Текст книги "Русская красавица. Анатомия текста"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

– Да не хочу, не хочу. Ну что ты опять подкалываешь?

– И не станешь, потому что мы из игры выходим. Мы – уезжаем, и все нам по фигу…

Артур на время успокаивается, а потом снова нападает с упреками:

– Ну, как можно быть такой растяпою? Как думаешь, отчего у Рины речь ровно на одну сторону кассеты влезла? Ровно. Ни меньше, ни больше. И трагичный эпилог, и все должные паузы… А? Не показалось тебе это неестественным? Она заранее речь готовила. Или ей готовили, это уж не знаю. Дали задание автору – на столько-то минут речь с признанием. И вот, пожалуйста. Все четко, гладко, без запиночки. Все же, скорее, Рина сама писала. К чему лишнее звено в операцию втягивать? А Лиличка в жизни человеческий текст написать бы не смогла. Нет, ну почему люди так тупо работают, а им это с рук сходит? Рассказ точно уместился по времени на кассету! О правдоподобности никто даже и не заботился… А если б ты оказалась не такой доверчивой? Ты ведь актриса, вроде, должна за версту хорошо заученные и отрепетированные тексты чувствовать. Отчего не раскусила?

– Кусачки для тебя берегла, – фыркаю, отбиваясь от этих вечных попыток воспитания. Потом понимаю, что с ним так нельзя – тоже в ответ фырчать станет, а объяснять что-либо и не подумает. Меняю тактику: – Пойми, когда настроен на доверие к миру, никаких подвохов не замечаешь… А когда наоборот – живешь, как на вулкане, в постоянном напряжении и обиженности, ведь при желании в чем угодно зачатки обмана обнаружить можно. Я давно уже выбрала для себя первый способ жизни. И не буду его менять даже после всех этих разоблачений и носотыканий…

– По сути, они убили Марину. – Артур продолжает уже сам с собой. – Хотели виртуальной смерти, да переборщили, довели до физической. И я зачинщик этого действа. – ухмылочка на этот раз вышла жалкой и скомканной. – Ах, как старательно я продумывал механизм, который бы полностью стер место Марины в нашем городе… Страховался, опасался, что она «всплывет» в самый разгар акции по оплакиванию Черубины…

– Вероятно, очень прибыльной акции? – и отчего я сделалась такой жестокой? Человек кается, душу мне раскрывает вместе со всеми ее протухшими потрохами. А я, нет, чтоб посочувствовать, утешить, мол «ты не виноват», только масла в огонь подливаю… – Извини, я какой-то сволочной сделалась со всеми этими закидонами окружающего. Тренируюсь на кошках, ну, то есть, на тебе. Репетирую предстоящие перестрелки с врагами. – сама себе опротивев, лезу оправдываться. Прижимаюсь, в лицо заглядываю, ищу прощающего взгляда и ответного порыва… Желательно, совсем не делового характера.

– А вот и не метко! – это он, я так полагаю, и про язвительность мою и про последующее подлизывание. – Прибыли меня абсолютно тогда не интересовали. То есть я брал, конечно, свою долю, и прижал бы каждого, кто б осмелился ее у меня отобрать. Но не из корысти, а от принципа. Мне всегда был важен сам процесс. Это потрясающе здорово, взять обычного, ну, разве что немного выдающегося талантами человека, подкрепить обычным, ну, разве что, немного выдающимся заработками, спонсором и из этого ничего вдруг устроить настоящий ажиотаж, суматоху, нежданные прибыли и всеобщую одержимость. Люблю воплощать в жизнь красивые сложные проекты. Это громадный, ни с чем не сравнимый кайф!

– Прямо таки ни с чем? – изгибаюсь, многозначительно протискиваясь бедрами под его лежащую на постели руку… Не отреагирует – обижусь! И категорически не буду развивать дальнейшую инициативу… Работоголик хренов!

