Текст книги "Русская красавица. Анатомия текста"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

– А-а-а-а! – полуобиженно, полувосхищенно кричала я.

А Марина ничего не кричала. Сжав зубы, упрямо выставив лоб вперед, она сосредоточенно сопела и тянула меня вверх.

Помню, подумалось еще тогда, что ведь Новый год-то мы уже начали отмечать. А его, как отметишь, так и проведешь… Неужто теперь обе целый год будем наперекор всему идти? «Идти против течения и…» – на этой мысли я поднажала, убедилась, что расстояние до верхней площадки потихонечку уменьшается и окончила мысль торжественно: «Будем идти против течения и все равно побеждать!»

Вот странно, первая часть этого моего предсказания сбылась в точности. И у меня, и у Марины год выдался страшно скандальный: обе ушли из редакции, обе наменяли массу всего в личной жизни… А вот победами как-то пока и не пахло. Я мечусь, как собака на сене, между двумя людьми, а точнее – между их мирами. А Марина так вон вообще умерла. Впрочем, может в ее случае, это-то как раз победой и является. Может, за это она и боролась. Право уйти – его ведь тоже нелегко отвоевать.

И, кстати, про победы: есть одна совершенно однозначная. Сборник ведь наш, ну тот, что со стихами и новеллами, тот, что «Нараспашку» называется, скоро выйдет. Сколько мы его по издательствам пристроить пытались! Сколько выслушивали од о неинтересности поэзии для современного читателя! Я, признаться, даже не надеялась уже. А Маринка продолжала его продвигать до последнего. И вот ведь, продвинула. Выходит «Нараспашку», причем с большою помпою, подтверждая тем самым, что у нас лучший автор – мертвый автор. Правду поет «Чайф»: /Сегодня умрешь/ Завтра скажут – поэт/.

А вскоре после той нашей Новогодней ночи появилась у Марины чудная новеллка о безнадежно влюбленном мальчике. Он влюблен в ту, о которой ничего не знает. Только голос. Голос, объявляющий в метро станции. Парень не знает, что дикторша давно умерла, не знает, что жизнь она прожила редкой дрянью и склочницей. Ему – сумасшедшему романтику – кажется, что человек с таким чудным голосом должен быть воплощением всех земных достоинств. Новелла получилась восхитительная, и наш журнал ее, конечно же, не напечатал. Вредактор – наш глав.редактор, от своего вечного ворчания и нашего злословия получивший достойное прозвище – обозвал новеллу «вздор шизофренички» и попросил Марину впредь не страдать экспериментами, писать только вещи проверенные и полезные журналу. Марина, страшно гордая такой лестной характеристикой новеллы, так ее и назвала. И «Вздор шизофренички» с трогательной надписью «спасибо Новому году и Сонечке» является теперь одной из заглавных вещей сборника.

А я, как вспоминаю эту новеллу, так сразу перед глазами встает картина того нашего странного шествия. Гулко отскакивающие от кафеля звуки, полупустая станция метро, почти безлюдный эскалатор и две полоумные мы – упрямые, возбужденные, побеждающие…

Жека тогда, кстати, опоздал еще пуще нашего. Пришел, пошатываясь, через пять минут после нашего появления, и принялся выкручиваться: «Я знал», – говорит, – «Что Марина, как ни крути, минут на сорок опоздает!» Одно слово – Свинтус. Не зря Марина всю жизнь так его величала и иногда – если правду мне рассказывала, конечно, – даже всерьез забывала его настоящее имя.

Натуральный Свинтус! Пока ждали его, промерзли насквозь. Стучали зубами и притопывали, как пингвины или северные танцовщицы. М-да, холодно было…

Холодно было, прямо, как сейчас. Только сейчас и на душе так же. И тут я, как Марина – снова оно меня дергает… Мысли о потере своей непохожести вдруг ложатся на душу какой-то неоправданно тяжкой темной тучею. И слова старухи вдруг – стайками, звучками, тамтамами – лезут в уши из памяти.

– Нет! – сама себе приказываю, срываюсь с места. Из глубины темного вагона вдруг повеяло жутью. Бросаю взгляд на часы. И как я сидела тут так долго одна и спокойная? Прочь! Бегу обратно в людные места, к нормальной жизни, в тепло и человеческие запахи – пусть противные, но зато привычные и не пугающие.

