теперь оглашено взаимное прощение долгов и окончание войны. Возвращение обратно принесет мне желанное успокоение на эту тему.

Перекидываюсь на другой конец кровати, сбрасывая с себя его руку. Не нужны мне ваши сейчас объятия. Дружеские, любовные, всякие – ни к чему. Ложь это все и попытки забыть о реальности. «Возвращение обратно принесет мне…» А мне дыру в душе принесет это твое возвращение. А ты, то ли действительно наивен, то ли очень жесток, раз говоришь при мне об этом возвращении с таким вожделением.

Еще вчера клялась себе, что ни за что не доверюсь этому человеку полностью… Еще вчера, узнав о его с Лиличкой контактах, брезговала притрагиваться, а теперь вот снова зачем-то пригласила-вызвонила… Сама. Без всякого на то настоящего желания.

Наутро после клуба, позвонила совершенно разбитая Лиличка. Бесконечная вереница ее извинений лилась по проводам журчащим потоком. Я понимала ее состояние, потому не стала выражаться, а просто положила трубку и снова потонула в одеяле. Лиличка снова позвонила через час, на этот раз уже почти бодрая и ошарашила двумя потрясающими новостями:

Во-первых, вопрос с поездкой в Болгарию и с выплатой гонорара уже решен. Только что она утрясла все нюансы с Геником. Ехать можно будет уже через неделю. К тому времени текст действительно будет уже готов – Лиличка всех обзвонила и уточнила сроки исполнения.

Во-вторых, – и в тот момент эта новость меня обрадовала даже больше предыдущей – сегодня мне ехать никуда не нужно, потому как работникам проекта сегодня полагается выходной. Всем! И ей, Лиличке, в том числе.

Разумеется, я тут же простила моей церберше все гадости и ухищрения. Мише-Люде позвонила осторожно, опасаясь, что телефоны прослушиваются:

– Вы знаете, что сегодня выходной? А, вам разрешили сегодня работать дома. Вот и мне также. А у меня умопомрачительная новость. Вероятно, окончив текст, я поеду на тдых в Болгарию. Вам жене сложно будет проследить, чтобы файлы попали в издательство и все прочее? Мы с Лилией так устали, так хоти отдохнуть хоть немного!!!

Миша-Люда поняли меня совершенно врено. Мы вежливо распрощались, желая друг другу удачного выходного.

Чуть позже оказалось, что получить выходной – задача сложная, но придумать, как его провести, чтобы не было мучительно больно за бесцельно убитое время, – еще сложнее. Я металась по комнате с записной книжкой в руках и откровенно нервничала. Этому звонить совершенно не хочется – его настойчивые попытки обратиться в альфонса злят до сих пор. Этот, судя по слухам, женится. Остальным – совершенное безумие, потому как уж они-то точно – абсолютно чужие люди.

«Сбылись твои пророчества, /ворвалось одиночество,/ дни тают, как снег, /в теплых ладонях…» Это не я, это радио. Хоть не включай его, честное слово, с его дотошным даром предвиденья.

– Стоп! – усаживаю себя в кресло, забрасываю ногу на ногу. – А отчего, собственно, я так настроена на контакт с мужчинами. Прекрасно можно провести время с отцом – он, небось, давно уже соскучился. А вечером можно с маман в ее любимый кабачок нагрянуть… Она давно звала и обижалась даже, что я не выбралась…

Представляю, как маман горячо будет допытываться о моих успехах в работе и творческих планах. Как с удовольствием будет ловить кажущиеся ей уважительные взгляды окружающих. Как прощебечет в ухо повара – большого своего приятеля и хозяина ресторана по совместительству (конечно, нам он будет готовить лично) – что-то из новостей обо мне, выдуманных ею только что, просто из любви к остросюжетности… Представила, как она капризно скривится, уяснив, что ничем развлечь я ее сейчас не смогу. Глянет с укоризной, коротко упрекнет:

– У меня столько работы, голова только в ней и варится. Я чахну без свежего воздуха! Ты же вращаешься в бомонде, видишь всех наших звезд и призвездей, и не хочешь хоть что-то рассказать убитой бизнес – хлопотами матери!

Нет, пожалуй, маман мне сейчас не выдержать. А отец? Он слишком проницательный человек и слишком хорошо меня знает, чтоб не заметить неладное. Начнет переживать. Заподозрит мои неприятности.