– Ну, разве что с одной вещью… – взгляд Артура затуманивается, то ли действительно от желания, то ли направленный железным логическим доводом: перед ним живая, жаждущая женщина, и не ответить на ее призыв означает в лучшем случае полный разрыв, а в худшем – дикий скандал. – Ну, то есть, не вещью, ну, то есть процессом, а точнее процессом, связанным с вполне конкретной особой, ну, то есть м-м-м-м…

Терпеть не могу всю эту болтологию. От других, конечно, приятно слышать было, а от Артура – доки технологий и всевозможных психологический премудростей – как-то не слушается. Постоянно подозреваю, что он специально это говорит, руководствуясь строгими расчетами и знанием женской психики. Нормальных мужчин нормальные женщины любят поначалу ушами, я же, как ни вызывающе это смотрится, сразу задействую другие органы.

* * *

Пса звали Гав, он был обожаем Людмилой и, конечно же, считался пуделем.

– По крайней мере, процентов на семьдесят, – сообщает Людмила не без иронии. – Ветеринар, к которому Гав водил меня сегодня, громко сокрушался, что у такой хозяйки и вдруг нечистокровная порода… Пришлось объяснить, что выбирают – мужей или друзей для корысти, а любимых и родных дает судьба. Ветеринар проникся…

Гав смиренно возлегает возле балкона, всем своим видом демонстрируя озабоченность. Прививки ему явно не понравились. Да и в кабинете он чувствует себя совершенно лишним.

– Потерпи, – подбадриваем его мы с Людмилой, – Сейчас дядя Миша приедет и увезет тебя домой. Он уже пять минут, как выехал. Правда, он ездит так осторожно, что добираться будет невесть сколько…

Мы с Людмилой сегодня большие бездельницы. План срывается, впору хвататься за головы, а мы – не в состоянии. То есть не настоящий план, разумеется, не а тот, что для отчетности. «Авось пронесет», – думаем, – «Авось Лиличка сегодня в тексты заглядывать не захочет…» Вообще-то мы намеренно пишем страшную нудотину, чтобы Лиличке ее вычитывать впредь не хотелось. Тоже, между прочим, искусство: написать так, чтоб формально придраться было не к чему, чтоб забраковать вещь не хотелось, но и изучать ее дальше тоже желание бы исчезло. Людмила в подобных делах большой ас, потому как училась в аспирантуре в советское время, да еще и работала в институте филологом. Но и у нее бывает апатия.

– Не могу! Надо расклинить мозги. Давай в шахматы?

Встречаю ее предложение радостью, потому как и самой требуется пауза. В своей работе я как раз дошла до описания первого дня работы у Лилички. Записи о настоящем времени веду постоянно, с того момента, как обрела серьезные подозрения о Лиличкиной нечестности, с того дня, как подслушала их с Геннадием разговор о сорванном Мариной эфире. Это хорошо, это существенно экономит время написания. А вот о начале работы, о тех временах, когда ничего еще не фиксировала, писать не так легко. Приходится вспоминать, выкапывать, отрывать вымысел моей испорченной страстью к сюжетам памяти от событий, происходивших в действительности…

В общем, отзываюсь на призыв поиграть с большим энтузиазмом.

Тем более, что играть с Людмилой – сплошное удовольствие. Равно как и работать, и общаться и даже просто сидеть в одном кабинете, в четыре руки выстукивая дробь на клавиатурах. Людмила – хорошая. Я – плохая. Я вру Артуру…. Беспрерывно вру и пытаюсь урвать себе еще хоть денечек нашей сомнительной идиллии.

– Перестань, – утешала меня Людмила совсем недавно, – Твои угрызения смешны. Они уместны только в том случае, если Артур сам говорит тебе всю правду! А я в этом сомневаюсь. Не тот человек, не те привычки….

– Ох, ну, конечно он говорит мне правду! – я бросилась оправдывать его, сама поражаясь своей горячности. – Конечно всю правду. У нас не те отношения, чтобы замалчивать… Слишком близкие. Любая фальшь сразу чувствуется…

– Но ты ведь замалчиваешь!

