Текст книги "Русская красавица. Анатомия текста"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

– Это вы? Нет, это и вправду вы? – несу нелепицу, не в силах объясниться по-человечески. – И про фею из закулисья, и про ведьмачку из лицея ненастья… Да я читала все. Да я же на них выросла. Да мы друг другу передавали, как самую большую ценность и даже часть ксерокопировали. Это вы? Но как же так? Зачем вам сюда? Ведь вы же, вы же! С большой буквы и глубоко неземного происхождения…

Милые, настоящие, не на что не похожие сказки для взрослых Людмилы Казачок сформировали когда-то значительную часть моей личности. Я и сейчас – там, где еще Сонечка – обязательно немного ведьмачка с добрыми намерениями…

– Увы, набор Сюжетов – тех самых, что с большой буквы и не земного происхождения – оканчивается значительно быстрее человеческой жизни. Вымучивать, притягивать за уши не хочу. А жить надо. Вот потому и здесь. Как ценный ремесленник.

Сказала она все это очень просто, совершенно без горечи или, там, оскорбленного достоинства. А потом добавила, уводя от себя внимание:

– Ну не смотрите на меня так. Я-то что… Вот дядя Миша – другое дело. Гений и все прочее. И ничего. Прекрасно помогал мне подторговывать косметикой. Два высших филологических, конечно, мешали немного – ну, там, обеспеченных дам некоторые его словесные обороты в тупик ставили – но это быстро прошло. И дядя Миша упростился, и дамы поднаторели… Вернее, спонсоры начали выбирать себе дам пообразованнее.

Была в ее живости какая-то болезненность, во взгляде мелькала едва уловимая скорбиночка… А может, я просто фантазировала. Считала, что не может великий писатель просто так, без горечи, перейти к дилетантам на посылки…

– Ну что? – Оставив будущих помощников наедине с угрюмым компьютерщиком, – никак не пойму, то ли он совсем уже измучен нашими запросами, то ли просто пожизненный нытик, – мы с Лиличкой вышли на перекур. – Как тебе твоя гвардия?

– Мы абсолютно точно сработаемся, – озвучиваю переполняющий меня восторг, прежде, чем успеваю подключить к разговору голову. Подключаю, и страшно расстраиваюсь – подобные подарки судьбы, на самом деле, не сулят ничего хорошего. До сих пор я работала вплотную только с потрясающей моей Лиличкой – существом ярким, уважаемым, но в защите и опеке абсолютно не нуждающемся… Взбреди мне в голову сбежать, испариться, умереть, ничего, кроме хорошей школы (будешь знать, как рассчитывать на кого-то одного, будешь знать, как переоценивать силу собственного обаяния!), – Лиличке это не принесет. Теперь же ситуация в корне менялась. От моих бзиков теперь зависели люди. Они имеют возможность работать и зарабатывать только в случае моего участия в проекте, они – моя гвардия… Готова ли я стать предводителем? Возглавить работу людей, так безгранично уважаемых мною… Причем работу весьма сомнительную, совершенно неизвестно к чему ведущую – к некрасивой махинации, к правде ли? К постыдному разоблачению или к заслуженной славе (и то, нельзя забывать, что справедливости нет: слава, если и будет, то коснется не их, а только продукцию их деятельности)…

– Мы абсолютно точно сработаемся, если займемся каким-нибудь другим проектом, – я быстро исправилась, и лицо Лилички скривилось, как от чего-то омерзительного. – Я все еще не готова писать продолжение, понимаешь? – я решила не сдаваться.

– Тебе и не нужно его писать! Писать будут они ты – ставить задачи, продумывать сюжетные ходы, редактировать… – Лиличка замолчала. Я думала, в связи с окончанием мысли, оказывается – ради театральной паузы, для усиления эффекта от последующего удара: – Ты же не хочешь, чтоб руководство отдела я взяла на себя, а от тебя для книги требовалось бы только имя, которое ты, собственно, давно уже нам продала, заключив договор? Ты же не хочешь остаться не у дел и без права голоса?

