Текст книги "Русская красавица. Анатомия текста"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Эти ее постоянные оговорочки и попытки показать, что она давно не испытывает к Марине неприязнь, и что раскаивается, и что признает теперь Маринино право на звездность, казались мне притворством. Кажется, Рина просто не хотела оставаться в глазах общественности гадиной. В остальном, интервью шло отлично. Довольно честно, с подробностями, Рина пересказывала свою историю. Многие факты для меня были новинками, для читателей же вообще все из этого рассказа должно было стать откровением. Никто ведь не знал до моей книги, что недавно ушедшая из жизни поэт Марина Бесфамильная и загадочная певица Черубина, год назад скончавшаяся прямо на концерте от сердечного приступа – одно лицо. Причем, если Бесфамильную знали немногие – как ни раздували из нее лирическую героиню, но все же наш «Нараспашку» да и вообще поэзия сейчас была интересна лишь тонкой прослойке, – то солистку проекта «Русская красавица», певицу, всю карьеру скрывавшую свое настоящее лицо под маской, предпочитая выставлять напоказ душу и голос – знали все. Черубина была необычайно популярна, и то, что целый год еще после официальной смерти она была жива и ходила среди нас, было настоящей сенсацией… Для читателей – сенсацией. Для меня – невозможным потрясением. Как Марина могла не раскрыться мне? Ни мне, ни никому другому из нашего круга? Выходит, мы совсем не знали ее. Именно это и подтолкнуло меня копать, искать, писать… Открывать для себя новую Марину Бесфамильную, а потом убеждаться, что это лишь факты новые, Марина – все та же. Взбалмошная, азартная, гениальная и сумасшедшая…

– В общем, удалось мне тайком списать фонограммы. Удалось и маску с нарядами на некоторое время за пределы виллы вынести. Сделали точные копии. Комплекцией мы с Мариной Бесфамильной не слишком были похожи, но я надеялась – никто ничего не заметит. И не заметили! В первый раз, конечно, страшно было. Мои ребята договорились с одним окраинным клубом. Так, мол, и так, привезем вам Черубину. Только без балета, и потому в полцены. Привезли, прошло на «ура». Ну и пошло-поехало… Я не ради денег это все делала, а так – для прикола. Ну, раз честными методами пробиться не удается, будем стебаться по полной программе. Иметь всех этих ослов по полной программе. Они ведь так никто и не заподозрили подделки! То есть, им по большому счету, все равно – под фанеру им поют или нет, настоящая звезда или ряженая. Я даже не подражала – пародировала. Все больше в цирк комический выступления превращала. Но с фишками всякими, разумеется. То змейку на груди рвану до пояса и давай, как цыганча, трясти наливными-вывалившимися… То с мальчиками своими – ну, музыкантами, то есть – грязные танцы на сцене устроим… А иногда, если подвыпью хорошо, так и подол до ушей могу. А там колготки сеточкой и никаких таких трусиков. Веселилась, в общем. Нет, глобально мы осторожно работали – следили, чтоб не было у «Русской красавицы» в одно с нами время какой-нибудь шумной акции. Старались по их следам не выступать. А администраторам всем объясняли – то Черубина с группой, а это – самостоятельно. Поэтому и программа немного более вольная. А им там в клубах чем вольней, чем стоит от программы такой крепче, тем лучше… В общем, вернувшись из тура с гастролями, настоящая Черубина нас выследила. Подходит ко мне после выступления. Гляжу – Марина Бесфамильная. Молча кивает на авто. Она кивает, а телохранители ее, ребята мне с виллы еще знакомые, с двух сторон от меня уже стоят и ухмыляются… Садись, мол, поехали… Я обомлела вся. Понимаю – допрыгалась. Но сажусь. А что делать. Все равно достанут ведь… Марина негодует вся: «Какая вульгарщина!» – шипит. – «Это ты издеваешься, или и впрямь я так выгляжу?» «Не», – отвечаю, осмелев, – «Не боись. У меня – порно, у тебя эротика…Только кроме нас с тобой, никто этого не замечает. Ты их морды в залах видела? Им что водка, что пулемет, лишь бы с ног валило…» Ну, то есть я, наверное, не так сказала. На «вы», там, и с уважением. Но смысл именно такой был. А она в ответ: «Это ты не в тех местах выступаешь». А сама напряженная вся. Как пружина или гадюка перед прыжком-нападением. Глаза горят, руки трусятся… Ну, думаю, тут мне и каюк настал. Сейчас, думаю, сдаст ментам за мошенничество. Или ребятам своим предложит побаловаться. Они так на меня косились, ух! С явным желанием проучить нерадивицу. У Черубины ведь, ты же знаешь, от этой знаменитости такое положение сделалось, что все дозволено. Прихлопнула бы она меня или, там, покалечила – и ничего бы ей за это не было, кроме рекламы еще большей. Потому как она – народная любимица, а я – кусок дерьма на палочке. У них, у звезд, у всех так… Но Марина по-другому рассудила. Настоящим была человеком, ничего не скажешь… Странная правда, но у них, у талантливых, у всех так. Музыканты, они народ повернутый, особенно рок-н-рольщики…