– На то я и профессиональная актриса. Хоть и бывшая, – увы, утешения не помогали, совесть моя оставалась безнадежно больной…

– Отдыхаете? – как обычно, без стука в кабинет, слегка покачиваясь, вплывает Лиличка. Выглядит она ужасно. То ли заболела, то ли дебоширила всю ночь… – Я с такими ребятами познакомилась! – шепчет мне украдкой, хотя прекрасно понимает, что Людмиле все слышно. – Сафо, ты обзавидуешься! Так что у меня теперь тоже – новые друзья. И большие интеллектуалы, между прочим! – странно, от нее совсем не пахнет спиртным. Ощущение, что она под воздействием какой-то наркоты. Неужели? Мудрая Лиличка, сильная Лиличка, обожающая себя Лиличка и вдруг пошла на такое саморазрушение…

– По-моему, она всерьез тебя ревнует и скучает без тебя, – скажет Людмила несколько позже. – Она ведь, по сути, очень одинока. Может, она и впрямь считала тебя близкой подругой…

– Близким подругам не врут, и не вынуждают их быть лгуньями. Близкими подругами не торгуют и не оттачивают на них свои навыки кукольника, управляющего марионетками… – на самом деле, я и сама уже переживаю за Лиличку, но отступать – права не имею, потому стану настраивать себя на жесткость и бескомпромиссность.

– Кто как, кто как, – покачает головой Людмила, а потом посоветует важное: – Не бросай ее сейчас. Это и жестоко и не выгодно. Нам ведь важно не вызвать подозрений, да?

Я пойму, что она права и тут же отправлюсь к Лиличке чинить перемирие. И даже повод довольно честный найду, и даже ничуть не покривлю душой, говоря:

– Лиль, ты извини, что вмешиваюсь, но мне совершенно не нравится, как ты выглядишь. Что это за друзья такие, от которых возвращаешься в таком состоянии?

Брови Лилички удивленно метнутся вверх, она завернет нечто язвительное о том, что меня это вообще вряд ли может касаться. Но потом сменит гнев на милость, загадочно заулыбается, пригласит меня вечером «посидеть, как в былые добрые времена». Я не откажусь, и видимость контакта снова наладится…

Но все это будет чуть позже, пока же мы с Людмилой сидим по обе стороны от шахматной доски, а Лиличка покачивается надо мной и громко шепчет свои претензии:

– Что-то не наблюдаю у вас напряженной работы. Положим, мне все равно, я сужу по выработке, – Лиличка кивает на ползущие из принтера Людмилины наработки.

Господи, это ж додуматься только, называть рукопись «выработкой»! И ведь знает же, что может задеть этим автора. Знает, и специально все это подстраивает. К счастью, к этой рукописи ни у меня, ни у Люды не имеется никакого благоговейного отношения.

– Я сужу по количеству продукции, – повторяется Лиличка, – И оно меня пока устраивает. Но что будет, если зайдет Геннадий? Как я объясню ему, почему вы средь рабочего дня вдруг затеяли игру. Подставляете меня, дамочки, подставляете…

– Больше не станем, – вру я, не совсем удачно скрывая напряжение. – Это мы в счет обеденного перерыва. Того, который три дня уже у нас из-за объема работ отсутствует! – как в детском саду, честное слово! Наблюдает, церберит, контролирует. И главное, что? Вовсе не «продукт», выходящий из принтера, а количество этого самого продукта, да еще нашу постоянную занятость. По Лиличкиному выходит, что хороший текстовик – это дятел. Все, как ей хочется. И нос сует только в сторону своего дерева, и стучит безостановочно…

– Хорошо, – нарочно не замечая моего раздражения, тянет Лиличка. – Пусть будет в счет обеденного. Тогда у вас есть еще два перерыва времени… Эх, Сафо, на все ты найдешь аргумент и оправдание. Твою бы ушлость, да в нужное русло… – и тут же, не дожидаясь моего возмущения по поводу «ушлости», направляется к выходу. – Эх, пойду, что ли, гляну, как у вас тут все складывается… – по дороге она забирает стопку бумаг из принтера и одобряюще хмыкает, прикидывая количество листов.

– А! Вашу мать! Какого черта ЭТО тут делает?! – верещит, спустя миг. У Гава, у обычно мирного, безобидного Гава сработал инстинкт. Мало того, что на вверенной ему территории находился некто неприятный, так он еще и попытался унести что-то хозяйское… Гав подскочил и – совсем не больно, но грозно тяфкая, – цапнул Лиличку за лодыжку.

