Текст книги "Русская красавица. Анатомия текста"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

«Я сделала его! Нужно было видеть, как скукожилось его лицо, когда я начала стонать. Ох и многое же напомнили ему эти стоны…» – писала Сонечка, хотя думала: «На кой черт он там появился? Испортил же уже и мою жизнь, и меня, и представления о мире… Теперь – на этот раз не специально, а просто по инерции – испортил и представления мира обо мне. Как омерзительно…»

И таких ситуаций было довольно много. Тех самых, нечаянных, но наделяющих сразу и опытностью и недоброй славой и непониманием окружающих. Впрочем, если копнуть – такое у каждой женщины случается. Но мудрые о подобных приключениях молчат в тряпочку. Но Сонечка не хотела быть мудрой, она хотела – без комплексов. Потому и чудила, и вляпывалась, и стыдилась потом, но виду не подавала, изображая распущенность … А окружающие – и вот ужас, даже самые близкие, даже такие, как Марина Бесфамильная – верили в эту распущенность и ничего больше за ней не видели… То есть совсем не знали настоящую Сонечку…

– А подруга молодая была? – водитель сочувственно вздыхает в ответ на мой утвердительный кивок. – Болела?

Я снова киваю, потом решаю быть честной и добавляю:

– Психически. Покончила самоубийством. И такую записку оставила, что всем мало не покажется… Она всегда отличалась этой губительной самостоятельностью: нет, чтоб почитать классиков – писала все по-своему, никаких правил не придерживаясь… Посмотрела бы предсмертные записки знающих людей, переняла бы ценные традиции! Да вы на дорогу смотрите, вы ж не самоубийца, я надеюсь…

Водитель смотрел на меня с приоткрытым ртом и ужасом в глазах. Вероятно, я говорила что-то недопустимое. Почему всегда так глупо выходит. Если врешь, но придерживаешься общепринятых высказываний – о невосполнимости утраты там, или о несчастных детях-сиротах – навеваешь скуку, зато оказываешься понятым. Если говоришь правду – наживаешь врагов и слывешь небожительницей…

– Ты говори-говори – потребовал водитель. – Не боись, доедем в лучшем виде, если по дороге не уснем. Каких таких знающих людей записки, а?

– Ну не знаю… – я как-то растерялась. – В двух словах это все не расскажешь. Просто среди великих наблюдается традиция оставлять добрые, хорошие напутственные записки. И не зря. Последнее слово должно быть сказано очень осторожно, ведь оно – на века. Или написала бы, как Курт Кобейн – солист Нирваны, вы ведь знаете такую группу? – большое, искреннее письмо с объяснениями и самоанализом. «…Уже много лет я не испытывал волнения при прослушивании, а также при создании музыки, и на концертах и в процессе сочинения. Не могу передать словами, как мне стыдно за все это…» Как просто и в то же время, как много, вы не находите? И никакой агрессии, никаких упреков окружающим. Все – себе: «…Я слишком странный, угрюмый ребенок! Во мне больше нет страсти и поэтому, запомни – лучше сгореть, чем раствориться…» А заканчивается письмо наставлением о мире, любви и сострадании. «Я люблю вас! Я люблю вас!» пишет он жене с дочерью, всему миру, нам с вами… А потом берет винтовку, засовывает себе в рот и спускает курок… Вот это я понимаю – самоубийца. Умер, как Хэмингуей, и при это не дал миру повод к самосъеданию… Нет, я понимаю, конечно, что Марина – это моя подруга самубившаяся, я вам еще не говорила, как ее зовут? – болела душевным смятением, потому ничего созидательного написать не могла. Так и не писала бы. Как Башлачев из окна выбросившийся – это величайший советский рок-поэт, слышали? – или как Янка Дягилева, утопившаяся. Впрочем, о Дягилевой говорят всякое… Кое кто утверждает, что имеется предсмертная записка, другие – что Янка была поразительно жизнелюбива и наложить на себя руки не могла.

– А ты как думаешь? – не отрывая глаз от дороги, интересуется водитель.