– Почему «они»? – Рина вдруг провалилась куда-то в свои мысли, и мне пришлось тормошить ее вопросами. – Ты ведь тоже, говоришь, играла что-то…

– Я? – она поморщилась в приступе какой-то новой внутренней боли. – Да так, ерунду всякую… Впрочем и Черубина-то тоже – попса. Правда ведь? Но я не об этом. В общем, решила госпожа Бесфамильная все по-своему. «Вот что» – говорит. – «У меня завтра большой концерт. На хорошую, родную мне публику. Выйдешь вместо меня. Балет отдохнет, ничего с ними не станется. Хочу посмотреть на реакцию. Не может же быть, чтоб им и впрямь все равно было, кто перед ними ногами машет, и кто поет – бездушная техника или сама Черубина. Будешь слушаться – никаких у меня к тебе претензий не будет. Даже расписку напишу, если хочешь, мол, претензий не имею, проведенные концерты был по моей воле отыграны…» Расписка эта у моего адвоката, и она вам ее не отдаст. И не просите даже…

Копию расписки Лиличка позже все же вытянула. В качестве иллюстрации к рассказу Рины, вместе с фотографиями – вот тот концерт, где она под маскою, вот фото нашей встречи: мы с Ринкой одновременно к одноразовым стаканчикам с разных сторон низкого столика тянемся… Расписка тоже прилагается. В книге вообще очень много иллюстративного материала, за что спасибо огромное Лиличке. Вот где она, действительно, на славу поработала.