– Гав, ты что?! – глаза Людмилы на миг стали больше очков, потом она опомнилась, полезла в сумочку за аптечкой, засуетилась. – Извините, извините, с ним это в первый раз, да сейчас его дядя Миша приедет заберет. Нет, он не прогуливает, у него отгул сегодня. Ох, Лилия Валерьевна – гадость, дрянь, сволочь! – мне так неловко… Нет, это я не вам, что вы… Ругательства, это все Гаву-сволочи!

Сплошь покрытая заботой и извинениями, обработанная всеми препаратами из Людмилиной аптечки, включая детский крем и кусок лейкопластыря, офонаревшая от нашей наглости – собака в помещении! Да кто позволил такое! Ну что мне, снова охрану увольнять? – Лиличка, наконец, уходит к себе.

– Приплыли, – разводит руками Людмила, выглядя очень растерянной. – Нет, ну надо же!

Решаем забыть, возвращаемся к игре, успокаиваясь…

– Я уже возле ворот! – бодро рапортует дядя Миша из телефона. – Подготовьте Гава к транспортировке!

– Что? – шок сменился у Людмилы повышенной смешливостью. – Ты тоже не в своем уме, как и наша псинушка? Что значит «подготовьте», как это? Я его что, запеленать и вынести должна? Образно? А, чтоб предупредить, что уже близко… Давно пора быть близко, у нас тут сплошное обхохочешься. Пьем? Нет, не пьем. Играем в шахматы. На что играем? Об этом как-то пока не задумывались… – Людмила откладывает трубку, посмеивается в сторону Гава. – Все, друг мой, сейчас дяде Мише нажалуюсь, он тебя будет воспитывать.

Пес с несчастным видом отворачивается. Он хотел, как лучше, не посмотрел на общую усталость организма после прививок, не пожалел своих сил, а оказывается…

– И правда, на что играем-то? – переключается Людмила. – На деньги – наивно, все равно нет их у нас и не будет, на щелбаны – неаристократично. Выходит, на желание…

– Ага, – загораюсь вдруг. – Давайте тот, кто проиграет… Х-м… – встречаюсь глазами с заинтересованным взглядом Гава. – О, знаю! Кто проиграет, тот повторит подвиг Гава. Точно! Укусит первого же вошедшего к нам за щиколотку. Так сказать, для наглядной демонстрации. Должен же дядя Миша понимать, какую подлость совершил воспитуемый…

Людмила закрывает рот обеими ладонями и отчаянно прыскает. Я и сама хохочу на весь кабинет. М-да уж, выдался рабочий денек, ничего не скажешь…Обычно играем примерно на равных, но тут Людмила делает детскую совершенно ошибку, нервно бегает от шахов, но не спасается.

– Мат! – объявляю приговор. В тот же момент дверь распахивается. На пороге… – как?! но ведь дядя Миша позвонил, что у ворот уже, он ведь должен был войти, он обязан был!!! – разъяренная Лиличка:

– Что за хохот на весь коридор. Вы хоть вид делайте, что трудитесь. Хоть изображайте рабочую обстановку, что ли, для приличия…

На Людмилу больно смотреть. Краснеет, бледнеет, сглатывает застрявший в горле комок. Потом пересиливает себя, подходит к Лиличике, медленно опускается на колени, наклоняется, кусает.

– А-а-а! – визжит совсем очумевшая наша руководительница. – Вы что, дури нанюхались? Что у вас тут творится?

Я хватаю ее за руки, чтоб не сбежала, пытаюсь объяснить, давлюсь смехом, пытаюсь снова.

– Я смотрю, корпоративный дружеский дух на пике развития? – невозмутимо замечает дядя Миша, заглядывая в дверь. – Я могу забрать собаку?

– Ох, – хватается за живот Лиличка, корчась в кресле. – Сделайте уж одолжение!

Нам снова очень повезло. Инцидент с Гавом проделал все необходимое. Мы с Лиличкой снова были в нормальных отношениях. Смех сломал выросшую было между нами преграду субординации, и вот теперь я была приглашена посмотреть, что там у нее за новые друзья.

Все это оказалось как нельзя кстати. Прямо будто специально, честно слово. Ведь еще вчера мы с моими аферистами тщетно ломали голову, как бы наладить контакт с Лиличкой и вынудить ее пойти на некоторые уступки нашим условиям.