– Куда! – не одна я такая ненормальная: всю дорогу возле двери, в отблесках поступающего из тамбура света, сидел еще один человек, абсолютно мной незамеченный.

Куртка до колен с застегнутой до самого горла молнией, лицо изрешечено глубокими, но совсем не старческими морщинами. Стрижка короткая, ежиком, хватка крепкая, будто рука из тяжелого металла вылита. Вцепился в локоть, разворачивает, в лицо заглядывает. Сам сидит, привстать даже не пытается…

– Не спеши, красавица, – водянистые светлые глаза блестят, губы ухмыляются, подмигивая позолотой вставного зуба. – Хорошо сидела так, тихо, приветливо… – последнее выдыхает болезненным шепотом.

Только этого еще не хватало мне! Крик застрял где-то в горле, остановленный судорожным вздохом. Оно и к лучшему – тут кричи, не кричи, только разозлю придурка этого… Отчаянно ищу силы включить мозги.

– Давай-ка мы с тобой, детка, познакомимся, – шепчет и дышит снизу вверх мне в лицо каким-то лекарственным запахом.

«Наглотался, что ль, чего? Наркоман, что ли?» – эта мысль отчего-то помогает мне собраться и ощутить собственное превосходство.

– А мы с тобой знакомы давно, – шепчу в ответ, и без всякого принуждения усаживаюсь к нему на колени. Лицом к лицу. – Не помнишь меня что ли? Это же я, я, родненький!

Ожидаемый шок его вовсе не отпугнул. Скорее раззадорил.

– Правда? – одной рукой обхватил за талию, вцепился в обтянутое джинсами бедро, другой – ищет грудь под курткою. Нашел! Отстраняюсь, всем телом вздрагивая.

– Сидеть! Не поняла, что ль? – грубо рычит, усилив хватку.

А вот взять сейчас, плюнуть на все возможные последствия, отдаться этому уроду мускулистому, расслабиться… Что значит «как»? Что значит «зачем»? Да чтоб оправдать ваше мнение обо мне, госпожа Бесфамильная! Вы ведь именно потаскушкой меня видеть изволили! Похотливой, беспринципной, но забавной шлюшечкой!!! Ну, так смотрите!

– Нет, милый, это ты не понял, наверное… – улыбаюсь вполне однозначно, мягко развожу его руки в стороны, погасив возникшее вдруг сопротивление многообещающим шепотком в самое ухо. Зубами хватаюсь за собачку змейки, медленно расстегиваю куртку… Под ней все раскурочено – ширинка разорвана, рубаха распахнута. Мужик – явно больной и глубоко озабоченный. Волосатое пузо покрыто засохшей белой корочкой… Лохмотья семейных трусов сбились куда-то на бок… Играю заинтересованность, а в голове отчаянно пульсирует: «Пора – не пора? Пора – не пора?»

Осторожно привстаю, якобы, чтоб присесть на корточки, еще раз проверяю, далеко ли сейчас опасные руки, вскакиваю. Бегу, бегу, бегу! Вагон пролетая на одном дыхании, не зная, ни что творится впереди, ни что сзади. Распахиваю дверь… Слава богу! Там люди. Спасительные люди с милыми, посиневшими губами… Замираю, не до конца еще веря. Вместе со всеми падаю на стену, от резкого торможения электрички. Сквозь разбитое стекло окна вижу уже родного своего Павлушеньку. Едва дожидаюсь остановки, прыгаю, ныряю ему под пальто за пазуху и плачу, плачу, рыдаю без объяснений, содрогаясь от смеси отвращения к самой себе с животным страхом и слабостью…

В дальних рядах перрона вдруг воцаряется шумиха и паника. «Милиция!» – истошно кричит кто-то, будто увидел привидение. «Держи его!» – запально орут мужские голоса. И вот моего недавнего врага уже ведут с заведенными за спину руками к зданию станции. Он не сопротивляется, в ярком свете фонарей выглядит дряхлее и еще противнее. Идет, в распахнутой куртке, с вываленными наружу лоскутами рубашки и трусов. Безумно шарит слезящимися глазами по перрону, мычит что-то невнятное.