– … Что с Мариной творилось после того концерта – передать не могу. Нет-нет, вслух не говорила ничего. Но сразу сама не своя сделалась. Бледная, глаза красные… Публика ведь меня «на ура» приняла. Нет, чтоб плюнуть, просит меня, чтоб я еще концерт отработала. «Не трави себя! Не мучь!» – взмолилась я, потому как не было мочи уже глядеть на эти ее мучения. – «Такой это зверь – публика. Всеми подряд приручаемый. Что на него из телевизора и радио льется, под то он и балдеет. Забей!» Но она не забила. Два концерта еще наблюдала за своей изменницей-публикой. А я уж нарочно так себя вела, что даже самой мерзко делалось. То рот под фонограмму открыть забуду, то поверх песни давай кричать бред всякий, вроде: «Пользуясь случаем, хочу передать привет этому мальчику в его восемнадцать лет…», то движения вскяие похабные изображаю, похлеще, чем в клубах своих. Я б сама от такого концерта обалдела бы давно и часть денег обратно потребовала. Часть – потому что промывка желудка тоже денег стоит, а меня бы от концерта обязательно блевать потянуло, и я б за это блевание бы честно, как за промывку, заплатить бы была согласная… Но не как за концерт! А народ в зале ничего – беснуется, радуется. Вот после этих концертов и приняла Марина то роковое решение: «Не будет им больше Чурубины. Не хочу. Не в этом смысл. Опускаются руки. Проект пора сворачивать…» И как Лилия Сергеевна ее ни уговаривала – ни в какую. Тогда решили хоть людям ничего не говорить. В шоу бизнесе ведь, ты же знаешь, уйти из жизни – почет, а со сцены – позор. В общем, разработали план. Отработала Марина Бесфамильная свой последний в жизни Черубиновский концерт, на последней песне задержала дыхание, упала… По всем новостям потом передали, мол, замертво. И мое лицо показали в качестве Черубиновского. Это Марина настояла: «Любая тайна» – говорит – «Рано или поздно должна быть открыта, иначе это не тайна, а издевательство над зрителями. Но я светиться не хочу. Не интересно мне все это больше. Ты у меня в долгу, так что придется последнюю мою просьбу выполнить – будем выворачивать события так, мол Черубиной ты была… Самых близких предупреди, чтоб, увидев тебя в новостях мертвую, в обмороки не падали. А сама – внешность видоизменяй и город надолго освобождай от своего присутствия». Я повозмущаться хотела, да боязно – все ж таки я на горячем пойманная, да кару не понесшая. А потом Лилия Сергеевна включилась: «А вот тебе, Марина-массажистка, оплата предстоящих расходов», – говорит елейным голосочком. Так все и решилось… Детишек маме сдала, с пацанами-музыкантами распрощалась, взяв клятву о молчании, да деньжат Лилиных подкинув немного, а сама – в путь дорогу… Кто знает, не влезь я в это тогдашнее насмешничество, может, Марина Бесфамильная не разочаровалась бы ни в себе, ни в публике, ни во власти своей над публикой… И тогда, может, не наложила бы на себя руки. А так выходит – год после этих событий потынялась по миру, ничем особенным не занимаясь, так своего смысла и не нашла, да не выдержала. А я все мучаюсь, неужто и в ее уходе я виновата? И вообще, скверная все это ситуация. Кто знает, не уедь я тогда, может, и не встретила бы в результате одного типа, может, и не узнала бы обо всех его подлостях, может, не застала бы с другой, которой верила. И не сидела бы тогда здесь, не звалась бы убийцею. Да и он ходил бы жив-живехонек… Все ж таки жалко его. Он хоть сволочь, но человек-то хороший… – Рина быстро опомнилась. – Но это уже совсем другая история, – завернула с насмешечкой. И диктофон тут же клацнул – кончилась пленка-то.

– Прямой эфир чреват всякой гадостью! – продолжает гневаться Рыбка, а я ломаю голову, какая-такая гадость у него с Мариной из-за прямого эфира приключилась, и почему я, знаток-исследователь-почитатель, ничего не знаю об этом происшествии. Кроме того, Рыбка говорил: «Марина чуть не завалила наш проект». Какой это он ему «наш»?! По моим сведениям, проект – Маринкин, а кое-какие деньги Рыбка туда вкладывал не как владелец, а как добрый спонсор и сам при этом никаких дел в нем не вел, целиком доверяясь затеявшей эту историю Бесфамильной. Что-то противоречит моя информация тому, о чем Рыбка сейчас толкует Лиличке: – Черубиновский проект создавал Артур. Ты же знаешь этого перестраховщика – предусмотрел и то, и се… А вот, на тебе, на прямом эфире прокололся. Если даже у него не получилось…

– Успокойся! – Лилия уже взяла себя в руки и теперь лишь тихонечко посмеивается. – Ты слишком переутомлен. Нельзя столько думать. Иди сюда, расслабься и вспомни, кто мы. Мир – наш, мы можем все, нам ничего не страшно… Артур – ничто. Мы же оба это прекрасно знаем. Он был влюблен в свои идеи и совсем не уделял внимания материалам, из которых их строит. Я – другая. Я все-таки психолог, милый мой друг. Все будет в порядке. Сафо приручена полностью. Я контролирую ее. С ней не возникнет проблем ни на прямом эфире, ни при сворачивании проекта. Она – материал податливый…

Ну, ничего себе! От греха подальше – чтоб не выдать себя, не вспылить, не наскандалить, не высказаться, – отлетаю обратно в кабинет. Тем более, что компьютер теперь совсем сошел с ума и пищит на одной ноте противным голосом. Клацаю кнопками перегрузки, явно нервничаю. Еще раз прокручиваю в голове все услышанное. Мало того, что игра ведется явно бесчестная. Так еще и против меня, судя по всякому. Это я-то податливый материал? Это я-то полностью контролируема?! Ох, Лилия, ох как ты не права… Ну, погоди, дождешься у меня, поломаюсь и шуму наделаю, хуже моего компьютера. И никакая перегрузка тебе тогда будет не по силам.