* * *

– Ну вот, теперь ты будешь на меня давить. Скучно! – Лиличка поднимает одну бровь, тянется к сигаретам. – Ладно, выкладывай, что там у вас за нижайшие просьбы-требования.

Мы сидим в одном частном клубе, хорошо знакомом мне по предыдущим образам жизни. Очередная закрытая вечеринка, очередные тонущие в табачном смраде завсегдатаи. От квартирных посиделок отличается лишь степенью беспредела. Тут, все – таки, нужно блюсти лицо, ввиду элитарности заведения. А в остальном – все то же. Кстати, обещанные Лиличкиными друзьями– хозяевами клуба – угощения должны лихо ударить по мозгам. Ради предстоящих плодов разговора, соглашаюсь употребить что угодно.

– Мне не хочется использовать Люду и Мишу, как рабов. Пусть их фамилии будут указаны в тексте. – предотвращаю Лиличкин отказ, повышая голос. – Не на обложке! На титульном листе с названием. Небольшим шрифтом, что-то вроде «книга создана при содействии…». Ну, Лиль, ну тебе ведь это вообще ничего не стоит, а мне – очищение совести.

Несколько минут она молча крутит все это в голове.

– В принципе, мне все равно, – соглашается. – Если не на обложке и с такой формулировкой – согласна.

– Ес!Ес!Ес! – верещу по-детски и вполне искренне. Лиличка расплывается в улыбке. Ей нравится выступать в роли щедрой покровительницы. Эх, если б еще и два других пункта плана осуществились…

– О-о-о, смотри какие люди! – хищно сощурившись, шепчет Лиличка, указывая куда-то в сторону. Оборачиваюсь и обалдеваю. Там, возле барной стойки, возвышаясь «над скоплением тупиц» улыбающейся, умиротворенной глыбой, стоит Боренька. На нем, активно размахивая руками и что-то горячо доказывая, висит Владлен. Оба уже хорошо поддали и потому говорят довольно громко. Музыка на миг замолкает и нам вдруг становится слышен обрывок их диалога…

– Инвестиции в искусство – это наш конек! – намеренно картавя кричит Леночка. – Мы сделаем мир лучше! Кто же – если не мы!

Боренька кивает молча и с пониманием. Потом морщится, без тоста опрокидывая в себя очередную рюмку.

– У меня пять профессиональных музыкантов. Они увидели во мне талант. Поверили. Из таких групп поуходили – сказать страшно…

«Я все вру, я все вру…» – мощно и метко перекрывает их треп включенный барменом «Аукцион». Не могу не радоваться таким милым совпадениям. Лиличка меня полностью поддерживает:

– Действительно просто морочат друг другу головы. И главное – оба понимают, что разговор не серьезный. Просто тешут свои амбиции бессмысленным трепом. Ну и порода! Ничтожные лгуны…У одного нет средств, у другого – музыкантов. Зато у обоих понтов выше крыши. Я наводила справки, когда исследовала твое окружение, – ничуть не стесняясь, заявляет она.

И тогда я решаюсь:

– Лиль слушай, ну его все, а? Я устала. Я смертельно устала. Давай устроим отпуск.

– Что-что? – глаза Лилички заметно округляются.

– А что? Нет, ну смотри, от нас же все для продолжения уже готово. План последних глав я окончу через пару дней. Мише и Люде нужна будет максимум неделя, чтобы дописать, и вычитать куски друг друга… И все. Понимаешь? От нас больше ничего не требуется. В издательство Людмила сама все отвезет, она ведь отлично контачит с их ребятами. Там проведут все орфо и прочие вычитки. Если что серьезное – нам позвонят. Ну, правда, ну, какой смысл нам с тобой сидеть и высиживать эту корректуру. В издательстве и без нас прекрансо справятся. А мы рванем куда-нибудь в отпуск. Ну, хоть на десять дней, а? Приедем – а книга уже всем тиражом на складе… Давай в Болгарию? Я там не была никогда, но говорят –здорово… Ох, нагуляемся, ох, начудим… Только у Геннадия гонорары мои выбей, хорошо?

– Вот это новость… Мне как-то в голову не приходило, что ты хочешь в отпуск… – Лиличка недоверчиво смотрит на меня. – Устала?