Это был серьезный и болезненный выпад. Вот и вся любовь, вот и все наше с Лиличкой взаимопонимание… Как ожидалось, когда дело доходит до дела, она ведет себя одинаково жестко и с первыми встречными и с людьми, разделявшими с ней все вечера последних месяцев. Впрочем, я и сама поступила бы с ней так же… В сущности, мы никогда не были подругами. Хранили подобие теплых отношений, чтоб не слишком давили узы иерархии, но никогда раньше не нарушали ее.

– Продала свое имя?! – поинтересовалась я как можно насмешливей. Я тоже умею быть твердой, между прочим. – Это каким же таким образом…

Лиличка спокойно закуривает. В подобных делах и разговорах она профи. По одной ее холодной презрительной улыбке я уже понимаю – партия проиграна.

– По договору, Сафо, по договору… Ты обязалась работать у нас и подписывать своим именем получившиеся произведения, невзирая на свою творческую импотенцию. Наличие таковой ты юридически не оговаривала… В твое имя вложены немалые деньги. Оно теперь – наша собственность. По крайней мере, пока проект не окупится…

А самое страшное в ее словах то, что они абсолютно справедливы… Это угнетает больше всего и душит своей неоспоримостью…

– Я пойду прогуляюсь, подышу свежим воздухом… Не могу сегодня работать. Неважно себя чувствую…– во время всей этой сбивчивой речи Лиличка выжидающе сверлила меня глазами. – Да, да, – сдалась, наконец, я. – Вечером приступлю к окончательным разработкам сюжета. К утру план работ гвардии и кое-какие начальные задачи будут уже готовы…

– Другое дело! – Лиличка преображается и снова елейно улыбается. – Прихвати с собой ребят на прогулку, получше познакомитесь. Хотите, дам водителя…

Водитель не понадобился, потому что Людмила возжелала прогуливаться за рулем.

– Ну, София, ну отчего же вы сразу не сказали, что мы едем в кофейню. По дороге от нашей корпорации к городу есть несколько отличных заведений…

Она очень смешно именовала Рыбкину дачу. Общепринятое «вилла», как Людмила призналась позже, казалось ей чем-то несовместимым с работой, «офисом» такое одомашненное здание звать не полагалось, оставалось абстрактное название: «корпоративное здание», сокращение родилось само собой, в первом же разговоре…

– Ох, легендарная Сафо, ну скажите же ей, скажите, что пить кофе нужно из нормальной посуды… – Михаил бубнит и напряженно смотрит на дорогу. Вообще, он страшно нервничает: – Я слишком хорошо знаю Людика, чтоб всерьез рассчитывать, что она выучила правила дорожного движения. Увлечется беседой, забудет о них и… прости прощай новая машина!

Машина была далеко не новая, а очень даже бывалая. Но остальное в его словах – читейшая правда: Людмила действительно внушала ряд опасений. Например, постоянно вертела головой.

– Мне так важно видеть глаза собеседника, – оправдывалась. – А в зеркале – это не глаза, это их отражения. Они совсем не то выражают. Замечали, как отражения отличаются от нас интонациями взглядов?

До чего милые повадки в произношении, до чего сказочная манера мыслить!

– О работе поговорим завтра, – предупреждаю сразу, и сама же испытываю дикое облегчение от этого своего решения. – Сегодня просто будем знакомиться. Только не просите рассказать о себе, у меня аллергия на эту тему – беспрерывно строчу какие-то пресс-релизы. Расскажите лучше…

Обожаю погружения в чужие судьбы. Забываю обо всех тревогах, открываюсь и слушаю, слушаю, слушаю…

Они знакомы почти сорок лет. Учились в одном классе, о чем по сей день вспоминают так красочно, будто и месяца не прошло с момента выпуска… До сих пор бывшие одноклассники не зовут Людмилу иначе, как Невеста, а Михаила – Жених. Ну, прозвища у них такие с самых младших классов, что поделаешь? Имели глупость когда-то открыто подружиться. Сначала обижались на дразнилки, были одни против целого мира… Эдакая детская стопроцентная романтика. Потом на обзывающихся вообще перестали обращать внимание. Да, собственно, и не дразнился уже никто. Просто привыкли называть Женихом с Невестой и воспринимали эти имена, как само собой разумеющееся. Одного мальчика в классе, вон, Пиявкой звали оттого, что в первом классе на спор смачно из ампулы пасту высасывал. Потом высасывать перестал, а Пиявкой так на всю жизнь и остался. Лучше уж Женихом с Невестой быть…