– Пьяный или сумасшедший, – Павлуша отворачивается, передергиваясь. – Всякое в жизни бывает, – вздыхает сочувственно. – Бедный мужик! – прижимает меня к себе со снисходительной нежностью. Типа, подбадривает: – Людям вон как плохо бывает, а ты ревешь чуть что… Болезненная нервность, Сонечка, она кроме шарма, прибавляет еще шансы на помешательство. Не забывай о примере Марины…

Ну что тут можно сказать? Лезу в Павлушин карман за сигаретами, понимаю, что никогда не расскажу Павлуше о случившемся, заставляю себя не думать о том, как хорошо было бы поплакаться Бореньке, как он сразу понял бы ситуацию, и утешил бы меня, сказал бы, что поступила правильно…

– Снова куришь? Кто опять надоумил? – каждый раз, когда я притрагиваюсь к сигарете, Павлуша задает мне сей дурацкий вопрос. То есть задает он его очень-очень часто…

Ну не склероз же у него, честное слово, не забывает же он всякий раз, что я – агрессивно и активно курящая женщина! И даже высказывания живых классиков я ему цитировала на этот счет: «Скорее брошу тебя, чем сигареты!» – смеялась, вызывающе. И все это он знает, но считает ничего не значащими шутками. Ну, как так жить? С маниакальным упорством ведет себя так, будто удивляется моим вредным привычкам. У Павлуши поразительное свойство – он безгранично верит в мою стопроцентную хорошесть. Прямо не я, а смесь всех нравящихся Павлуше достоинств: и «женская скромность» (это название отчего-то числится у него первым среди необходимых девушке плюсов, а у меня вызывает зубную боль, и приступ тошноты), и тягу к прекрасному, и порядочность и серьезность в планировании будущего… Все плохое во мне, по его мнению – результат дурного влияния окружающих (ведь я на его взгляд еще и очень покладистая и податливая), все хорошее – от природы, которая нарочно постаралась, чтобы у Павлуши была самая «замечательная и уютная девушка в мире».

Никогда не думала, что со временем такое отношение станет мне в тягость, начнем слишком обязывать и раздражать. Разве любовь может раздражать? А такое идеализирование – это, конечно же, любовь… И значит, я должна, просто обязана немедленно распахнуть душу, вывалить оттуда все гадкое и оставить ее светлой и чистой. Для Павлуши и нашего будущего ребенка!

– Уже почти бросаю, – подлизываюсь, невинно улыбаясь. – Видишь, даже в поездку сигареты не взяла… Я молодец?

На самом деле я забыла сигареты у Бореньки, отчего страшно страдала всю дорогу, и мрачно напевала – то актуальное Земфирино /если бы можно в сердце поглубже спрятать портреты, / я на память оставлю свои сигареты/, то менее похожее на нашу реальную ситуацию, но очень стильное Чижовское: /ты ушла рано утром, чуть позже шести/. Только вместо /на пачке эЛэМа, нацарапав «прости»/ я скороговоркой произносила: «на пачке Мальборо Лайтс ничего так и не нацарапав», отчего хороший блюз становился похожим на гнусный рэп, и Боренька демонстративно морщился, а я зачем-то заплетала ему в две косички бороду. Скорее, чтобы лишний раз прикоснуться, чем от внимания именно к бороде. Ах, Боренька…

– Ты – умничка! – Павлуша обожающим взглядом отвлекает от неправильных мыслей и предлагает опереться на свой локоть. Как и положено степенной правильной паре, мы неспешным шагом покидаем платформу.

А ведь Павлик даже не спросил, отчего я плакала!

– Ну, кто вас, женщин, разберет, – смущается он от моего упрека. – Я так привык, что все вы часто плачете. Ну, вот решил, что теперь и ты начала. Мало ли… Может, у тебя просто настроение такое было. Или там случилась мелочь какая… Если б что серьезное было, ты бы мне рассказала. Потому и не стал спрашивать.

И ничего не попишешь! Все правильно, все доброжелательно, все с теплотой! И отчего ж я стала такая гадкая, что мне от такой теплоты только душно делается?