А может, я все усложняю? Может, этот их разговор совсем не так трактуется? Может, никаких обманов между нами не кроется? М-да, запутка запутанная. Впору уходить, да любопытство неукрощаемо…

* * *

На прямой эфир – таки позвали. А в гримерке сидели самые настоящие тибетские монахи! Целых три штуки! Равномерно бронзовые, безволосые, округлые, похожие между собой словно братья, то ли из-за одинаковой одежды – длинных желтых балахонов, перекинутых сверху через плечо на древнегреческий манер, – то ли от общего выражения довольной покорности на лицах. Они тихонько переговаривались по-своему, не проявляя к окружающим ни малейшего интереса. Переводчица – вот кому нужно было идти в просветленные! – вся светящаяся, улыбчивая, гипнотизирующая твердыми интонациями и чувством, звучащим в ее словах. Она терпеливо отвечала на все вопросы присутствующих. Разговор с монахами в прямом эфире уже состоялся. Там они пели разложенные на многоголосье мантры, завораживая низкими грудными, каким-то совсем нечеловеческими звуками, а потом рассказывали через переводчицу, где и когда можно будет послушать их концерт. Теперь, в гримерке, на переводчицу обрушился шквал вопросов от работников передачи. Все-таки не каждый день монахи посещают!

– Нет, почему же, материальный вопрос их очень даже интересует, – лучится доброжелательностью переводчица, не гнушаясь в пятый раз рассказывать одно и то же. – Они ведь – беженцы. Китайцы сделали невозможным их проживание в родных местах и следом за Ламой все истинные монахи ушли через горы в Индию. Конечно, у новых монастырей есть свои покровители. Преимущественно из Голливуда, вы же знаете… Но средства все равно нужны! Сейчас очень многие тибетские монахи странствуют по миру с концертами и зарабатывают средства для существования своих монастырей…

– Она говорит с такой убежденностью, что даже хочется верить, – шепчет мне на ухо Лилия. – Эх, где мои двадцать лет, где наивность и непорченность? Как противно иногда быть скептиком! Впрочем, даже в двадцать я не была дурой… Нет, ты только посмотри на нее!

Лиличку задевает в происходящем поведение одной юной особы. Ее представили нам, как помощницу режиссера. Девочка явно поставила себе цель выглядеть стильно, потому кривляется сейчас, что есть мочи. Сидит на полу напротив переводчицы, обхватив руками обтянутые длинной юбкой колени. Тянет демонстративно заинтересованное лицо к рассказчице, то и дело проводит расческой по длинным белым волосам, чтоб держались еще ровней, моргает лысыми ресницами – на самом-то дели они у нее нормальные, просто стрелки девочка зачем-то навела слишком ярко, а ресницы вообще не накрасила – и, главное, очень жеманным тоном, поводя плечами в такт словам, задает совершенно глупые, несколько раз уже освещенные вопросы. Лилию трясет от подобных особ. И я знаю почему – они слишком похожи на саму Лилию. Впрочем, нет. Моя кривляка, все же, смотрится естественней.

Кстати, за то время, что мы были в гостях на этом канале, юная помощница режиссера успела трижды переодеться, перепричесаться, и вообще в корне сменить имидж. Красивая, на самом деле, девочка, любопытная… Один из монахов явно тоже так думает. Отвлекается от своих разговоров, смотрит в упор на девочку, дожидается ответного взгляда и вдруг самым обычным, самым земным образом подмигивает… Потом быстро облизывает пухлые губы мягким языком и подмигивает вновь. Девочка переводит ошарашенный взгляд на переводчицу.