– А недавно – нет, вы не поверите! – звонила бывшая староста класса, нынешняя Пиявиха, и на полном серьезе интересовалась Мишиным настоящим именем. «Людочка, мы тут собрались старинной стареющей компанией, и затеяли спор. Жениха Русланом зовут или Рустамом? Я говорю, Рустам! Потому что иначе, на черта он псевдоним «Миша Мишин» брал? Ясно же, чтобы полностью себя русифицировать…»

И даже когда Жених с Невестой разругались вдребезги, прозвища их остались неизменными. Разругались из-за чепухи, но обернули ссору в трагедию и вели себя потом поразительно глупо. Что поделаешь, оба овны, оба упрямые… Сама ссора, между прочим, даже запечатлена документально. В начале девятого класса…

– Для вас это десятый, вероятно, в наше время никаких одиннадцатиклассников ведь не существовало, – явно специально польстила мне лукавая Людмила и продолжила рассказывать.

… В начале девятого класса, еще до первых контрольных и самостоятельных (точно «до», потому что в той четверти и Жених, и Невеста так тяжело переживали разрыв, что умудрились получить тройки по всем важным проверочным, и этот позор врезался в память на веки) Невеста вдруг ощутила себя Макаренко. Захотелось посамоутверждаться и Жениха повоспитывать.

– Глупости какие! Это он так думает. Не слушайте его, София, вовсе я не самоутверждалась. Просто не терпела пошлости – и сейчас не терплю, между прочим, – и боролась с ней всеми возможными методами. Сейчас эти методы просто кажутся мне невозможными, иначе ходил бы ты, дядя Миша, лупленный перелупленный… А вместе с тобой еще добрая половина всех горожан.

В общем, девятиклассница Невеста пребольно лупила по спине своего друга Жениха каждый раз, когда он позволял себе ругнуться матом. Делал он это тогда весьма регулярно – общение с дворовой компанией очень даже сказывалось на развитии личности… В общем, Жениху, ясное дело, эти лупасенья по спине не нравились. Несколько раз он предупредил, подробно описав, что предпримет, если еще раз станет объектом Невестиного воспитания. На третий раз хладнокровно поднялся и с невозмутимым выражением лица выполнил обещанное в точности – разобрал гитару Невесты на щепочки. В дневнике Невесты – а она, как всякий порядочный ребенок, вела тогда дневник пионера – целых три залитых слезами страницы рассказывают о страшном горе. По углам рисунка зарисовки – горы щепок, из которых трагичным обелиском торчит обломок грифа, а струны, оказавшиеся милыми симпатичными змейками, расползаются в ужасе. Гитара слишком много значила для Невесты. Смерть гитары девушка простить не могла.

– Да я и сейчас не простила! – не переставая нервировать дядю Мишу своими верчениями, объясняла Людмила, временно забросив дорогу. – Напоминаю ему при всяком удобном случае: «Ты, – говорю, – Мне жизнь испортил. Кто знает, может, я стала бы знаменитой песенницей. Все задатки, между прочим, имелись. И гитара была…»

– Наличие гитары – условие необходимое, но недостаточное. – парировал дядя Миша. – Не стала бы ты музыкантом, не переживай, тебе на роду написано было стать писателем… И потом, какая разница, ты ведь все равно не следишь за дорогой, то есть планируешь обратиться в совершеннейшее ничто в ближайшее же время…

Итак, с момента трагической гибели инструмента и до самого выпускного, Невеста с Женихом не разговаривала. Собственно, и он с ней тоже. Короче – находились они в глубочайшей ссоре, чем всех вокруг первое время очень удивляли. И даже на выпускном не помирились, хотя имели все шансы больше никогда не увидеться: Невеста переезжала с родителями в Ленинград. Там же собиралась поступать на филологический.