Вариант с родителями явно не подходит… Перебрав в памяти одиноких подруг, которых можно было бы вызвать прогуляться, кривлюсь, как от встречи лицом к лицу с собственной глупостью – нет, ну о чем я с ними буду разговаривать? Людмилу с дядей Мишей вызванивать будет уж совсем некорректно. Пусть люди отдохнут по-человечески. Я – их работа, и потому появляться перед ними в выходные – верх свинства.

Отражение в большом коридорном зеркале показывает беспокойную, но все еще очень милую даму, в очаровательно коротеньком халатике. Для полноты образа не хватает сигареты. Приходится пожертвовать правилом не курить в комнате. Самолюбование – лучший способ избавиться от депрессии. Слава богу, есть пока чем любоваться. Вспоминаю, как Артур обзывал меня «мисс точеные ножки». Вспоминаю об Артуре, вернее о том, что ни на миг не забывала о нем, и, если честно, нервничала больше от того, что он не звонит, чем от того, что не могу определиться, кому бы позвонить самой…

– Алло, привет, что не звонишь? – в конце концов, у меня выходной, имею полное право расслабиться. – Обижаешься? Перенеси обиду на пару дней. У меня два нерабочих дня на носу. Сижу перед зеркалом и страдаю от невостребованности собственной уходящей юности. Вчера? Забудь о вчера, это был срыв. Это у меня женское… Приедешь? Приезжай!

Отключила все телефоны и долго еще носилась по квартире, в состоянии полной приподнятости. Фужеры, нарезка, лимончики… Нет, лучше пойдем куда-нибудь в город выберемся. А, голова! Моя голова?! Срочно нужно вымыть и уложить голову…

Артур, конечно же, пришел слишком рано. Открыл дверь своим ключом – хотя вчера вроде должен был отдать мне его, что ж это он?! – вежливо постучал в ванную. Пришлось впускать, звать к себе в воду, демонстрировать себя не уложенную и не накрашенную, будто мы не тайные любовники, а вполне устоявшаяся уже пара с милыми семейными традициями, вроде совместных ванн и долгих молчаливых гляделок с телепатией. Да если смотреть объективно, мы и есть такая пара. Ничего не поделаешь…

Пришел радостный – кажется, искренне, – довольный моим звонком и счастливым примирением. Смеялся, подшучивал, жаловался, что уходил в такой спешке, что забыл забрать вещи. Тут же заявлял, что это к лучшему, не придется снова приносить. А еще настаивал, что, если бы я сегодня не позвонила, то никогда-никогда бы его больше не увидела. И даже за вещами бы он никогда не пришел. Из гордости… Я отвечала что-то глубоко незначительное. В общем, окололюбовные такие разговорчики шли, глупые, но легкие… Сама же спровоцировала возвращение к всегдашней теме, сама же вдруг заинтересовалась и назадвала вопросов… Теперь вот, сама за то и расстроилась.

Настроение резко портится. Разговоры затягиваются, напоминая о главном. Выходные, праздник, романтика… – я придумала себе все это, чтоб спрятаться от насущного. От предстоящей разлуки, от почти невыполнимой задачи, на плечи уже взваленной… От невозможности поделиться с умным Артуром этой непосильной ношею – запретит, идею сотрет в порошок здравым анализом, да еще и сам до коликов в сердце перенервничает… И вообще, Артур в каждом таком разговоре всплывает всякий раз далеко не с лучшей стороны. Он – не влюбленный мужчина, он всего-навсего слегка увлеченный деловой человек, на данном этапе решающий проблему подкупания собственной совести. В качестве взятки он упорно выставляет заботу обо мне. Совесть пока послушно принимает и замолкает по Марининому поводу… Вот такая ситуация, на самом деле. И я прекрасно понимаю это, как и то, что сама перед Артуром тоже по уши виновата, потому что тоже фальшивлю на каждом шагу, принося положенную дань необходимой мне красоте отношений… Глупо, бесперспективно. Пора завязывать! И развязка может быть только разрывом.

– То есть меня ни Рыбка, ни Лиличка совершенно уже не касаются. А вот тебя …

Артур иногда бывает поразительно не чутким. И толстокожий слон заметил бы перепад моего настроения и принялся успокаивать. Артур же продолжает разговор, как ни в чем не бывало.

– Хочешь сказать, если я останусь, меня они тоже убьют? Ну, виртуально там, или как ты говоришь…– а что делать? Тоже принимаюсь пережевывать все эти темы. Вопрос задаю вовсе не из страха, там, или инстинкта самосохранения.. Просто от нелепости подобного предположения… – Была Сафо, была Сонечка Карпова, а потом, оп-п-п – решение дальновидного сценариста, выверенный подсчет роботообразных менеджеров – и нету ее больше на белом свете. – фраза приносит какое-то странное, извращенное удовлетворение.