– Что вы! – отвечает кому-то дальнему та. – У них очень много запретов, законов и добровольно наложенных на себя лишений. Все они дали обет безбрачия. Из родных только браться, сестры, да родители. И те, в большинстве, остались далеко на Тибете. В двенадцать лет мальчика, который пожелал стать монахом, родители отправляют с проводником через горы. Чаще всего они больше никогда не видят свое чадо. Представляете, как велико у них уважение к вере и образованию в монастыре, если родители – а у них очень любят детей, очень-очень, – соглашаются пойти на вечную разлуку с сыном, ради того, чтоб он мог получить должное духовное развитие… Понятие любовь связано у них совсем с другими материями, вовсе не с отношениями между полами…

Мы с юной помрежшей обе думаем, что странное поведение монаха нам показалось. Гримерша – до чего толкова, до чего умничка! – уже почти привела меня в порядок. Лиличка сидит рядом и пристально наблюдает за ее работой, а я бесцеремонно разглядываю в зеркало всех присутствующих и вслушиваюсь в разговоры. «Люди-ляди, людишечки,/До чего же не скучные…,/ У экрана окошечка, / Я торчу круголосуточно…» – играет в голове что-то похожее на Сукачева. Или не на него?

– Слушай, они файлы потеряли, у тебя дискет с собой нет? – Лиличка только что гневно отчитывала свой сотовый в углу гримерки, а теперь вот бросается на меня. – Ну, как можно быть такой безалаберной?! Ну, надо же было захватить дискеты с текстами! Я ж предупреждала!

Ничего подобного! Об эфире предупреждала, о текстах – тоже. А про дискеты – нет. Это она только сейчас выдумала, чтобы найти повод сорвать на мне свои психи. Да и когда просто о тексте эфира речь шла, Лиличка уже начала потихоньку нервы трепать…

– Не поверишь, какие у меня для тебя новости, – ласково улыбнулась Лилия, заглянув ко мне вчера после разговора с Рыбкой. Улыбнулась и в секретер за коньяком полезла, потому что новостей без обмывки у нее не бывает. – Тебя зовут на прямой эфир к этой, как ее… Ну, модной такой ведущей, что вечно прыгает, как ненормальная. С Геником уже обсудили. Он, конечно, руками-ногами «за». Удивляется даже, хвалит, что мы с тобой так лихо стартанули…

– Неужели? – изо всех сил в удивлении вытаращив глаза, я изобразила нужные эмоции.

– Будет честное интервью без всяких подтасовок. Нет, вопросы мы им напишем, разумеется. Знаешь, режиссер мне сама сказала: «Наша ведущая всем хороша, да остолопка редкая. Не хотите неожиданностей – напишите, о чем вас спрашивать…»

Я как раз страшно хотела неожиданностей, но объяснять это Лиличке – маразм, потому кивнула согласно и понимающе. Ну, и тут же села строчить вопросы.

«Скажите, когда вы сами поняли, что Марина и Черубина – это одно и то же лицо, что вы испытали? Гордость за подругу или, может, зависть к ее славе?»

«Я испытала злость. Разозлилась так, что если б Марина к тому времени не умерла, я ее, наверно, убила бы… Как можно было настолько не доверять нам, своим друзьям? Разуверившись в возможности что-либо дать этому миру, она готовилась в душе к самоубийству, в внешне пыталась остаться неизменной. Даже еще живее казалась, чем раньше. С радостью соглашалась на всякие авантюры. В гастрольный тур вместо меня поехала, надеясь наверное, что новые ощущения что-то изменят… Но от себя не убежишь. Узнав о настоящих причинах ее самоубийства, я, конечно, ужасно разозлилась. И на себя за невнимательность и на Марину за скрытость, и на всех нас за то, что остаемся толпа-толпой, неспособной понять поэта… Все это очень похоже на историю с Моррисоном. Все его выходки на сцене – ну, расстегивание ширинки там, нецензурная ругань на концертах и прочее – это ведь не для понтов или там от наркотиков, как пишут. Это – от безысходности. Когда он понял, что в нем видят что угодно – секс-символ, бунтаря, безбашенного музыканта, лютого неформала … – что угодно, но не то, чем он являлся на самом деле – не Поэта. Когда понял это, почувствовал, что люди слушают его тексты, не слыша, не понимая и даже не пытаясь понять… Тогда и начал проверять жизнь на прочность по полной программе. Как известно, в определенный момент она не выдержала… С Мариной произошло то же. Ее не поняли. Она думала, глядят в душу, а они под подол лезли… И вот ей бы плюнуть на мнение толпы в тот момент, вспомнить, что есть люди, которые действительно ценят ее и понимают, а она…»

«Уж не хотите ли вы сказать, что двигательной силой написания такой яркой, такой жизнеутверждающей книги была самая настоящая злость?»