Собственно, Жених не знал, что она уезжает, потому не задумывался о перемирии. А Невеста, как водится, не знала, что Жених не знает, и из-за отсутствия у него инициативы, обижалась еще больше.

Разъехались. Она – в другой город, он – в другой район, потому как твердо решил жить в общежитии. Вот тут и прихватило. На одном дыхании написал письмо: то ли извинение, то ли крик отчаяния. Первые робкие признания (до этого ведь они просто друзьями были, несмотря на мнение одноклассников), первые попытки объяснить, что она для него значит. И ужас, ужас от этой разлуки, которая может затянуться навечно. Опустил письмо в ящик, попытался занять себя чем-то осмысленным… А на следующий день – представьте только – ровно на следующий день получил письмо от Невесты, примерно такого же содержания. Выходит, они одновременно писали друг другу, одновременно опускали их в ящик, и, может даже, одновременно уснули тогда, млея от милых воспоминаний и мысленно желая друг другу спокойной ночи.

Два письма туда-обратно, волны счастья, мысли о будущем, опережающие письма… Доучиться. Окончить хотя бы первый курс, а потом она сможет перевестись в Москву. Ну, или он в Ленинград, раз ей так уж приглянулась институтская группа. А потом:

– Здравствуйте, извините, у вас заварки не найдется, наша кончилась…

У девочки Кати был огромные черные глаза и потрясающая целеустремленность. Они переехали недавно, и кто-то должен был знакомить второкурсницу с районом и окрестностями. Родители Жениха и Кати как-то очень быстро подружились, и активно поощряли сближение детей. А тут еще, как назло, общежитие пришлось оставить –слишком многие должны были в нем поселиться, человеку с московской пропиской попросту стыдно было претендовать на место… Катя, конечно, не Невеста, но товарищ хороший. И потом, ей действитеьно тоскливо в новом районе. А из Ленинграда отчего-то давно не было писем. Надо бы осведомиться, в чем дело, да успеется… А потом было уже стыдно осведомляться – после кино, куда ходили цивильно всей толпой, возвращаться все равно нужно было вдвоем, жили ведь на одной лестничной площадке, и Катя там так посмотрела, что не поцеловать ее было бы просто оскорблением. А раз уже поцеловал – какие тут письма Невесте. Пропащий человек. Предатель. Бабник… Какое-то время ему даже льстило, что он такой отрицательный тип.

Встретились жених с невестой спустя шесть лет. Нечаянно, в Москве, на литературном конвенте, который тогда назывался довольно придурошно: «Вечера научной фантастики». Мероприятия проходили в основном днем, кроме фантастики затрагивалась еще масса тем, но на названии это никак не отразилась. Жених с Невестой глянули друг на друга с удивлением. Оба изменившиеся, и вместе с тем, все такие же – родные друг другу до невозможности, улыбчивые, смешные… Оба уже уверенные в себе и выбравшие путь, оба чуточку просветленные и повзрослевшие. Оба – с животами. Он – от положенной статусом аспиранта солидности. Она – потому что ждала ребенка. Говорить, в общем-то, было не о чем. Все и так казалось яснее некуда.

– Кто он? – поинтересовался Жених, когда на пару минут удалось остаться с глазу на глаз. – Надеюсь, это ничего, что я вот так спрашиваю…

– Очень хороший человек. Историк. Старше нас на пять лет, и, в то же время, на целый мир. Никогда раньше не встречала такой цельной, увлеченной натуры.

– А моя Катя недавно первое место заняла по шашкам в городском непрофессиональном турнире! – невесть почему обиженно выпалил в ответ Жених.

О чем было говорить? Все действительно яснее некуда. Отчего-то остался осадок. Обоим казалось, что они могут изрядно навредить друг другу своим общением. Ни сказав ни слова, объяснившись на каком-то совсем ментальном уровне, решили не рисковать, то есть – не видеться. На конвенты Невеста долго не ездила, а потом намеренно старалась не ехать туда, где будут московские писатели… Жених так же настороженно относился к Ленинграду.