Мимо проводят моего недавнего обидчика (непонятно теперь, кстати, кто кого обидел, может мне его теперь «пострадавшим» надо мысленно величать). На этот раз мой маньяк идёт, не озираясь, достаточно целеустремленно, весь застегнутый и в сопровождении милиционера.

От воспоминаний о пережитом унижении (… а что, что мне было тогда делать? Драться с ним, что ли? Так ведь только хуже бы тогда все закончилось…а так его может еще не посадят, а лечиться отправят…правда ведь? ) мне опять хочется выть. Я сдерживаюсь, ради спокойствия Павлика.

Маньяк вдруг остановливается под фонарем, показывает на автобус, пыхтящий вдали, благодарно пожимает руку милиционеру и… бежит к остановке. Милиционер спокойно кивает вслед.

Как? Куда? Да ведь он же?!

Обалдев, я наблюдаю, как в этот же автобус садится парочка говорливых молоденьких девочек. Грустная женщина, лет сорока, мечтательно грызет дужку очков, стоя в очереди к билетерше… Маньяк галантно подает ей руку возле подножки автобуса. Они отъезжают…

Автобус трогается, а я, повинуясь совершенно глупому, необъяснимому порыву, неотрывно смотрю ему вслед. Потом вдруг высовываю язык, корчу рожу, кричу какие-то дурацки, детские ругательства и резко отворачиваюсь. А как еще себя выразить? Павлуша в недоумении глядит на меня, одергивает… Стараясь не разреветься снова, смотрю ему в глаза, а потом, невесть зачем, снова скривила рожу, и показала язык, на этот раз уже Павлику.

* * *

– М-да… Мне нравится, нравится твой язык. – одобряюще говорит Павлуша, когда мы выходим из административного корпуса.

Только что я полчаса солидно вещала официальной тетечке – вся в белом, словно врач, а не воспитатель – о наших благих намерениях. Врала, что документы уже подали – мы собирались сделать это сегодня во второй половине дня. Обещала, что через две недели распишемся. Несколько раз подробно описывала все, и что жильем обеспечены и что работаем с большой охотою, и что нарушения мои, детей иметь не позволяющие, были вовсе не венерические, и не от разгульного образа жизни… Вот все написано в справочках. Был рак, была операция. Она опередила метастазы и никакого риска осиротеть для будущего приемного ребенка не имеется. Работать буду не беспрерывно – в строго отведенное для работы время. Так что я даже на обеденный перерыв забегать смогу. Потому и хотим не совсем младенчика, а ребеночка лет четырех, чтобы не нуждался в беспрерывном уходе, а мог иногда посидеть с нянею. Лучше девочку. Почему? Да потому что я сама девочка и проще будет наладить взаимопонимание. Ребенок-мальчик – это для меня нечто загадочное, внутренне противоречивое. С одной стороны мальчик – ну, то есть сильный, надежный, принимающий решения, заботящийся, а с другой – ребенок, то есть все наоборот: слабый, нуждающийся в защите и принятии решений за него…

То есть последнего я, конечно, не говорила. Вдруг тетечка феминистка, еще возмутится относительно моего полного доверия мальчикам… Сказала просто – девочку как-то больше хочется. И тут же наступила Павлуше на ногу, что б он мою фразу повторять не начал, а то обвинят еще в будущем растлении. Наступила чувствительно, да и Павлик – мальчик грамотный, сообразил и давай рассказывать, что ему самому, дескать, все равно – мальчик ли, девочка ли – лишь бы наполнить смыслом жизнь нашу семейную…

В общем, с полным правом теперь можно было сказать, что мы сумели произвести благоприятное впечатление. Через час мы могли прийти посмотреть деточек, потом… Сердце замирает при мыслях, что будет потом… Нет, все эти попечительские советы, все оформления, это еще мозг принимает – это привычно противно и потому вполне осмысливаемо, в этом – отстреляемся. А вот другое… То, что дома появится новое существо… Настоящее, свое-свое, крошечное. Во всем нуждающиеся и ничего о мире еще не знающее. Доброе. Смеяться будет, как дети у нас во дворе. А еще будет по щеке меня гладить маленькою такою, кукольною совсем ладошкою. А потом, когда вырастет, станет другом на всю жизнь и смыслом, и поводом гордиться нашей семьей.