«Хочу. И именно это и говорю. Разобидевшись, я решила все же вывести Марину на чистую воду, пусть посмертно, но все же… А потом, когда накопилось уже очень много материала, грех было не собрать его в книгу. А тут уже включились издатели, и дальше двигательной силой была не моя злость, а их доброта…»

«Или коммерческая хватка? Я слышала, такие вот произведения о недавно ушедших знаменитостях очень хорошо продаются…»

«Ничего об этом не знаю. Я катастрофически не разбираюсь в коммерции, чем сейчас вполне довольна. Если и впрямь интересуетесь, спросите у моего менеджера…»

– Нормально-нормально, только для этого эфира не годится совершенно, – резюмировала глядящая все это время через мое плечо Лиличка. – Эта ведущая отродясь таких вопросов не задавала. Слишком остро для нее. Нужно по-другому. Легко, весело, молодежно… И, прошу тебя, делай акцент все-таки а рекламе будущей книги. Побольше говори о том, что заканчиваешь работу над продолжением, в котором будут еще более сенсационные факты…

– Опять – двадцать пять! – вспылила я. – Но ведь нет никаких фактов! И продолжения никакого пока нет. Я не напишу его, может, никогда, а ты хочешь рекламировать…

Но Лиличка оставалась непреклонной. Пришлось переписывать интервью. И вот теперь выяснилось, что его потеряли. И правильно. Должно же в этом мире происходить хоть что-то, заранее мне не известное…

– Идиоты! – шипит Лиличка, вытащив еще не доделанную меня из рук гримерши. В здешней курилке совершенно неуютно – холодно и некуда присесть. Я хочу, чтоб мне докрасили второй глаз, хочу настроиться на эфир, а вместо этого должна предоставлять Лилии возможность выговориться. – Говорят, «все всегда импровизируют! А вопросы мы вас просили подготовить просто для общего ознакомления с направленностью беседы…» Не надо было соглашаться с ними бесплатно работать, надо было им сразу перечислить сумму, чтоб были как шелковые…

– Чего ты боишься? – я решаю пойти напролом. – Ничего запрещенного они не знают, только официальную версию. А я, можешь поверить, пока ничего не скажу. Если б хотела, давно б уже сказала, так ведь?

Лиличка меняется в лице и закусывает губу. Брови ее стремительно взмывают вверх.

– Ты это о чем? – щурится. – Не понимаю тебя…

– Ну там, о том, что мы наемников собираемся для продолжения брать, и прочих нечестностях, – быстренько съезжаю с темы.

– А-а-а, – Лилия вздыхает с явным облегчением, и я теперь точно знаю, что в проекте есть нечто, глубоко от меня сокрытое. «В этой книге очень мало правды…» – говорил Артур. Похоже, это были не пустые подозрения… Лиличка, тем временем, опомнилась. – Ладно, будь, что будет… Что это я тебе зубы заговариваю. Иди, иди, готовься… Я пока Генику позвоню, а то он как увидит, что интервью не по тексту пошло, так весь канал им тут и закроет… Иди, иди…

И я, представьте, как самый настоящий честный человек, пошла в гримерку, и даже не стала подслушивать!

* * *

Отгремел очередной клип, под завершающие аккорды Ведущая отплясывала на фоне большого экрана, демонстрирующего все, творящееся в постановочной части студии. Начался новый кусок утреннего прямого эфира.

– И снова, снова с вами наша программа и, разумеется, я,– все это бодреньким, звонким голоском, да с пританцовываниями, да с улыбочкой. Слишком крупная, слишком веснушчатая, слишком с простыми чертами лица, чтоб считаться красивой, но такая живая, подвижная и бойкая, что глаз не отвести. Не зря в нее влюблено такое количество телезрителей.