– Мы лишили сами себя доброй трети ярких ощущений, встреч и необходимых в работе навыков таким идиотским поведением. Но, что поделаешь, оба овны, оба – упрямые.

Встретились снова всего три года назад. Катя, всегда точно знавшая свою цель, уже десять лет, как проживала в эмиграции. Дочь была правильно выдана замуж, и Катерина ощущала себя победительницей. Дядя Миша ехать не захотел. Впрочем, отношения в семье к тому времени стали настолько равнодушными, что это никого не останавливало. С историком своим Невеста давным-давно разошлась.

– У него в жизни одна страсть – история. Конкурировать глупо, а жить так – не интересно. Не люблю быть в тягость.

В общем, встретившись уже даже не сорокалетними, они обратились немедля, помолодели на сто лет каждый. Держались за руки, целовались под фонарями, разгуливали ночи напролет по городу и громко довольно таки напевали известное: «Нам негде укрыться от нашей капризной любви, Москва…» Но и спорили, разумеется, и ворчали друг на друга и препирались, вот как сейчас, собственно. Что поделаешь, оба овны, оба – упрямые…

– Слушайте, – мысль давно уже назрела, но мне не хотелось перебивать рассказчиков. – Ну ее, эту кофейню, раз по ней такие разногласия. Айда ко мне! И кофе, что надо, и тара вместительная, и ехать далеко не надо…

– Отличное предложение! – радуются мои новоявленные помощники и старенькая ярко-желтая жулька поворачивает на ближайшем перекрестке, закапываясь носом в лабиринт моего района.

* * *

– Который ваш? – дядя Миша – рационалист, он не просто идет в гости, он пытается запоминать дорогу, чтобы без труда прийти сюда еще раз. Окинув строгим взглядом ряд звонков, он выясняет, в какой звонить.

– Ой… – откровенно теряюсь. – Или этот, или тот… Скорее, вообще вот этот. Никогда не звонила себе в дверь. А те, кто приходят, звонят с площадки мне на сотовый.

– Переймем разумные традиции.

Мы с дядей Мишей обмениваемся номерами. Я считаю необходимым объясниться про звонки.

– У нас просто совсем недавно поставили эту дверь. Раньше с лестничной площадки беспрепятственно можно было попасть в коридор и получить доступ к дверям. А теперь, вот, баррикадируемся…

– «Мы построили столько стен от врагов, / что сами уже взаперти», – цитирует Людмила, чем приводит меня в неописуемый восторг. Выходит, я не одна такая, везде советский андеграунд слышащая. Впрочем, для нее Макаревич, скорее, бард, потомок Окуджавы. А для меня – рок, коллега Гребенщикова. Забавно, Макаревич один, а наших о нем представлений не счесть…

– Главное, чтоб он не был для вас «отличным кулинаром», как для некоторых современных телезрителей, – комментирует мои измышления дядя Миша. – А то ведь невесть что творится в мире нынешних потребителей. Макаревча знают исключительно как повара. Лоза в большущем концерте – я сам видел и был глубоко шокирован – выступает на разогреве у пустышки Буйнова… Когда я произношу у сестры имя «Вероника Долина», они с племяшкой участливо поправляют меня: «Она Лариса, дядь Миш, ты все опять напутал»… А звонок я бы советовал вам подписать. Как в старые добрые времена, повесить табличку с вензелями. Сафо – литератор. Или без титулов просто «Сафо рада вам»…