Я все равно гордиться буду. Даже если вырастет разгильдяйка, вроде меня. Тем более, если разгильдяйка вырастет. Главное, чтоб была счастливая, и радость несла окружающим. И еще – чтобы мне верила. Уж я оправдаю, уж я окажусь достойною матерью… И правильно, что мы расстались с Боренькой. Великим вещам должны приноситься великие жертвы. Все верно идет, все правильно…

– Спасибо тебе, Павлуша, – вырывается вдруг хриплое и пафосное. – Сама бы я на все это никогда не решилась. А с тобой – видишь, все возможно. Лихо ты меня организовал. Спасибо…

* * *

– У нас по вашему возрасту есть только пятеро детишек. Всех знаю лично, потому что пару раз была на занятиях в группе для малышей. Всех рекомендую.

Словно во сне, не слыша ни собственных шагов, ни своего дыхания, иду по коридору. Слева – Павлуша – теребит мою руку, что-то бормочет галантно-вежливое. Справа – та самая тетечка, доверие которой мы внушали все утро. Выкрашенные в салатный стены украшены альбомными листами с детскими рисунками. Проходим, не успевая рассмотреть, и краски сливаются у меня перед глазами в одну сплошную радугу с перепутанными цветами. Яркую, веселенькую… Невольно сравниваю. А что останется перед глазами, если быстро-быстро пробежаться по моему коридору? Деревянная мозаика? Нет. Пробежаться вообще не получится, мало места. Но это – не беда. А вот отсутствие ярких красок в доме – явное упущение. Детям полезно яркое. Детям с ним веселее.

– Сейчас ребята в живом уголке. У старших там занятие по природоведению, а малышня просто так ходит, рассматривает. Вот, – мы остановились возле широкого стекла, сквозь которое хорошо просматривались все, находящиеся в комнате. Дети – много, разные, некоторые по виду уже и первоклассники, другие – совсем крохотулечки – сидели на стульчиках и внимательно слушали пожилую воспитательницу, которая читала вслух какую-то сказку. Выражения лиц у них у всех были одинаково взрослые и настороженные. Чем-то жутким веяло от чтицы, казалось, она намеренно пугала детей страшными интонациями:

– А злодей ей и говорит…

– Ну, или не по природоведению, – несколько раздраженно поправилась тетечка. – Каждый воспитатель видит возможность удержать группу в тишине по своему… Самые маленькие, ну их сразу видно, – подходят под ваш запрос. Девочке три, мальчишкам двоим четыре, одному три с половиной…

– Так вот ты какая, – не в силах сдержаться, прошептала я. Павлуша сильно сжал мою руку, то ли поддерживая, то ли одергивая. Я смотрела долго-долго, не мигая, не шевелясь, до рези в глазах и дрожи в коленях. Девочка казалась очень серьезной. Большие, темные – почти черные, с чуть-чуть сближенными зрачками, – глазки настороженно глядели на воспитательницу. Челка пострижена ровно и с углами по краям. Ручки на коленках, спинка ровная, тонкие губки нервно причмокивают, будто хотят сказать что-то.

– Когда я только тебя увидела, сразу поняла – вон моя девочка. Такая лучистая, такая светлая и улыбчивая… – вспоминаю, что давно уже придумала эту фразу и прокручивала ее в голове, собираясь в будущем объясняться ею с приемной девочкой. Вспоминаю и чувствую, что, несмотря ни на что – ни на эту настороженность в глазах малышки, ни на общую напряженность – все равно буду рассказывать ей об улыбчивости и лучистости.

– Хотите войти? – тетечка явно спешит по своим делам, поэтому торопит события.

– Да, конечно, – Павлик уже заталкивает меня в комнату.

– Здравствуйте ребята.

Дети подскакивают, как выдрессированные, выпрямляются, тянут долгое: «Здра-аа-вствуууй-те-ее!»