– Не знаю. С одной стороны, Янка из тех людей, что в ответе за все человечество… Она явное дите Христа – речь не о вере, а о возможности принять на себя всеобщую боль. Такие люди живут меньше, чувствует острее, понимают в сто крат больше остальных… Да вы и сами, наверняка, встречали таких. Это даже не уровень духовного развития, а нечто физиологическое… Вот, бывает, у тетки во дворе собака на человека набросилась, а хозяйке все равно – сидит себе, в телевизор пялится. А дочь ее еще на полпути со школы почувствовала неладное, и как побежит, и успеет, и уймет собаку, и отгонит ужас… Молодец девочка, да только не легко ей живется. От любых неурядиц на планете страдает первая. От далекой войны в никому не известном Ираке – ей так плохо делается, что хоть волком вой. И кто знает, может на себя это страдание перетягивая, она кому-то облегчает жизнь. Тем, кому больше уже не выдержать. Вот и Янка из таких была. Просветленных, что ли… Может, в какой-то момент не выдержала, соблазнилась возможностью быстро отречься от этой своей избранности… В последние дни ей совсем невыносимо было. На этот раз из-за личного.

– Так Яной твою подругу звать? Ты ж говорила, Мариною… – кажется, в мои слова абсолютно не вдумываются… Водителю не важно, на какую тему я говорю, лишь бы не замолкала. Странно, что звучание моей речи действует на него пробуждающее…

– Подругу – Мариною. А Янка Дягилева – это певица такая. Я ее просто так вспоминала, для примера.

«Певица такая», – передразниваю себя мысленно. Это ж надо такую попсовую дать характеристику?! Впрочем, слушателю моему явно без разницы.

– Янка не в том смысле певица, что чужие песни исполняет. Она свои писала. Сильные, хлесткие, настоящие… Со всех точек совка ее звали приехать поиграть. Кассеты с ее записью из рук в руки, как великая ценность, передавались. Все с риском, все с опаскою – не советская у нее совсем была музыка и вечные проблемы с милицией… А в конце жизни, говорят, она отошла от концертной деятельности. С Егором Летовым – другом, покровителем, наставником, мучителем, ненавистным, возлюбленным – рассталась насовсем. От бессмыслицы устала, искала гармонии. Говорят, даже нашла – в сыне жены своего отца разглядела суженного. А он погиб. Несчастный случай или еще что-то там… Янка после этого перестала разговаривать. Вроде бы как дала обет молчания в честь траура. А позже, поехав с отцом и его женой на дачу, ушла к реке и не вернулась. Тело нашли далеко внизу – унесло течением. Впрочем, что это я вам слухи пересказываю. Может, все и не так вовсе было. Разные люди в разных воспоминаниях по-разному говорят… Многие просто для красоты сюжета придумывают какие-то истории про музыкантов.

Разговор как-то увядает. Ну вот, хотела рассказать нечто не про своих – а глобальное, каждому интересное… а в результате и сама запуталась и слушателя запутала.

– А ты что, на учительницу музыки учишься?

– Нет. Работаю в агентстве недвижимости… – подобная перемена темы кажется мне благоприятной. Но водитель резко меняется в лице. Он, кажется, всерьез рассержен, что я работаю. Ну отчего так? Тут радоваться надо! Приятно ведь, когда человек оказывается счастливее, чем ты о нем думаешь…

– И сколько квартиры в Москве нынче стоят? – интересуется с недобрым прищуром.

– Понятия не имею, – пожимаю плечами, понимая, что выгляжу по меньшей мере странно. – Не интересовалась никогда. У меня там в агентстве другие обязанности… Да вы не удивляйтесь, я просто недавно там работаю. А до этого была актрисою. А до этого – корректором в журнале. А до этого – опять актрисою… Или вы купить что-то хотите? Могу позвонить, узнать цены…

– Издеваешься:? – водитель явно рассержен. – Я просто спросил. Я честный человек, мне квартиры покупать не за что…