– Главное, чтоб не вышло, как у меня в коммуналке, – смеется Люда. – Я одно время снимала в Москве комнату. И все там было хорошо, да вот только соседи попались с редким чувством юмора. Я без сарказма говорю. Это действительно был – да и остается, наверное, – единственный их серьезный недостаток. Но зато какой! Решила это я подписать звонок. А то ж мои друзья люди простые, как соберутся компанией, так сразу «Айда, к Людке!» И давай по ошибке не в те звонки звонить. Причем, время обычно далеко не детское. Я над звонком приклеила честную надпись «Мой!» Ну, и всем сразу все ясно стало. Целых два вечера все безошибочно нужную кнопку вычисляли. Но, вот беда, соседям эта идея страшно понравилась, и они ее скопировали. Буквально. Причем две семьи сразу. И вот уже три звонка с надписью «Мой!», и нет спасения от путаницы и суматохи. Зато смеху сколько было. «Ах, Людмила, вы так здорово придумали! Нам понравилось и мы решили повторить. Ведь правда здорово?» – подмигивала соседка мадам Груша. По возрасту она меня в полтора раза была меньше, а по размеру – больше. Они с мужем и сыном прибыли из Одессы и всегда являются главными зачинщиками всех мероприятий коммуналки. Вообще жильцы очень благодарны судьбе за явление семейства мадам Груши. Они как-то лихо все организовали. Праздники все совместными сделали, поздравлять друг друга с днями рождения приучили. И стала эта коммуналка жить весело и сплоченно, чего отродясь в коммунальных квартирах не бывало. Особенно одиноким старичкам, коих две штуки в квартире наблюдалось, помогли Грушины устремления. Молодец баба была. Жаль, что скончалась. Говорят, она в Москву приехала, уже зная, что неизлечимо больна и скоро умрет. И ведь ни малейшего виду не подавала… Кстати, когда я из той комнаты выезжала, те три звонка так и остались подписаны «мой!». А гости все и так привыкли, куда звонить…

Это все, под хохоток, под сигаретку, говорилось уже на кухне. Слушаю с интересом и, в то же время, стараюсь урвать минуточку, чтоб удрать к компьютеру. Очень ведь интересно, что там Артур мне оставил.

«Вчера было не до того, сегодня – некогда. Оставляю диск и письменные комментарии. Так даже лучше, меньше эмоционального давления. Сама думай, сама решай, кому верить. Это отрывок из интервью с Мариною. Вообще, конечно, была полная запись, но я должен был уничтожить улики и начал стирать. Спохватился лишь в конце. Нечто внутреннее подсказало, что запись может еще пригодиться для внешних войн. Помнишь тот вариант интервью, который показывала тебе Лиличка? Ну, о котором ты писала в книге. Тот, где загадочная Черубина в прямом эфире сбрасывает маску и нечаянно сильно царапает ею лицо. То, что ты видела, было подделкой. Посмотри, как все было на самом деле… Как видишь, твои работодатели тебе врут».

Запускаю с диска кусок видео. Совсем не большой отрывок, огрызок записи. Смотрю, пересматриваю, пытаюсь понять… В студии уродливый, сгорбленный, но очень довольный ведущий. Рядом с ним – дама в полухэллоуинской маске, кокошнике и полупрозрачном платье. Звезда Черубина, знаменитая певица, солистка проекта «Русская красавица» в своем обычном виде, который мелькал год назад по всем телеканалам.

– …после десятиминутного перерыва в нашей программе, несравненная Черубина, внимание, снимет маску! Не отходите от наших экранов… – завлекает, как и положено, ведущий…

– Зачем же так долго мучить публику? Вот! – резким движением Черубина с Марининым голосом сбрасывает маску. Та явно не хочет слазить, цепляется каким-то шипом в щеку обладательницы. Кровь мгновенно заливает лицо. Но я успела увидеть! Прокручиваю этот план еще несколько раз. Я успела увидеть, это – Маринино лицо! Лицо Марины Бесфамильной!!! Как же так? Ведь под маской на том эфире пряталась уже Рина… Ведь я самолично смотрела повтор этой передачи по телевизору… Ведь Лиличка специально для меня доставала эфирную кассету… Ведь Рина же сама рассказывала, что Бесфамильная попросила подменить ее, и что… Выходит, все, что я писала в книге, действительно ложь?