– Страшно! Хочу беззаботности, хочу веселиться, хочу… Ой, чего я только не хочу, но никак не торчания в городе. Слушай, мы имеем право на отпуск в перерыве между окончанием текста и началом шумихи вокруг него! Имеем!

Ничего определенного Лиличка не говорит. Обещает подумать, все прикидывает и прикидывает в голове, где я собираюсь ее кинуть, и можно ли действительно согласиться на мое предложение. Поначалу прикидывает молча, потом начинает делиться соображениями. А еще позже – это уже будучи глубоко не в себе, от преподнесенных «угощений», – Лиличка впадает в форменную истерику. Выясняется, что церберша моя тоже не железная, что она тоже страшно измоталась, что она тоже хочет жить… Обе мы уже изрядно не в себе. Лиличка – совершенно, а я – приблизительно.

– Устала, устала врать, устала пахать, как проклятая! – рыдает она, ничуть не смущаясь окружающих… Официант регулярно меняет пепельницу, приносит новые салфетки, но успокоительное не рекомендует. Видать, привыкший. Видать, после «угощений» здесь частенько такое бывает с дамами. – А все для чего? – орет Лиличка. – Чтоб было зачем жить. А ведь это – бред. Потому что жить на самом деле незачем! Артур-ублюдок предупреждал, что когда учишься управлять чужими жизнями, понимаешь отсутствие в них – в жизнях – ценности. И свою уже тоже воспринимаешь, как игрушку. Захочешь, попыхтишь, нагнешь кого-то, напряжешься – станешь кем угодно, расслабишься – пойдешь на дно. Вот и все законы. Скучно, жестоко, муторно… Предупреждал, а сам как раз нагибал меня. И не где-нибудь – на заднем сидении машины Геннадия, который буквально на пару минут по делам с водителем выскочил… Нагибал и шарил пальцем под платьем. Жал там на что-то многозначительно, думал, ас в женской физиологии. Да только ни фига он не ас – и давил не туда, и сжимал не так… Понты одни. Но я виду, конечно, не подала, зачем расстраивать мальчика. Ему так хотелось произвести впечатление. Тем более, за смелость надо было поощрить. Ведь додумался же, ведь решился же, почти на глазах у Геника, а?! Поощрила. Катались по сидению, как дикие звери! И как только нас никто не застукал за тем катанием…

Лиличка уже не плачет. Говорит, томно сощурившись, явно смакует вспоминаемое… А я в ступоре. В настоящем, глубоком, окончательном. Артур и Лилия были любовниками? Отчего ж не сказал, отчего как врага описывал? А больше даже, если честно, мучает другое. Почему с ней так – экстремально, дерзко, настойчиво, а со мной – словно с иконою – робко, нежно, и совсем не по-звериному… Думала, он просто от природы такой. А ведь выходит, нет, выходит – я ему просто не подхожу для настоящих страстей. Не подхожу – до свидания. Не больно-то и надо! С десяток таких найду, стоит только клич кинуть… Не подхожу – убирайся ко всем чертям! Но зачем же не уходить и морочить голову?!

Все это я бесстыдно выкрикнула вслух, когда несчастный Артур подвернулся под руку.

Позвонил, как обычно, от подъезда, опережая свой визит звонком всего на какие-то минуточки. Интересно, а если послать, уйдет или станет настаивать. Столько все-таки проехал уже, добирался, не щадя сил и времени, а я ему – о-п-па! – и говорю «не пущу!» в ответ на звонок с предупреждением… Сам виноват, нечего было припираться без приглашения… Но это я, конечно, мысленно прокручивала, в реальности прогонять не стала – уж больно хотелось в глаза посмотреть этому кобелю и обманщику.

– Говоришь, вражда у вас с Лиличкой? – спрашиваю, не дав гостю даже присесть по-человечески. – Вражда профессионального характера? – напираю.

Артур чувствует мое состояние, и с ответом не спешит. Думает, сейчас приду в себя, опомнюсь, одумаюсь… Сохраняет хладнокровие. Сам себе чайку наливает, осторожно к своему любимому месту протискивается.

– Что случилось? – спрашивает, наконец. И так заботливо спрашивает, так преданно.