– Вряд ли. Быстро умерший автор коммерчески невыгоден. С книгами не будет такого бума, как с музыкой. И потом, ажиотаж обычно вокруг новых книг. Какие ж новые книги с покойника?

– Мало ли, – идея кажется мне весьма забавной, – Лиличкино больное воображение, взрастившее когда-то заброшенные тобой семена сумасшедших идей и не до такого может додуматься. Между прочим, книги скончавшийся автор может диктовать, являясь с того света какому-нибудь местному спириту. Тоже будет сенсация, если преподать должным образом.

– Фигня, – Артур совсем невысокого мнения о моих пиар-способностях, что задевает меня и нервирует. – Во-первых, это уже было. Люди неоднократно писали книги, якобы, записывая за диктующими потусторонними силами. Повторяться не интересно. И потом, коммерчески не выгодно, потому что этот загробный метод применим только для всевозможных эзотерических изысков. Настоящим эгоистом окрестят тебя, если, попав на тот свет, ты станешь писать бывшим соседям по заключению не об устройстве загробной жизни, а о какой-то ерунде, связанной с твоей смертью. Кого волнует чужая смерть, когда есть возможность разведать обстановку в стране будущей неизбежной эмиграции. Настоящим мучителем назовут тебя за укрытие фактов!

Артур вошел в раж и говорит теперь явно не мне, а воображаемой громадной аудитории.

– Мучительницей, – поправляю, не без иронии перехватывая его растерянный взгляд. Он не понимает, к чему поправки, не терпит перебиваний…– Мучительницей и эгоисткой, – поясняю невозмутимо. – Я ведь девочка.

– А написать, среди моря подобных, выдающуюся эзотерическую вещь не так просто! Они все – с претензией на супернеобычность. Читающие их давно привыкли к сенсациям и мало отличают одну от другой. – он меня попросту игнорирует и продолжает с выражением прежней помпезности. Нет, все-таки он немного не в себе. Впрочем, как и все мы. Нормальных людей, вероятно, попросту не существует. Особенно среди взрослых и деятельных. Вероятно, со стороны я тоже кажусь прибабаханной… – Слишком много придиристых исследователей. Для эзотерики изначально нужно было брать не тебя, в какой-нибудь другой объект. Более просвещенный и менее светлый…

– Я не поеду с тобой, – господи, я и предположить не могла, что сказать эти слова будет так тяжело. Будто разом обрубила все нити, удерживающие от катастрофы. Будто шагнула в пропасть и лечу теперь вниз, лечу-лечу, и все внутри как-то сжалось вдруг и опустилось… «Жизнь намеренно по швам разодрав,/ Лоскутками по ветрам распустив,/ Я прощаю вам, прощаясь, сто глав,/ Где писали вы, мол, нам по пути…» – строчки легкой насмешливой песенкой пролетают в голове, и тут же уносятся вдаль, уступая резко включившейся песне Д’ркина: «Ой, йой-йо-ой, безнадега ты безнадега…» – Я не поеду с тобой. Прости меня.

Пауза длится вечность. Артур меняется на глазах. Похоже, все его приглашения были серьезными. Похоже, он действительно наивно думал, что я согласна на отъезд. Принимал мои признания и нежности за серьезность намерений… Как ужасно, что приходится так бесчеловечно обрубать все. Как ужасно, что приходится так жестоко осаживать саму себя и не позволять поддаться на соблазн. Нет, ну надо же, Артур вполне всерьез приглашал меня…

Полустарец-полуюноша, полыхающий красноречием, исчезает. Теперь передо мной изможденный, осунувшийся, бесконечно усталый человек с мертвым лицом и живыми, но полным боли, глазами.