– Можете садиться. Походите пока порассматривайте зверушек, а мы поговорим с воспитательницей…

Дети не шевелятся. Двое старших, кажется, что-то понимают, берутся за руки и организованно и осторожно направляются к клеткам. Останавливаются в нерешительности после пары шагов:

– Правда, можно? – спрашивают, наконец. – Можно подойти к птичкам?

– Ну конечно, можно! – с едва скрытым раздражением говорит тетечка.

– Ура-а-а! – дети оживают, подталкивают младших, бегут… – Вот бы почаще приходили смотреть, мы бы каждый день баську видели! – громко восклицает взрослая уже совсем девочка…

Я подхожу к своей малышке. Она смотрит исподлобья, ловит мою улыбку, стесняется, прячется за кадушку от большого дерева.

– Это Мариночка, – мягко опускается в ухо ровный, глухой голос той воспитательницы, что читала книгу. – Хорошая девочка. Немного пугливая. Она у нас почти с самого рождения. Подброшенная… Сведений о родителях не установилось. Даже фамилию не знаем. Зовем – Бесфамильная. Мариночка Бесфамильная…

Девочка выглядывает из-за кадушки, очень серьезно смотрит мне в глаза и хохочет взрослым, низким голосом. Попугаи в клетке, окруженной остальными детьми, принимаются зловеще каркать. Воспитательница вдруг вырастает до огромных размеров и кричит:

– Марина Бесфамильная! Марина Бесфамильная!

– А-а-а-а! – стараюсь перекричать всех их я, но голос застряет где-то в горле, обращаясь в рыдания…

* * *

Ничто не поможет!

Меня отпаивали водой и валерьянкой, откачивали всем педагогическим коллективом. Павлик тряс за плечи и просил успокоиться. Я захлебывалась слезами, оплакивая мечту о приемной дочери и кричала небу, что прекрасно поняла его знак.

Ничто не спасет меня!

Одержимость Мариной так глубоко проникла в мой мозг, что я уже не могу отличить реальность от вымысла. Павлик доказывает, что имя и фамилия девочки – лишь совпадения, а я никак не могу определиться, существует ли Павлик на самом деле или мерещится мне, как хохот черноглазой девочки, карканье попугаев и прочая дребедень…

Я безнадежно больна!

Насилу отбившись от настойчивых просьб вызвать врача, Павлик выволакивает меня на улицу и… устраивает безобразную сцену:

– Как ты могла?! В такой момент?! Не представляю, как теперь восстановить хорошее к нам отношение! Сонечка, не узнаю тебя. Подумаешь, да мы переименуем ее в любой момент, сейчас это разрешено. Возьми себя в руки, ты же будущая мать!

– Нет! – впервые в жизни я ору на него. Отрываюсь, будто на главного врага. Срываю в этом крике всю накопившуюся панику. – Ты не понял ничего, Павлик! Да ты и не должен был понять, это мое, личное… Я обманывала тебя, попросту использовала… И вот наказание. Мне показали, что нельзя так жить. Это – не мой путь, меня не пускают на него. Я не люблю тебя, Павлик. И никогда не любила. Просто хотела найти успокоение! – я вываливаю на его беззащитную голову всю ужасающую правду, и с каждым словом он вздрагивает и темнеет лицом. Я понимаю, что это финал наших встреч и оттого кричу еще сильнее. Пусть знает, какая я дрянь, пусть не рассчитывает, пусть не оставляет в сердце не малейшего сожаления обо мне… – И вовсе я не спокойная, вовсе не здравомыслящая… Ты боишься сумасшедших, да? Помнишь, ты говорил мне. А я и есть сумасшедшая. Едва сдерживалась тогда, чтоб не продемонстрировать… И самое главное – для меня, для тебя, небось, это ничего не значит– самое главное, что я не люблю тебя. И не полюблю никогда. Я вообще никого не люблю, вы все сволочи!