– Итак, у нас в гостях…

И пошла-поехала длинная довольно-таки читка с представлением. На экране за спиной ведущей в этот момент появляется коллаж из моих фотографий, перед ней – листок с текстом представления, а на низеньком столике возле нее… большие розовые кроссовки. Любопытно…

– Итак, после очередного клипа – не знаю, как вам, а мне лично клип этот по душе, хотя и песня и сам коллектив, скажем прямо, оставляет желать лучшего – после этого самого клипа вы будете иметь возможность побеседовать с Сафо, той самой Сафо, что провела расследование о Черубине, с той самой, что печаталась вместе с Мариной Бесфамильной в сборнике «Нараспашку», но, в отличие от Марины, не повесилась, а осталась жива-здорова и даже популярна, отчего и приглашена сегодня к нам в студию. Итак, после клипа…

Все это ведущая выпаливает сумасшедшее быстрой скороговоркой, качая в такт головой и, якобы невзначай, крутя в руках те самые кроссовки. В эфир идет клип, ведущая моментально меняет выражение лица.

– Вы совсем крышей поехали! – кричит себе в микрофон, что под кофточкой. – Скоро унитазы рекламировать начнете, так что, заставите нас на унитазах сидеть? Ну что за убожество – ведущая в руках с кроссовками… Тьфу! – и тут же снова улыбка-осанка-скороговорочка. – И если вы смотрите на меня и думаете, что у вас галлюцинации, ну, потому что нормальный человек обувь носит не на руках, а на другом месте, то я вам скажу так – эта обувь приятна настолько, что ее не грех и к груди прижать. Хотите проверить? Звоните уже сейчас в сеть магазинов спортивной обуви. 5556603, поверьте, вам там будут рады. А если не получается 5556603, звоните просто 03, там тоже помогают… Но, я излишне отвлеклась. У нас в гостях…

И снова текст обо мне, не содержащий ничего нового. На месте умного зрителя я переключила бы канал. Сколько можно об одном и том же? И не скрывая даже скептической усмешки, оборачиваюсь к ведущей. Следующие несколько минут мы боремся за право голоса. Она задает долгие пространные вопросы, любуясь складностью своей речи и собственным остроумием, потом сама же пытается на эти вопросы отвечать:

– Думаю, наша гостья ответила бы положительно, потому что, как ни крути, а другой ответ тут неуместен…

А мне приходится строить из себя буку, перебивать ее и лезть на рожон:

– Во-первых, не стоит задавать вопросы, ответы на которые вам кажутся однозначными – людям ведь хочется узнать что-то новенькое, а не то, что они и так знают, а во-вторых, я как раз придерживаюсь другого мнения на этот счет. Нет, самоубийства – это не плохо. Это тоже метод, тоже вариант, тоже путь… Просто нельзя ступать на этот путь необдуманно. Моя же героиня поступила именно так, она даже не попыталась…

Наконец, наш состоящий из сплошных перебиваний друг друга диалог прервался звонками зрителей. Спрашивали много, по делу, интересное. Кто-то – просто интересуясь Черубиной, кто-то – уже прочитав книгу и интересуясь источниками информации. Кто-то – с благодарностью, кто-то – с гневом:

– Вам не кажется, что если человек при жизни скрывал какие-то факты своей биографии, то, вероятно, он хотел бы, что б и после смерти эти факты остались неузнанными? – зло спросил голос, страшно похожий на Нинелькин.