– А то, что ты с ней по задним сидениям Рыбкиных авто трахался, а потом меня убедить пытаешься, что во всей этой истории исключительно ваши профессиоальные интересы скрещиваются! – больше всего раздражает его невозмутимый вид. И близко человек не ощущает своей подлючести. – «Я ее действительно терпеть не могу! И бороться с ней – моя обязанность», – передразниваю Артура, цитируя давнишние его слова, всплывшие вдруг в памяти. – «Ведь наглотавшись именно моих идей, она теперь харкается ядом! И харкаться-то пытается не в кого-нибудь, а в тебя…»

– Приятно, что ты так хорошо запоминаешь все мною сказанное…

Вот эта его насмешка и взбесила меня окончательно. Вот тут я и выдала ему по полной программе. Высказала – выкрикнула, на самом деле, страшным ором в башку его безчувственную втемяшила – все, что думала в момент, когда Лиличка мне их совокупление томно описывала…

Поначалу Артур, похоже, был совершенно шокирован. Моргал быстро-быстро, пытался даже оправдываться:

– Сонечка, ты что? Это ж когда было все… Ну, ты же не думала, что я до встречи с тобой был девственником…

– При чем здесь это!? – кричала я, совершенно собой не владея. – Причем здесь?! Меня не отношения твои волнуют – трахайся с кем хочешь, только меня в это не впутывай. Меня ложь твоя до белого каления доводит. Что ж это за откровенность такая – половину рассказал, половину скрыл, что-то исказил. Да все вы одинаковые. Что Лиличка твоя чертова сексуально озабоченная, что ты со своими шпионскими маниями! Убирайся из моей жизни! Не хочу больше иметь со всей этой грязью ничего общего…

И тут Артур принюхался, присмотрелся, и как-то весь проникся осознанием:

– Да ты ж под дурью совсем! Вот и чумеешь. Кто это довел тебя до такого состояния?

И не знаю уж почему, но заслышав такую формулировочку, проникаюсь бешеной жалостью к самой себе, и трясусь вся в рыданиях. Прям как курва-Лиличка час назад ,сигаретой пальцы жгу, тушь по лицу размазываю, реву о том, какая я вконец несчастная…

– Грязь, грязь, сплошная грязь! Написала ложь – знающим людям стыдно в глаза смотреть. Ты б почитал только, какие жуткие письма шлют мне те, кто знал Марину по-настоящему… И так мне! И правильно! – задыхаюсь уже от собственных всхлипываний, но выговориться сейчас важнее. Не перед Артуром-лжецом, не перед ним, конечно, а просто так перед воздухом, перед пространством, что б понимало все, видело как тошно мне, а, значит, я еще не совсем бессовестная … – Поделом мне! Связалась с торговцами чужими страданиями, значит, и сама теперь такая же! – накатывает новая волна обиды. – А я тебе, Артур, верила! Думала ты со мной настоящий, искренний. А тут – такое опровержение. Да еще и в интимных подробностях. Я ей – «давай эту тему отбросим, как-то не до мужиков сейчас», а она – дурная уже совсем, одержимая – странно так смотрит, явно сама себя воспоминаниями накрутив и давай чушь нести: «Иди ко мне. Только женщина знает, что нужно женщине, да? Я давно ведь уже о тебе думаю. Ох, как нам будет сладко, да, милая?» – и прыгает, как змея. И зубами в губы впивается, и рукой грудь сжимает. А кругом эти друзья ее бесноватые… И оборачиваются вдруг на нас, и визжат поощряюще, и в ладоши хлопают. Гадость какая! Уж насколько я человек без комплексов, а тут такой стыд испытала. Старая, пьяная – ну не пьяная, ну все равно никакущая – баба о себе заоблачного мнения и меня совратить пытается. Совсем она с катушек скатилась… Отругала ее, рассорилась. Лиличка обиделась, на шею какому-то нежащемуся неподалеку в кресле парню бросилась. Буквально, с ногами. А я в положении идиотки, то ли тащить ее домой – накуролесит ведь. То ли оставить получать удовольствие. Но она, слава богу, сама вдруг остатки разума в кулак соскребла. Давай мужу звонить, карету требовать. А на меня и не смотрит, вся разобиженная. «Ты, – говорит, – Шуток не понимаешь, себя выше всех ставишь и вообще, скучная»… Я плюнула и домой поехала. А по дороге, только расслабиться попытаюсь, лезет этот ее рассказ в голову. Как ты мог? Она же старая, обшарпанная, сумасшедшая… Если это твой вкус, то на фига меня морочишь, для коллекции?! – последнее, конечно, уже не жалобы, а ярость с обвинениями. – Убирайся! – кричу.