Знаю, что сейчас я ужасна. Опухшее красное лицо, искривленный криком рот, заплывшие мокрые глаза… Знаю, что навсегда останусь в его памяти ведьмообразным монстром. Знаю, но все предыдущие решения мигом перечеркнуты. Жизнь справедлива. Если уж бросать Бореньку, то и с Павликом тогда тем более завязывать. Спасаться самой, самой выкарабкиваться. Зачеркнуть все настоящее, сочтя прошлым и пытаться выстоять…

– И никогда, никогда больше не звони мне! – Павлик обижен. Нет, он не кричит, он шипит сквозь зубы, в приступе острой боли. Такой удар по самолюбию, как мои признания, навсегда заставит его возненавидеть меня. И это к лучшему. Не в нем мне спасение. А я ему – лишь для погибели… Жизнь справедливая штука. Она дала мне знак. Понято…

* * *

– Здравствуйте, пригласите господина Александрова, – я дошла уже до крайней стадии, и веду себя непростительно. Перерыв в Интернете ворох сайтов, я так и не нашла нужной информации. Только угрозы, только пессимистические прогнозы… Что ж, действую, как советуют. Покорно обращаюсь к специалисту. Самостоятельно, и не рыпаюсь…

– Он в отъезде! – нагло врет мне птица-секретарь.

Надо же, ведь узнала. После стольких лет, после стольких событий, а все равно помнит…

Вообще птица-секретарь милая, обязательная, преданная женщина, но меня не терпит. Переживает за босса, вероятно. Давным-давно, когда мы с Александровым еще были любовниками, она написала прошение об увольнении. В качестве аргумента вписала: «В связи с резким падением моральных устоев в клинике». Александров не подписал, пожурил ее, пообещал, что все наладится. А она расплакалась и стала жаловаться на то, как я ей отвратительна…

Впрочем, я и сама была бы себе отвратительна. Буквально за неделю до того моего давнего, памятного визита к Александрову, птица-секретарь и я сидели в его приемной, дожидаясь, когда мой муж договорится с ее боссом о вечерних планах. Александров – престижный, частный врач-стоматолог, что по тем временам было заоблачно круто и невероятно – очень дружил с Владленом. Поэтому мы периодически заезжали в стоматологический кабинет, чтоб забрать его хозяина поужинать или просто перекинуться парой ничего не значащих рассказов.

В тот день Владлену нужно было переговорить с Александровым наедине и это уединение неприятно затянулось. Я выпила уже три чашки кофе, пересмотрела все журналы. Суровая и строгая птица-секретарь – перечитала уже все порно-сцены заграничного дамского романа. По крайней мере, ее горящие глаза и напряженный до дрожания крыльев ноздрей нос свидетельствовали о том, что в книге происходит нечто притягательное и очень отвратительное… За полуподвальным окном стояла темень, и лишь изредка чьи-то фары отваживались рассекать ее.

– Похоже, мы просидим здесь до утра. – в который раз вздохнула я. – Может, все-таки позвоните, спросите, долго ли они еще там?

Ситуация откровенно бесила меня, как и все, происходившее со мной в то время.

– Говорю же, не положено, – почти со слезам на очках ответила секретарь. – Доктор сказал «не беспокоить», значит, нужно ждать, пока освободится. – на этот раз тон ее не был столь официальным, как раньше. Мы ведь с ней волею случая стали чем-то вроде друзей по несчастью… – Я тоже нервничаю, – призналась она. – Мой рабочий день уже два часа, как окончился. А уйти не могу, пока он лично не отпустит. Ох, ну как так можно! Другое дело – гос. служба…

Спустя еще время, она совсем разоткровенничалась.

– И как ему не совестно? Его же жена дома ждет – два раза уже звонила, просила поторапливаться, ей там где-то в голове не здоровится, а он – на два часа после рабочего дня задерживается!!! Такая милая женщина! И расспросит всегда, и улыбнется, и расскажет что-нибудь интересное. И ведь это благодаря ей я тут работаю. Он, когда секретаря искал, хотел взять девчонку одну. Да жена не позволила, направила на верный путь. «Что, – говорит, – в таком возрасте можно знать и уметь? Ты секретаря на работу ищешь или что?» Обзвонила она всех знакомых и ей меня порекомендовали. А он хотел – девчонку совсем, ну, как вы, наверное, возрастом… И вот теперь она дома ждет, просит пораньше прийти, а он… Такая милая женщина!

Я сочувственно покивала, поскрежетала зубами в адрес Леночки, дождалась и отправилась скандалить с ним в ближайший бар.