Можно подумать, все, кто их покупают – обманщики! Ничего подобного, милые люди, во многом чище и честнее всех остальных. Просто они – целеустремленные. А мы с Боренькой – размазни и ротозеи. А водитель – рабочий с философией нищего и классовой враждой. А Марина – душевнобольная, увидевшая вдруг во всех столько гадости, что выдержать это оказалось выше ее сил…

– Я тут, пожалуй, выйду. Спасибо вам. – и тут же вспоминаю неодобрительный взгляд водителя, брошенный после сообщения, что я не бедствую. Добавляю, предавая сразу все принципы: – Я вам что-нибудь должна? А то не честно как-то получается, вы думали студентка, а я… – любой автостопщик убил бы меня за такое предложение. Сказал бы, что ращу из нормальных водил деньгососов и тем порчу жизнь всем свободным от денег путешественникам.

– Не надо ничего, – после тяжелой паузы-раздумья выдает водитель. Иногда у человека настолько запутанные принципы, что ему самому сложно в них разобраться. – Я с девчонок не беру, даже если в недвижимости… Удачи!

Снова погружаюсь в свои недобрые переживания. Марина никогда меня не любила! Плюс еще эта старуха страшная со своими проклятиями… И ведь правда, как накаркала – и все мне теперь неродным кажется. Мне с моими нервами вредно о таком думать. Только накручу себя до истерики… Нет, не думать, не вспоминать, прийти к Бореньке, уткнуться в мягкую его руку и рассказывать, рассказывать, рассказывать…

– Я ей в последний наш разговор открылась. О нас с тобой намекнула. Потому что думала – она своя, на нашей стороне и радостью хотела поделиться… – скажу я Бореньке.

– Ну вот. Сама же просила – никому из твоих ни словечечка… Была б она жива, пришлось бы устранить, как опасного свидетеля. – улыбнется Боренька. А сам возьмет за плечи уверенными своими лапищами, накроет ладонями и защитит сразу от всех потусторонних вмешательств.

– Она интересовалась комнатой, а я ей честно призналась, что мы с тобой там встречаемся. Сказала, что ты музыкант, сказала, что моложе меня… А она вон каких выводов наделала!

– Согласись, любому человеку со стороны наша троица именно в таком свете и покажется… Вспомни, как тогда весело было. Замуж ты собиралась за одного, любила (а любила ли?) другого, кучу обещаний надавала третьему… Выглядело все так, что чужой человек однозначно увидел бы во всем этом твою распущенность. Ошибка в том, что ты добрую половину чужих людей своими считаешь. Не в смысле собственности, а в смысле родства.

– Считала! – поправлю я с горечью. – Теперь уже ученая…

– Ну а раз ученая, так нечего страдать. Какая тебе разница, что чужой человек о тебе подумал? Или вообще ничего им о себе не рассказывай – но это мой, а не твой метод, – или же живи открыто, но тогда наплюй на все сплетни и мнения. Впрочем, что я тебя учу?

– Знаешь, я сейчас вспомнила, – не удержусь от соблазна проехаться по Марининой глупости. – Я многое для нее выдумывала. Ну, если вижу, как нравятся человеку подобные темы, что мне, жалко, что ль? Так вот она однажды на полном серьезе обиделась что я – такая бисексуальная и такая распутная – ее, Мариночку, ни разу не попыталась склонить к интимной близости… Я хохотала, как полоумная, когда услышала… Марина всегда очень нервничала, когда в нее не влюблялись. Всегда думала, что с ней, значит, что-то не так, раз все поголовно не сходят с ума от ее неординарности…

– Не язви, Сонычко. – спасет от чернухи Боренька. Остановит мягко, светло, совсем не нравоучительно. – Если она и впрямь гадина – так не стоит из-за нее язык пачкать.

– Она не гадина. – заспорю я, в приступе самобичевания. – Я это все просто так говорю. Из мести, для ответного удара. Ох, и плохая я, Боренька!!!