– Кажется, – называть ее по имени я все же не решаюсь, потому как вдруг не она, или она, но намеренно инкогнито… – Но, что поделаешь, таковы правила игры. Кто-то скрывает, кто-то разоблачает. Марина была хорошей журналисткою, если б она уже после моей смерти наткнулась на интересный материал обо мне, она бы тоже опубликовала его. В этом смысле мы бы с ней прекрасно друг друга поняли, и ни на что не обиделись. Другое дело, когда можешь реально повлиять материалом на жизнь человека, тогда да, тогда многое неэтично… И потом, ведь я не гадости о ней раскопала и на люди вынесла, а, как раз, наоборот. Открыла то, что Марина скрывала из скромности…

– Ой, ты божечки! – ведущей явно скучно не быть в центре внимания и она планомерно вставляет свои реплики. – Скромная Черубина! Нонсенс! Анекдот, как «Колобок повесился» или «Буратино утонул»… От скромности люди не идут на эстраду…

«Как и на телевиденье, судя по вам!» – собираюсь огрызнуться, но тут эфир прерывается очередным клипом и ведущая мигом становится нормальным человеком. Устало вздыхает, смотрит на меня недовольно. Ничего себе, а ведь мы с ней примерно ровесницы…

– Тяжело с вами! – говорит с укоризною. – В студии один хозяин, а остальные – гости… А то невозможно работать. У нас программа развлекательная, а вы в морально-философскую превращаете. Меня начальство прибьет. Понимаете?

Я настолько удивлена ее нормальностью и подкуплена искренностью, что даже не решаюсь ничего возразить.

– Что? А, поняла! – бубнит ведущая себе в декольте, а потом снова поворачивается ко мне. – Там, говорят, ваши книги привезли на призы. Давайте викторину проведем. Вопросы какие-нибудь придумать сможете?

– Запросто, у меня с предыдущих викторин еще масса вопросов осталась.

– Только не по книге, а более общие. Книгу ведь дарим тем, кто хочет ее почитать, а не тем, кто ее изучил уже…

Доказывать, что частенько человек, прочитавший книгу, взяв ее у знакомых, очень хотел бы иметь такую точно в своей библиотеке, мне представляется бессмысленным.

– Ладно, общие, так общие…

Бедняжка ведущая и сама не знала, в какое русло подтолкнула свою передачу…Зато вышло очень весело.

– Здравствуйте, меня зовут Саша, я хотел бы выиграть приз. Что вы сегодня дарите? – этот явно просто любитель подарков, ни я, ни книга, ни Марина его совсем не интересуют…

– Как? Вы до сих пор не знаете?! – радостно бросается на него ведущая. – Вас в школе не учили, что лучший подарок – это книга… Сегодня мы дарим удивительную, нашумевшую и модную повесть нашей гостьи…

– Вопрос будет сложный, – говорю, когда доходит до меня очередь. – Книга ведь о Марине Бесфамильной, которая обожала Марину Цветаеву, поэтому вопрос будет о поэзии. «Имя твое – птица в руке,/ Имя твое – льдинка на языке,/ Одно единственное движение губ,/ Имя твое – пять букв…» – это Цветаева писала Блоку. Почему, спрашивается, «пять» букв? Шуриком великого поэта не величали, Александр – слово длинное, а в фамилии «Блок» – всего четыре буквы.

– Ой-ой-ой! – хватается за голову ведущая. – А я ведь даже и подсказать вам не могу, потому что сама не знаю, о чем речь… Что же делать, Олег?

– Я Саша.

– Тем более! Что же делать, Саша?

Нет, она все-таки молодец, «держит» бодрый тон передачи в любой ситуации…

– А можно я дам трубку супруге? Она у меня больший спец в чтении… – вдруг спрашивает звонящий. Вообще-то я и сама уже понимаю, что зря полезла с этим вопросом. Нужно давать подсказки и не мучить людей впредь… Александр – не тот, что Блок, а тот, что звонит сейчас нам в студию – передает трубку жене.

– Алло, а куда мы звоним? – спрашивает ничего не понимающая девушка.

Браво! Вот это муж, вот это джентльмен! Не ходите в лес без жены, там могут быть волки! Ничего не объяснив, забросить милую супругу в самое пекло прямого эфира – милое дело.

– Вы звоните к соседям! – не теряется ведущая. – Вас затопило, вода в кухне льется, и вы звоните ругаться. Разве нет? – она все говорит, а я беззвучно хохочу, стараясь, все же прикрывать рот ладонью. – Шутка, шутка, – похоже, режиссер по внутренней связи шикнула на ведущую за издевательство над звонящими. – Вы позвонили к нам в программу и у нас есть вопрос…