А спустя неделю мы уже окончательно расстались с Владленом. Вернее, я была им окончательно брошена и решила отомстить. И даже месть придумала вполне впечатляющую и соответствующую ситуации: я собралась соблазнить всех его приятелей, чтобы он на собственной шкуре прочувствовал, какого это – разочаровываться в дружбе. Мешало в осуществлении моей мести только одно – нет-нет, вовсе не моральные принципы, их я растеряла, едва окончательно поняла, что из себя представляет мой муж, – мешало другое. Все соблазненные должны были считать, что спят не с бывшей, а с ныне действующей женой Владлена. С бывшей – это же никакого предательства. «С бывшей» – совсем не несло той смысловой нагрузки, которую я готовила. А зная язык Владлена, я была почти уверена, что не пройдет и пары дней, как он всем расскажет о нашем окончательном разрыве. Еще и грязью польет, еще и обвинит в снобизме или в чем-то там еще соответствующем…

Александров стал первой и последней моей жертвой. Я пришла к нему на прием в коротенькой облегающей юбочке, забросила ногу на ногу, окинула томным взглядом и принялась нести какую-то чушь о тлетворном влиянии погоды на мои зубы. Он раскусил меня с двух-трех предложений. Снял очки, посмотрел без них – беззащитно и растеряно, положил ладони на мои руки, оборвав тем самым какую-то витиеватую фразу, и спросил:

– Зачем ты это делаешь, девочка?

Я криво усмехнулась и ответила правду. Он захохотал.

– У тебя действительно проблемы, но не с зубами, а с психикой, – почти с восхищением выдавил он из себя. И пригласил меня на ужин.

Месть не сложилась. Во-первых, еще днем я была рассекречена и призналась Александрову что я уже не действующая жена Владлена, а бывшая. Во-вторых – определить, кто кого соблазнил, оказалось довольно сложно. К сексу Александров относился удивительно серьезно, следил за техникой и изучал специальные восточные методики. С ним было интересно, и я не спешила обрывать связь. В целом, мы были рады друг другу и установившимся между нами теплым, не напрягающим и взаимовыгодным отношениям. Я лечилась от нанесенной Владленочкой травмы, повышала самооценку, познавала в себе женщину. Александров – наслаждался возможностью экспериментировать и новизной ощущений.

– Жена была бы потрясающей любовницей, если не состояла бы со мной в официальном браке, – ввиду открытости наших отношений, мы обсуждали подобные темы, и Александров ничуть не смущал меня такими заявлениями. – Запомни, Сафо, штамп в паспорте – страшное зло. Оно лишает партнеров всякой сексуальности друг для друга. Если я в постели веду себя через чур скованно – она чувствует себя несчастной и думает, что я ее не люблю. Если раскованно – психует и нервничает, едко интересуясь: «И где это ты всего этого набрался?». И это не характер конкретного человека, это – свойство всех жен. Штамп в паспорте невероятно меняет женщину, она думает, что имеет на тебя какие-то особые права, считает, что ты ей многое должен, и сразу же становится невыносимой. Может, то же самое происходит и с мужчиной, но я просто не замечаю в себе таких перемен… Скажи, ты чувствовала бы себя счастливой, если б вышла за меня замуж?

– Если б я была твоей женой, то убила бы тебя. – смеялась я. – Ты убежденный развратник, и, какой бы ни была жена, все равно ищешь любовниц. Ты из той породы мужчин, за которых нельзя замуж…

– Зато можно все остальное, – покладисто соглашался он и мы побыстрее оканчивали ужин, чтобы перебраться куда-нибудь в уединенное местечко.

В общем, милая, легкая идиллия. Портила картину лишь птица-секретарь, всерьез скрываться от которой мы сначала не собирались, а потом было уже поздно. Он всерьез считала меня предательницей. В ее глазах, я сначала пообсуждала несчастную и милую жену босса, а потом бесстыдно и намеренно стала наведываться к нему в постель и морочить голову.

Расставались мы с Александровым вполне по-дружески. На пару недель я уезжала из города, а когда вернулась, у Александрова уже была новая партнерша, о чем добрая птица-секретарь не забыла сообщить мне в первый же мой визит к ним в офис.