А он не станет убеждать, мол, хорошая. А просто глянет серьезно так, с пониманием…

– Эй, Сонычко! Подними лицо вверх, глянь в глаза своему тезке! – знакомый громкий шепот возвращает меня к реальности…

В мечтаниях о том, как пройдет наша встреча, я дошла уже до подъезда. Боренька, свесив патлы к соседям с первого, перегнулся через перила балкона и весело меня приветствовал. Разогнав налет белой мглы, на небе действительно красовалось солнышко. И от него, и от Бореньки, и оттого, что эти бесконечные похороны, наконец, закончились, я начала оттаивать.

– Я так рада тебе! – кричу Бореньке, позабыв сразу обо всех его беспутностях и глупостях, – Мне столько нужно рассказать…

– Валяй, – он приглашающее мотает головой. – Только я не один. Я с Танчиком…

* * *

– Файно! – прощаясь, Танчик всегда говорила это слово и описывала в воздухе круг приветливо выставленной вперед ладошкой. В их компании было так принято. «Файно» это завелось среди студентов после выхода одноименного альбома «ВВ», и мне всегда очень нравилось. Эдакое «Всех благ!» смягченное и облагороженное импортной стилизацией.

– Файно! – требовательно и капризно повторяет Танчик, требуя ответа. Ей так хочется приобщить нас к прекрасному, но мы сейчас такие неподатливые.

Несмотря на то, что в сердце моем притаился страшный зверь неверия миру, несмотря на полную мою подавленность, несмотря на умоляющее: «Уходи!Уходи!» – бьющееся в моем мозгу в адрес Танчика, я все же включаюсь в игру. И тоже кручу круги в воздухе. И смеюсь, разумеется.

Смешит меня то, что прощалась с медведеподобным Боренькой, Танчик всегда рисует ладонью окружность солидных размеров, почти распрямляет локоть, вытягиваясь. А мне же достается маленький, быстрый кружочек, похожий на крошечную лунку в заснеженном зимнем стекле.

– Это потому, что ты сама вся такая – малюсенькая, шустрая… Когда Борька берет тебя за руку, я все боюсь, что раздавит и сядет в тюрьму… – объясняется Танчик, как всегда.

Ох, как не вовремя! Как не нужно мне сейчас это «как всегда»!

Хочу быть слабой, и жаловаться и капризничать и ныть, и требовать чего-то невозможного, утверждая, объясняя, что хотела, как лучше, а тут такое предательство… Объяснять, как больно, все же, верить в /любовь без меры и бес предела/, и как часто взлет оборачивается тем, что ты на самом деле попросту /падаешь вверх/ и /разбиваешься о небо/… И никто не понимает ни тебя саму, ни твою безграничную любовь к миру, принимая ее за заискивание, или, что еще хуже, слишком панибратское отношение…

Но все это можно при нем одном. Танчику такое обо мне знать не положено…

Но гостья не спешит уходить. Она что-то почувствовала, и прощается непростительно долго, То ли боясь пропустить что-то интересное, то ли попросту вредничая. Последнее случается с ней довольно часто и всегда не вовремя.

Танчиком у нас именовалась Татьяна, потому что действительно была похожа на маленький, готовый к бою танк. Крепкая, с короткой шеей и постоянно вертящейся головой, она полыхала гневом по любому – преимущественно общественному – поводу, и все время рвалась на войну. То, насмотревшись фильмов о беженцах, собиралась ехать в Чечню защищать бедных местных жителей от российской агрессии. То, поругавшись как-то с казахами у себя в общежитии, возненавидела всех «нерусских» и засобиралась гнать их в шею с «нашей» территории. То, в знак солидарности со всеми, пострадавшими от террактов, снова собралась в Чеченю, на этот раз, чтоб убивать террористов.

В планах менее глобальных, Танчик была добрейшей души человеком, никогда ни в одной драке не участвовала, и вообще не отличалась храбростью. Однажды, когда Боренька затеял на ее глазах потасовку с уличной урлой, прицепившейся к его длинному хаеру, Танчик проявила себя настоящим героем: спасла брата от неминуемой расплаты. Сделала она это стопроцентно женским способом: заорала так, что зазвала на место происшествия штук пять прохожих. Это действительно кажется подвигом, потому как прохожие в столице ко всему привычные и ни на чьи крики давно уже не реагируют. Но Танчик умудрилась расшевелить их. Причем у нее самой потом был настоящий нервный срыв. Добравшись до Борькиной берлоги, она прикладывала к его вспухшей физиономии кусочки льда, рычала, давясь слезами, и причитала невнятное: «Ой, мамочки! Он как размахнется, а из тебя как полетит кровь с кусочками чего-то твердого! Ой, мамочки!» А Боренька никак не мог ее успокоить или прогнать, потому что был глубоко нетрезв и вообще слабо понимал, что происходит.

В общем, Танчик – это путевая сестра моего непутевого Бореньки и, заодно, нечаянная поверенная всех наших тайных тайн. Сестра она младшая, потому все еще Боренькой восхищающаяся и гордящаяся им так, будто был он не бесшабашным бездельником, а настоящим странствующим музыкантом-философом. Как только Боренька находил себе очередную столичную «вписку» – то работать где-то за копейки устроится и сможет жить при предприятии, то заставит себя всерьез чем-то заняться и цивильно снимет на зиму комнату, то просто у друзей отсиживается – Танчик всегда регулярно появилась там. Да не одна, а …с питанием.

– Маменька прислала, – кротко объясняла Танчик и выгружала из тяжеленной сумки баночки. – Это суп с фрикадельками. Обязательно разогреешь. Вот пюре. А это – судочек с отбивнушками.

Я таким появлениям Танчика радовалась страшно. Не оттого, что голодаю, а потому, что уж больно это замечательно: здоровому мужику двадцать девять лет, а мама ему по сей день передает супчик в баночке. Разве что слюнявчик не повязывают!

Боренька ужасно гневался, крыл отборным матом всех родичей, но от передачек никогда не отказывался.

– Откажешься тут, как же! – оправдывался. – Разве что адрес не говорить… Но ведь, сестра все-таки. Я уже, что только не перепробовал – без толку. Чуть что – Танчик в гневе – ты, маменьку, говорит, ни во что не ставишь! И ничего ты с этим не поделаешь. У всех баб такой идиотский способ самореализации. Ты вот ко мне немного попривыкнешь еще и тоже начнешь с судочками и баночками по всему миру за мной гоняться. У вас пунктик какой-то. Любить – значит, кормить. Так, что ли?

Звучало это так абсурдно и неожиданно, что я даже не отнекивалась. К тому же мысль о том, что я, по Боренькиному мнению, скоро начну его любить, занимала меня тогда куда больше всего остального им сказанного. И не одну меня, кстати. Танчик, заслышав такие речи брата, всегда обиженно хмурилась.

Ну, отчего у меня всегда так невзаимно с женщинами? Все былые подружки-пьянчужки остались по ту сторону бесшабашной юности, а из более зрелых дружб, только одна была с женщиной – та, что с Мариною… И та оказалась одностороннею. Вот и с Танчиком так. Я ею любовалась искренне, многим восхищалась и интересовалась очень. Она же – просто меня терпела. Причем не из-за свойств моего характера, а просто из-за самого факта существования. Она, видите ли, давно мечтала пристроить к Бореньке кого-нибудь из своих девочек. И даже кого-то пристроила, а потом у Бореньки завелась я и все остальные были немедля изгнаны. Танчик осталась недовольна, смешно морщила лоб и насупливалась каждый раз, когда Борька говорил что-то о чувствах ко мне. Ей эти чувства казались совершенно невозможными – я ведь и старше, и не хиппую, и даже вида вовсе не неформального. К счастью, Танчика в данном случае никто не спрашивал.

А девочки ее Бореньке совсем не нравились. Всей компашкой они собирались в парке и пели там караоке до одури. За это Боренька их презирал и всегда пытался отбить у них Танчика. Так что даже если с кем-то из этих девочек у Бореньки и были какие отношения, то или по одури, или от безысходности… Борька всегда сестру против них, что есть силы, воспитывал:

– Цепляешь на себя все, что цепляется! Опять на девок своих насмотрелась? Нет, ну чисто папуасы, что себе на уши ложки понавешивали… Ты значение этой феньки знаешь? Нет? А чего ж носишь, не зная что? На вот, – Боренька лез куда-то в глубину шкафа, доставал пыльную тоненькую книжицу. – Тут и по цветам и по узорам все разбирается. Нечего бездумно повторять за всякими дурами.

Или же:

– Увижу с татуировкой – прибью к чертям. Ты на пигалиц своих из тусни не равняйся, они все через десять лет страдать будут, и дикие бабки отваливать, чтоб эти наколки свести. Я? Нет, я свои наколки через десять лет сводить не буду. Я так долго не проживу.

В первый раз наслушавшись таких нотаций для Танчика, я прониклась к Бореньке уважением и робко спросила, что означает его широкая черная фенька.

– Кто ее знает, – деловито скривился Боренька. – Много чего, наверно, значит. Каждый сам себе придумывает значения. Это Танчик пусть подходит по-научному, она ж у нас вечный студент… А мы с тобой и так все понимаем, потому что чувствуем. Да?

То, что Танчик не только умудрилась окончить институт с красным дипломом, но и теперь пошла в аспирантуру, отчего-то вызывало у моего Бореньки бурю дурных эмоций:

– Растет в инкубаторе, жизни не знает, с инфантильными студентами тусуется! Да я в ее годы уже от армии косил вовсю! Э, тогда такое времечко было, что косить от армии куда труднее было, чем служить в ней. Всю страну исколесил, столько видел всего… Нет, ну надо же, девке двадцать три года, а она все под крылышком у родителей. Ни разу сама не работала! Придумала себе тоже – красные дипломы, ученая степень…

Иногда мне казалось, что Боренька втайне очень гордится этими успехами Танчика. Только вот все у него наоборот. Хвалить ее ему какой-то загадочный внутренний ступор не позволяет, а смолчать на такую важную тему он тоже, вроде, не может…

Сам Боренька и учебу, и родительский дом забросил еще в пятнадцать лет. Где только ни жил за это время, скитался по стране, летом – на приработки в Крым, зимой – по всевозможным городским «впискам». Как-то целую зиму жил на загородной даче у чьих-то знакомых. Работал сторожем. Его раз в месяц затаривали продуктами и оставляли совсем одного. В дом он не заходил, обитал в полужилой пристройке – старой-старой, зато с печечкой. Жил он там целых пять месяцев. Написал кучу здоровских песен и забыл, как выглядят деньги. В ту пору Борька, по его собственному утверждению, «стал умным» и «реально понял все об этой жизни». Да настолько, что развиваться стало больше некуда. И теперь, чтоб не стоять на месте, он потихоньку деградировал. Меня эти его воспоминания/рассуждения всегда невероятно забавляли, и он, чувствуя искреннюю заинтересованность, раскрывался все больше, рассказывал новые подробности своих похождений.

– Никому, слышишь? – сверкал на меня глазищами. – Никому столько никогда не рассказывал! Понимаешь? – и это ничего не значащее из других уст признание, звучало невозможно важно, и пронизывало меня теплом и гармонией. И я замирала, боясь неосторожным движением слишком раскрыться, обнажив свое наглючее самодовольство, и разлететься на тысячу кусочков, лопнув от распирающей изнутри радости. /Но куда бы я ни шел, передо мной твоя нежность…/ Одно маленькое сердце – так много любви…/

– Теперь у меня две беды, – вздыхал Боренька, – Ты и музыка. Раньше она одна главной болью была и радостью, но ты ее немножко выжила…

Каждый год, возвращаясь зимовать в какое-то стационарное место, Боренька усердно пытался создать полноценную группу, что оканчивалось всегда тоскливо – депрессией, загулом, осознанием полной бессмысленности жизни… Музыканты, которые умеют играть – или заняты давно, или с такими претензиями, что никому не нужны. Тем, которые не умеют, совершенно другая репетиционная точка нужна. Не для прикидок – для полноценных серьезных репетиций. Когда-то Боренька даже пристроился в один культурный центр – вести кружок игры на гитаре. С одной стороны – благое дело, с другой – бесплатная репетиционная точка. Но Бореньку оттуда быстро выгнали, потому как занятия с учениками нужно было проводить по утрам, а Боренька обычно на пару-тройку часов опаздывал. Сейчас он выступал в основном с акустическими концертами в неприметных ДК, вместе с такими же типами «в поисках». Все они гордо относили себя к бард-року, а на самом деле играли в акустике вовсе не от любви к жанру, а исключительно из-за отсутствия альтернативных возможностей.

– И это в корне неправильно! – теоретизировал Боренька и приводил в пример всеми нами обожаемого, изученного до каждого слова между песнями в концертных записях, Венечку Дркина, который лично сказал когда-то Бореньке, что пытаться играть тяжелый рок одному и в акустике могут только в нашей стране, причем или непрофессионалы, или умалишенные. – И дилемма эта разрывает меня, как хомяка никотин! – жаловался Боренька. – Или, как Сэм, разбазариться, собирая все необходимое, или же – играть что попало, но действовать.

Сэмом звали близкого приятеля Бореньки и моего соседа по коммуналке. Собственно, из-за Сэма мы с Боренькой и познакомились. Это был очень приятный холеный бизнесмен с мягким выговором и внимательными, печальными глазами. Его постигла судьба большинства сверстников Бореньки, увлекавшихся музыкой. Когда-то Сэм был первоклассным звукорежиссером и аранжировщиком. Единственный из компашки он имел специальное музыкальное образование и был ужасно почитаем всей неформальной тусовкой. Таланта у Сэма было хоть отбавляй. Не хватало – техники. Поговорка: «Лучшее – враг хорошего» ярко проиллюстрировала свое действие на нашем Сэме. Он отказывался что-либо делать, пока не соберет нормальную аппаратуру. Ради этой аппаратуры ударился в бизнес, ради нее же закрутил серьезные дела… Дела оказались из тех, которые просто так не бросают. И вот, в результате, у Сэма давно уже имеется отличная студия, но нет уже сил, желания, времени… да и умение куда-то испарилось. /Теперь он просто не может то, что раньше ему было лень/ – это про него поется. Этим летом Боренька убедил Сэма, что аппаратура не должна зря простаивать. Нагло вселился в Сэмовскую студию и стал пытаться разобраться с тем, что там есть, что нужно еще, и что вообще можно выкинуть. Боренька заразил Сэма идеей записи альбома по мотивом юношеских песен их с Сэмом группы. Оставалось найти нормальных музыкантов и заставить Сэма на время бросить работу… Пока все попытки Бореньки сделать это оставались безуспешными. Относительно музыкантов Сэм был ужасно привередливым, но сам заниматься их поисками не желал. Боренька же был привередлив относительно времени. Во что бы то ни стало, он хотел приехать уже с дисками на какой-то шумный фестиваль, где устроить презентацию альбома. Кстати, по всевозможным фестивалям Боренька ездил постоянно, но нигде не светился. Он ведь, к тому же, был еще и ужасно стеснительным, мой Боренька…

– Ну, я пошла! – заметив, что я уже немного поостыла, и не смотрю на Бореньку жадным взглядом, Танчик сочла свою вредительскую миссию выполненной и решила таки удалиться. Тратить слишком много времени на переделывание старшего брата Танчик, в общем-то, не собиралась, ведь где-то неподалеку ее ждал парк с караоке или еще какие-нибудь непонятные нам развлечения.

Дверь захлопывается. Кроссовки Танчика ухают по подъездным ступенькам, играя прощальный марш…

Мы одни. Замираем, как всегда, в первой растерянности. Внешне – все цивильно: хозяйка пришла проверить, как проистекает житие не слишком надежного квартиросъемщика. Все цело ли? Ничего не распродано? Соседи не жалуются? Внутри – сумасшедший шквал чувств. Обрывки «нельзя» и «нельзя без этого», крики «важно» и тревожная сирена потери самоуправляемости.

Я всегда пропускаю тот момент, когда мы оказываемся в постели. Взгляды встречаются, что-то вспыхивает, окружающий мир плывет и теряет значимость, оставаясь вне зоны нашего восприятия… А потом уже сразу, без перехода валимся на раздолбанный чужими задницами старенький диван с хищными пружинами.

/Влажный блеск наших глаз,/Все соседи просто ненавидят нас/ А нам на них наплевать/ Ведь у тебя есть я,/А у меня диван-кровать./ Долой одежду, долой препятствия! Слиться, соединиться, просочиться друг в друга всеми способами. /Лавина платья, штанов свинец,/ Душат только тех, кто не рискует дышать./ А нам так легко, мы наконец,/ Сбросили все то, что нам могло мешать…/ – крутится в голове с бесстыдной ясностью.

Мы уже не люди, мы – одно невесомое нечто, становящееся все объемней и значимее с каждым толчком взаимного проникновения. А потом – волнами-всхлипами, такое сладкое и такое нежданное – восхитительное содрогание по всему телу, уносящее в забытье и спокойствие. Вместе, ни на миг не разжимая сцепленных рук, дышим общим дыханием и постепенно возвращаемся в комнату.

Вот оно – то, чего ни с кем у меня до Бореньки не было, и ни с кем, вероятно, никогда не будет. То, чего вообще не бывает между людьми – полное единение. С момента, как встретила это, хожу обалдевшая, потерянная и /разделяю все случаи жизни/ на – что были до и после тебя/.

Вся моя техничность, вся многоопытность, все знания, как будет лучше, и как сподручнее – ни к чему между нами с Боренькой. Каждый раз – по наитию. Каждый раз – как впервые. Вовсе не в поисках удовольствия, а просто от невозможности сейчас же, сию же секунду не прижаться к этому человеку, не раствориться в нем полностью, не отдаться, чтобы стать его частичкою… Это не секс вовсе был – соитие. Какое точное слово придумали, верное…

– Мистический магнетизм, – сказал когда-то Боренька. – Возвышенный, и вместе с тем какой-то физиологический. Я все время хочу тебя чувствовать. Ты лучишься притягательностью. Как грациозная изгибистая кошка, которую все время хочется держать на руках.

В другой ситуации, я в ответ на эту «кошку» обязательно рассмеялась бы. А может даже, шутя, обиделась, усмотрев в сравнении с животным что-то унизительное для женско-мужского равноправия. Но говорил Боренька искренне. Совершенно не для комплимента, а, скорее, из самоанализа. И это сразу же покоряло. И все-все-все, даже банальности, или откровенные грубости, делало приятными и запоминаемыми.

– Это, наверное, потому что мы друг другу созданные, – отвечала я тогда, cгоряча уверовав вдруг и в легенду о половинках, и во все прочие хорошести…

А со стороны – если бы вдруг кому-то пришло в голову наблюдать – нас, наверно, сочли бы безнадежными и озабоченными. Приступы взаимного притяжения стреляют наповал, без предупреждения и в самые неподходящие моменты.

То в лифте, когда одного взгляда друг на друга достаточно, чтоб в четыре руки впиться в кнопку «стоп» и броситься друг в друга, будто впервые встретились. А соседям ведь этого не объяснишь, и они давай лифт вызывать. А мы заняты – послушно едем куда вызвали, и лишь в последний момент соображаем, где находимся и успеваем снова на «стоп» нажать. А потом засылаем лифт куда подальше, уже не останавливаясь, и жалея где-то в дальней точке сознания, что не живем в стоэтажном небоскребище и совершенно не соображая, что вообще в нескольких этажах отсюда ждет нас изолированная и вполне подходящая для уединения комната…

То на Борькин День рождения, на балконе, когда в комнате, отделенная от нас плотными шторами, смотрит какое-то видео одна толпа гостей, а внизу, под подъездом, весело курит другая. И та, нижняя, кричит нам что-то, разумеется, о чем-то спрашивает. А я, вцепившись в перила, свешиваю голову вниз, невероятным усилием воли вникаю в смысл их реплик, отвечаю что-то, как ни в чем не бывало, а Боренька сзади стоит, покачиваясь, но изгибается так, что снизу его не видно. А все потом думают что у меня всегда, от природы такая блаженно-глупая физиономия и яркий румянец на лице…