Понимаю, что самой мне не разобраться. Я запуталась. Совсем-совсем уже запуталась во всех этих событиях. Артур в советники не годится, он – явно заинтересованное лицо. Правда, понятия пока не имею, в чем там его интересы… Для меня вся эта история слишком пронизана интригами, я в такое играть не умею…

– Скажите, вы разбираетесь в интригах? – вероятно, у меня был такой вид, что обшутить мой столь странный вопрос не поворачивались языки. Я приняла решение довериться тем, кто относится к ситуации непредвзято. В конце концов, мне симпатичны эти люди. Отчего бы не поделиться с ними окружающими маразмами. – Вы умеете распутывать змеиный клубок? В общем, мне нужна ваша помощь…

И я потащила гостей к компьютеру, рассказывая попутно, как писала книгу. Как хотела показать людям, какой была Черубина-Марина на самом деле, и как их – людей – безразличие и неразборчивость, довели ее сначала до желания бросить свое детище «Русскую красавицу», а потом и до твердого решения покинуть этот бесчувственный мир. Рассказала, как поняла в один прекрасный момент, что довольна книгой. Призналась, что страшно не хочу писать продолжение – нечего там писать, все, что могла, сказала уже. Объяснила, откуда брала факты – от Лилички. Та, не жалея времени и сил, доставала кассеты с интервью, газеты, записи с концертов. Устраивала мне необходимые встречи. Даже с Риной, которая сейчас вообще в тюрьме. Даже с балетмейстером «Русской красавицы», который был в Москве проездом, всего два часа. Рина рассказала историю группы, балетмейстер – о характере Марины и ее поведении на репетициях. А также о том, как по решению Бесфамильной, был сделан подлог: Рину переодели в Черубину. Балетмейстер жаловался, что весь замысел, вся композиция выступлений рушилась от введения нового, ничего не умеющего, и вульгарного, к тому же, человека. «Но публика этого не заметила!» – вздыхал старик. – «Это очень подкосило настоящую Черубину. Видно было невооруженным глазом, что Черубина в полной подавленности»…

– Я отследила все интервью, перекопала все предоставленые мне факты. Да и сама Лилия много рассказывала интересного – она ведь все это время работала с Мариной, поддерживала ее идеи, убеждала Геннадия их профинансировать… И вот, когда книга вышла, оказалась успешной и нужной людям… Когда меня обязали писать это долбанное продолжение… Именно сейчас появляется тип, по имени Артур, который изначально работал в Черубиновской команде, и говорит мне, что все написанное – вранье. Ладно бы только говорил, но он ведь и доказательства насылает… Об остальных его странностях надо бы умолчать, но я скажу. Он уверяет, что мне грозит опасность тут. Хочет меня спасти… Пока спасает лишь от ночного одиночества. Сорри за интимные подробности, но это тоже может быть важно. А я была пьяная и хотела нежности. А он пришел и воспользовался. Точнее он пришел, и я воспользовалась… А может, между нами была внезапная вспышка чувств, о чем сейчас могу лишь догадываться, потому как помню довольно смутно… Но суть в том, что он, вроде, на моей стороне. И желает, вроде, всего хорошего. И вот оставил кусочек записи. И, кстати, я разговор Геннадия и Лилички нечаянно подслушала – они что-то там такое, про испорченный Мариной прямой эфир говорили. Точно-точно… И я теперь сильно запутана, немного напугана, но, больше всего, возмущена несправедливостью! Как они могли так беспардонно мне врать. Я ведь не для себя, а для памяти умершей подруги писала… А может, Артур нарочно все это подстраивает. Все они друг друга стоят. Как отличить, кто не врет?

Как ни странно, и Людмила и дядя Миша слушали очень серьезно, вполне улавливая смысл в выпаливаемых мною бессвязностях. Кажется, им было интересно. Кажется, я не ошиблась с выбором союзников.

Объективный взгляд

Понимаете ли вы, смешная разбитная дамочка в длинном джинсовом сарафане и вы, утонченный джентльмен с подвижным носом и повадками благородного породистого крыса, во что вмешиваетесь, благосклонно относясь к просьбам нашей глупой Сафо?. Впрочем, вы и не должны понимать, вы во все нюансы пока не посвященные, вам и не положено опасаться и прятаться. А вот ты, Сафо, что делаешь? Можно ли? Неповинных людей в свои интриги втягиваешь. Нехороша эта провокация. И ведь ладно бы, избитой дилеммой: или благополучие или борьба на стороне справедливости. К такой постановке вопроса все давно привыкшие и поступают согласно давно обдуманным своим внутренним технологиям. Тут уже, другое, более сложное, более мерзкое. Ты, Сафо, ставишь людей перед выбором между непорядочностью и непорядочностью. Не помочь тебе – значит, не проявить должного сострадания к ближнему и не стать на сторону обижаемого праведника. Помочь – изменить работодателю, который, нанимая, рассчитывал на твою преданность.