– И ты туда же… Ну не со мной, ну сама… – хрипит он. – Ч-черт, до чего эти сюжеты любят повторяться. Когда-то я так же звал Марину. Не делай глупостей, мы оба знаем, чем это окончилось…

– И Марину тоже?! – весь трагизм ситуации моментально сметен. – Ты потрясающе многолик! Привлекал Лиличку, звал в свою жизнь Марину, теперь, вот, на меня переключился. – на меня нападет форменная истерика. Не из-за Артура даже, и не из-за очередного нападения Марининой судьбы – снова я, понимаете ли, след в след иду, снова проклятие старухи о себе заявляет… Из-за однозначности происходящего. Мало того, что я ничего не могу изменить – не смогу я уехать, не умею так… – так судьба мне еще явно показывает, что я и не должна никуда уезжать – не из-за меня он меня с собой звал, не из-за чего-то там выдающегося, а попросту спасаясь от собственного чувства вины в Марининой смерти… – А,–а-а, – никак не могу остановиться, продолжаю бросаться на обидчика. – Кажется, я понимаю. Это у тебя профессиональное. Шуры-муры с каждым объектом, над которым работаешь. Пока Лиличку своим технологиям обучал – а как же, важно ведь иметь союзника в лице любовницы спонсора – ее обрабатывал, пока Марину на сцене дрессировал…

– Перестань! – Артур со всей силы стучит ребром ладони по тумбочке и мне делается его очень-очень жалко.

– Не ушибся? – непроизвольно заботливо хватаю его руку. – Ты чего? С тобой все о’кей?

Одно дело, когда я психую – где-то в подсознании четко знаю, что любые эти психи могу контролировать, если слишком сильными покажутся, выключу, – другое – когда кто-то рядом. Бог его знает, чем такое может закончиться… Кажется, Артура обуревают похожие мысли. Смотрим друг на друга растерянно, как бы пытаясь понять, как могли до такого докатиться. Интеллигентные, вроде, люди к тому же малознакомые, а вот, кричим, бьем по столам, возмущаемся…

– Может, чай попьем? – предлагаем хором. Официальное занятие, вроде распития чая, обоим кажется более уместным для попыток успокоится. Накидываю халатик, облачаюсь в роль гостеприимной хозяйки, сыплю предложениями из холодильника… Дудки! Спустя пару минут, разговор о скользком снова возобновляется.

– Если ты не поедешь, я не смогу контролировать происходящее с тобой. Оставаться я не имею права. У меня виза, у меня бизнес, у меня обязательства перед работодателем… Ты понимаешь?

Молча киваю. Конечно-конечно, бизнес, работодатели… Нет, с тем, кому какой-то там бизнес важнее нависшей надо мной опасности, уезжать не стоит. Ехать, куда глядят глаза, можно лишь с тем, кто действительно предан тебе…

– А у меня обязательства перед людьми, которых я уважаю. – объясняю довольно спокойно. -Если я исчезну, они не смогут окончить работу. И потом, сколько можно бегать? Лиличка с Рыбкой только рады будут…

– Ну и пусть будут рады, пусть делают свои деньги, тебя это не касается…

– Они будут делать их на моем и Маринином имени. Хотя бы в память о ней нельзя допустить…

– Ты уже допустила. Первой своей книгой, подписанным договором, безграничным своим им доверием. Сейчас уже ничего не изменишь. Лезть на рожон нельзя – это не те люди, которые простят. В этой стране Рыбка может сделать невыносимой жизнь всякого. И потом, начнешь трепыхаться, не известно, что взбредет разъяренной Лиличке в голову. Не вмешайся я в определенный момент, подозреваю, она вполне дошла бы до физической ликвидации строптивой Марины. Лиличка же ненормальная…

– Убегу – подставлю Люду с дядей Мишей, и отдам свое имя в вечное рабство сумасшедшей Лиличке. Останусь – все будет продолжаться, как идет, то есть, далеко не лучшим образом. Останусь и попытаюсь изменить ход событий…

– И не говори мне даже об этом! – вспыхивает Артур. – Сама не понимаешь, во что можешь ввязаться. Во-первых, глупо – навлечешь гнев сильных мира сего и на себя, и на своих друзей-соратников. Во-вторых, бесполезно. Ну, заикнешься ты где-нибудь в эфире, мол, первую книгу писала, будучи обманутой. Тут же по всем каналам пустят давнишние интервью, где ты говоришь прямо противоположное, а тебя изолируют от всего мира, чтоб больше не могла ничем дать подтверждения. Публика ничего не поймет. И потом, ей – публике, все равно, как погибла Марина, и отчего перестала быть Черубиной. Людям красивая ложь нужнее обыденной правды. Они любят твою историю о Черубине и незачем терзать их, руша сказки… Так что менять ход событий незачем. А оставлять все как есть – опасно. Знаешь, что сейчас для Лилички наиболее выгодно? Изолировать тебя от общества, лишить воли, и под твое имя, руками всяческих литературных негров строчить, что ей вздумается. И, между прочим, она явно уже ступила на путь воплощения своих планов. Думаешь, она не знает о состоянии твоего здоровья? Думаешь, просто так, из дружеских чувств пытается тебя то споить, то увлечь наркотой? Она что, не понимает, что от таких «гуляний» ты можешь или превратиться в безвольную куклу, сидящую на допинге, или попросту последовать прямиком за Мариной – не в смысле самоуйбиства, а просто от передозировки или отравления.

Это уже явная чушь. Артура явно занесло в домыслах.

– Когда человека хотят сжить со свету, действуют другими способами. Как минимум, коньяк похуже выбирают. Такой хороший жалко как-то. – пытаюсь отшутиться. Выходит как-то корявенько. – Слушай, у нас неделя еще до твоего отъезда, так? Давай забудем обо всем и…

– Нет никакой недели. Нам завтра уезжать. Я нарочно не говорил тебе сроки, чтоб ты нечаянно не выдала их. Хотел предупредить за пару дней. Но ты же помнишь, что вчера было? Я уже было подумал, что одному придется ехать… Поэтому ничего тебе не говорил. Выходит, у тебя лишь один день в запасе. Зато выходной! – Артур нарочно говорит так, будто мое несогласие ехать – это что-то несерьезное, истерическое, быстро проходящее… – О визах и всем прочем для тебя уже договорено. Утром платишь, вечером спокойно улетаешь…

– Ты нарочно скрывал от меня сроки отъезда? – переспрашиваю ошарашено. – Разве так поступают в команде? Ты же сам говорил – мы на равных, мы открыты… – быстро беру себя в руки. – Впрочем, какая разница. Я ведь все равно не поеду.

– Одумайся! – он понимает, что мое решение – не каприз, и, что есть силы, принимается давить и наседать. – Считай, что едешь не со мной, а сама по себе. Работу предоставлю, жильем на первое время обеспечу, потом оставлю в покое и даже здороваться при встрече не буду, если так не хочешь контактировать. Не оставайся марионеткой, это опасно, понимаешь, ты?

– Слушай, это все не важно… Мне интересно другое, – в критических ситуациях люди всегда открываются в новом свете, я никак не могу переварить узнанное. – Зачем же ты меня обманывал со сроками? Зачем вообще ты меня обманывал? – не переношу такую скрытность и недоверие. Это подло! Кидаюсь демонстрировать полную открытость на собственном примере. – Артур, я боюсь тебя. Понимаешь? Я тебя абсолютно не чувствую… Кто ты? Что на самом деле у тебя в мыслях? Я была уверена в какой-то миг, что знаю тебя, потом сомневалась, потом опять. Ты сам делаешь так, что тебе не хочется доверять. Сроки, эпопея с Лиличкой. И вообще, ты с такой легкостью меняешь свое «едем со мной», на «едь самостоятельно», будто я ничего не значу для тебя…

– Дура! – он отворачивается к окну и надолго замолкает. Я не столько обижена, сколько удивлена подобным обращением. Это настолько дико, что как-то даже странно воспринимать его всерьез…

– Да, осталось только полить друг друга последним словами, побить посуду и разойтись…

– Знаешь, сколько действующих писателей сейчас на самом деле являются фикцией? – Артур оборачивается с новыми силами. – Пишет штат наемников, идеи генерятся коллективно и после тщательного изучения первых текстов автора, имя которого уже раскручено. А сам автор где? Никто не знает. То ли по загородным виллам ошивается, ничего уже не соображая от наркоты и жизни растения, то ли вообще не существует в природе.

– Откуда ты можешь знать? – спрашиваю, не скрывая жалости.

– А я на тексты смотрю. По ним видно, что первые две-три книги живым человеком написаны, а продолжения – механизмами и технологиями… Узнаю почерк коллег, так сказать.

– Все смотрят на тексты, но никому никакого криминала за ними не видится… Ну, исписался автор, с кем не бывает…

– Не бывает! Талантливый человек все равно чувствуется… Слушай, – Артура вдруг осеняет, и он снова оживает, наполненный новыми планами. Щеки снова обретают нормальный цвет и печать трагедии слетает с его лица. Ощущение, что он сменил батарейки. – Давай сделаем так! Я уеду сейчас в любом случае. Но ты-то, ты-то можешь и подождать. Все взвесишь, обдумаешь, обговоришь – да, да, расскажи им все прямо, тогда они или в два голоса примутся убеждать тебя ехать ко мне, или проявят себя эгоистами, и ты в них тут же разочаруешься – обговоришь все со своими Люда-Мишами… Я уверен в верном твоем решении. Мы перенесем твой отъезд, просто отсрочим, да?

Врать не можется. Равно как и продолжать какие-либо разговоры. Он завтра уезжает. Он врал мне про неделю. А я-то, дура, так много на оставшиеся три дня запланировала… Он завтра уезжает насовсем, и это самое разумное, что может произойти между нами. По большому счету, всю нашу мистическую близость я выдумала. Артур никогда не был открыт, поступал сообразно своим технологиям и просчитывал исходы. По сути, между нам не произошло ничего выходящего за рамки его комбинирования… Хочется наорать, потрясти за плечи, влупить пощечину. Хочется добраться до его души и выкрикнуть ей в самые уши, что нельзя так поступать с людьми, нельзя играть там, где в тебя полностью верят, нельзя считать там, где отдаются без корысти, нельзя врать, даже если думаешь, что это «ложь во спасение»… Но докричаться все равно не удастся. А еще, еще хочется оставить ему в памяти что-то большое-большое и важное. Мне нечего дать, кроме самой себя.

Ничего не говорю, щелкаю пультом музыкального центра. Подхожу, сажусь на колени, дарю себя прощальную…

«Это все, что останется, после меня!/ Это все, что возьму я с собой!» – озвучивает «Чайф» наш долгий и какой-то предельно серьезный обмен чувствами. «Я не хочу его терять!» – мольбой к самой себе проносится в мыслях, в последний раз озвучивая наше взаимное проникновение…

Спустя шесть часов, когда я проснусь, Артура уже не будет рядом. Вероятно, навсегда.

* * *

Строительство, наконец, окончилось. Парадоксально, но тишина на вилле воцарилась именно в тот же день, когда стало ясно, что Сафо больше не придет. В памяти мгновенно всплыл давний разговор. Шуточный обмен ничего не значащими фразами оказался пророчеством…

– Сплошное идиотство! – морщилась Лилия, содрогаясь от очередных ударов строителей или отвратительного тонкого визга чего-то, похожего на пилу. Они с Сафо частенько проводили обеденный перерыв под деревьями возле бассейна. Теперь же, в связи с какими-то поломками, весь возможный на вилле отдых сводился к кратким перекурам на широком балконе. Закинув ноги на перила, Лилия небрежно сбрасывала пепел на кафель и лениво возмущалась окружающей гадостностью. Сафо сидела рядом, насмешливо глядя куда-то вдаль. В присутствии Лилиных ног Сафо явно проигрывала, поэтому отбрасывала вальяжность, эксплуатируя образ тихой, скромной и миленькой.

– Это из-за меня, – улыбалась каким-то своим внутренним мыслям Сафо, – Вокруг меня в последнее время все рушится.

– Но-но! – по долгу службы Лилия обязана была поддерживать в команде оптимизм. – Скоро они тут обновят все окончательно, и ломаться уже будет нечему! Тогда они перестанут стучать и воцарится блаженная райская тишина…

– Только не при мне, – не сдавалась Сонечка. – Ты же видишь, мне здесь не везет. Райская тишина снизойдет на эти земли не раньше, чем я покину их.

– Нет, милочка, – то ли с горечью, то ли с откровенной злобой прошептала Лиличка книжным страницам. – Само оно не рушится. Ты все рушишь! Собственноручно и бессмысленно.

Лиличка еще раз пробежала глазами по одной из последних страниц. Надо заметить, книгу она прочитала на одном дыхании. Не удивительно – каждое, сказанное в этом тексте слово, было вызовом.

– Мерзавка! – Лиличка внезапно расхохоталась. Красивое, загорелое лицо засверкало истеричным оскалом. – Талантливая, дрянная мерзавка! – немного успокоившись, Лиличка закурила, привычно откинулась в шезлонге и снова погрузилась в чтение. Реакции Геннадия она не боялась. Тот разозлится, конечно, но карать не станет. Разве что разыщет Сафо и тогда отыграется по полной. В принципе, проект даже не завален. Книга вышла, она бесспорно, будет продаваться. Правда, о Черубине в ней все как-то блекло и вскользь. Но все равно подогревает интерес масс… В голове Лилички все еще никак не могла уместится полная картина: «Выходит, Сафо работала над двумя книгами одновременно? А откуда она могла знать, что я не заговорю с помощниками напрямую? Ах, ну да, я ведь сама кричала о субординации…» – Нет, ну красиво ведь сработала! Ничего не скажешь…