– Послушай, да это сто лет назад было, в самом начале проекта, – по слогам, словно маленькой, объясняет мне Артур. – Лиличка тогда очень даже ничего была. Ох, как трудилась, чары проверяла, и так и эдак себя преподносила, ты б видела… Ну, я и решил откликнуться для приличия… Чтоб не думала, что такая уж неприступная и желанная… Взрослые ж люди. А дальше эта часть сама собой замялась. Я в дружбу вошел с Геннадием, да и другие обстоятельства поменялись. Лиличка еще раз попыталась затеять нечто подобное. Ну там, в глаза смотрела вполне однозначно, за руку невзначай брала. И все – при Генике. Не я ее прельщал, а ее собственная крутость. Ну, нравилось бабе почти на глазах у своего мужика других иметь… Я чем виноват? Поговорили. Она все себе в плюс вывернула. Не нарочно. Просто у нее сознание таким образом устроено, что по-другому она никакие слова трактовать не может. Она действительно искренне уверена в собственной неотразимости. «Боишься ты меня!» – решила. – «Ну, бойся. Тебе бояться и положено». Я и рад, что сдыхался. От нее больше ни намека на близкие отношения не поступало. Ну, разве что недавно, когда я к ней в машину подсел, чтоб приглашение на беседу ей и Рыбке передать. Но ничего не было, я не поддался, не в том нынче статусе…

– Ах, значит, в статусе дело! – снова не выдерживаю. – Ах, значит, совсем недавно в машину подсел?! И мне – ни слова. А потом, этими же руками меня… Тьфу! Хватит! Хватит, совершенно серьезно тебе говорю, убирайся на все четыре стороны!

Я много чего еще кричала. И несправедливых обвинений, в том числе. Хотела, чтоб вспыхнул, обиделся и ушел. Так легче рвать было. А рвать – я чувствовала – давно уже надо было. Желательно, еще с самого начала отношений. И из-за Лилички, и из-за недоговорок его, и из-за моих замалчиваний. А любовника я, при желании, в любой момент себе выищу…

Вот на любовнике этом, Артур, кажется и сломался. То все успокоить меня пытался, оправдаться, а тут покрутил пальцем у виска, развернулся и ушел. Совсем. И не перезвонил даже, спустя время, узнать, осталась ли я жива после такого мощного приступра истерии. Все-таки люди потрясаююще эгоистичные животные. Эгоистичные и к совместной жизни не приспособленные. А я, дура, как маленькая, каждый раз витаю в иллюзиях и с каждым новым партнером пытаюсь сливаться в единое: верю каждому слову и упрямо твержу, что отношения обязывают нас к полной взаимооткрытости…

* * *

В моей ванной комнате поселился зверь. У Артура странная привычка втыкать свою расческу в мою щетку для волос. Картинка выходит весьма символичная: маленький, острозубый хищник впился в мягкую шерсть большой, медлительной млекопитающей, принявшей, к тому же, самую, что ни на есть, доверительную позу. Моя щетка лежит на спине, задрав кверху все свои конечности, а Артуров гребень (он, конечно, расческа на самом деле, но очень уж хочется называть его существительным мужского рода), Артуров гребень с видом победителя набросился сверху и впивается зубами… Иногда я думаю, что это яркая иллюстрация нашего общения…

– Ничего себе образная система! – Артур пожимает плечами и опускается в пенистую воду напортив меня. – Ты считаешь меня хищником?

Утвердительно киваю, уворачиваюсь от игривых брызг, означающих, вероятно, артурово возмущение.

– Именно. Ты вцепился со своей анатомией моего текста, да и вообще со всем этим анализом моей жизни. Вцепился и не даешь спокойно жить. Я теперь – сама настороженность. Боюсь вздохнуть лишний раз, чтобы не совершить чего-нибудь необдуманного. Мозги болят от постоянного шевеления!