Нехорошо, Сафо, своими проблемами других прессинговать…

– Я знаю, конечно, что своими проблемами других прессинговать негоже… – бормочу нечто несуразное, откуда-то из подсознания вылавлимое. – Если вы не захотите в это все вмешиваться – я пойму, и ничуть не обижусь. Просто я сейчас в таком состоянии, что совершенно запуталась и ищу помощи, как последнее слабое существо. Понимаю, что вам не положено по статусу идти против Геннадия с Лиличкой…

– «Я баба слабая,/ Сама не слажу./ Уж лучше – сразу»… – цитирует Вознесенского Людмила, а сама на Михаила смотрит так многозначительно и вопрошающе. Похоже, несмотря на вечные их перебранки, серьезные решения всегда остаются у этой пары за ним. Матриархат, как маскировка для истинного строя – для патриархата. Забавное построение, обычно бывает наоборот… «Хай Он диктует, только хай он диктует так, как мне нужно!» – заведено в большинстве устоявшихся семей, где женщина довольно активна. У моих же ребят явно по-другому, и от этого они мне еще больше нравятся…

– Похоже, запись делалась не для эфира, а на будущее – констатирует дядя Миша, продолжая снова и снова прокручивать запись. Людмилины цитаты и мои реверансы он оставляет без внимания. – Голос обрабатывать потом собирались. Как увидели неприятности, камеру выключили. Так это вашей Марины голос или той, что чужая?

– Моей. Бесфамильной. Точно-точно. – снова лепечу, хотя пора бы все понять и расслабиться.

– Видите ли, Сафо, – Людмила решает объяснить мне все открытым текстом. – Мы ведь не обычные наемники. Мы – вольнодумцы. Работаем не столько ради платы – хотя и ради нее тоже, сколько для интересу. Ваша история весьма интересна. Глупо было бы отстраниться и действовать строго в рамках своих обязанностей. И потом, вы мне симпатичны. А наша общая начальница – нет. Мы – люди советской закалки, а, значит, пойти против начальства (ну, против именно такого) почитаем за подвиг, а не за предательство…

– Склонен верить подлинности этой записи, – перебивает Михаил, снова переключая нас на картинку монитора. Он явно не хочет пафосных клятв и заверений во взаимопомощи. Людмила понимает это и моментально замолкает, обращаясь вся в слух и внимание. – Голос подделать очень сложно. Выходит, наши работодатели нас всех обманывают. Интересно… Но и мы не лыком шиты. Правда, Людочка?

И это его «наши», «нас всех», «мы» наполняет меня вдруг такой уверенностью и энтузиазмом, что хохочу весело, и сентиментально расцеловываю присутствующих. Кажется, у меня действительно теперь будут настоящие помощники.

* * *

Все в представлении профессора было так просто, что мне хотелось выть. В организме не хватает каких-то веществ. Попейте витаминчиков, не бойтесь, будет здорово… Я представлялась ему набором молекул, поведение которых определенными веществами может строго регулироваться. После этого визита возненавидела не только Лиличкины методы и всех ее «помощников», но и медицину в целом. Самое похабное – честно съела пару таблеток, и вот на тебе, настроение и впрямь повысилось. Апатия отпустила, проснулась жажда деятельности. Хорошо, что есть теперь куда использовать эту жажду – хорошо, что мы с Людмилой и дядей Мишею сговорились и действуем. А выть хочется от того, что организм так легко поддается посторонним вмешательствам. Ведь душа у меня болела! Душа, а не какие-нибудь там всеми исследованные органы. Болела так, что я делать ничего не могла. В потолок молча пялилась и ни одной связной мысли выдать не могла. Это, конечно, после того решающего визита к Лиличке: