Текст книги "Русская красавица. Анатомия текста"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

В этом году, когда я пришла поговорить о работе, маман отреагировала хохотом.

– Я достаточно хорошо знаю тебя, София, чтобы заявить, что ты не сможешь себя систематизировать. В театрах ли твоих, в журналах ли, или где ты там еще перебивалась, можно было являться на фирму когда угодно, у меня же – дисциплина и строгая исполнительность. Не боишься, хочешь попробовать?

Я боялась, но это не влияло на намерения. Тем более, как раз выяснилось, что я – после работы в журнале отлично знающая весь рекламный мир города – могу принести агентству маман реальную пользу. До моего прихода в фирму рекламный бюджет тратился спонтанно, бестолково и расточительно. После – все то же самое, плюс с большими нервами, потому что ничуть не скупясь на эмоции, я высказывала маман все, что думаю, о ее планах, в надежде что хоть когда-то смогу переубедить ее.

– Ах, Александра Григорьевна, да с вами просто крышей поехать можно! Ну, зачем, объясните, зачем вам звезда на асфальте Арбата с именем? Да-да, я понимаю, не с именем – с названием агентства. Ну вот поверьте мне – это совершенно лишнее. Нет? Ну, хорошо, будем говорить откровенно, вот есть эта звезда, вот – я. Что-то из этого в вашей жизни лишнее. Выбирайте что!

Я несу эту чушь не от глупости, а от совершеннейшей безысходности. Впрочем, нет, я говорю достаточно честно:

– Поймите, если вы наняли меня, значит, вы мне доверяете. Если нет, то давайте расстанемся…

– Обычно я угрожаю неугодным мне работникам увольнением. – посмеивается маман, после чего кивком головы показывает на чайник, – С тобой – все наоборот. Чуть что, ты грозишься уволиться! Это бесчестно!

– Бесчестно то, что вы делаете! – я не намерена сдаваться. Нет, чайник я, разумеется, поставлю, и кофеек нам с ней налью, но это к делу отношения не имеет… – Вы обещали работу, а вместо этого – взяли меня на содержание!

– Обычно люди мечтают о таком повороте событий…

– Со мной – все наоборот!

Объективный взгляд

Два однотипных профиля нависли над столом. На одном чуть больше косметики, а некоторые места покрыты рябью морщинок. В целом он мягче, ухоженнеее, местами прикрывающие шею полудлинные осветленные локоны делают его женственнее – это маман. Второй профиль кажется резким – выпирающие скулы, скрещенные брови, торчащая вертикально вверх рыжая челка, глубокая впадина на подбородке – это Сонечка. Обе тонконосые, синеглазые и разгневанные. Смотрят исподлобья, нависнув над столом с разных сторон. Скрещивают взгляды, словно шпаги, меряются силами.

Они так похожи, что происходящее воспринимается, как хорошо отрепетированный спектакль.

– Давайте еще раз обговорим условия моей работы. Я беру на себя обяза…

– Перестань, – маман вдруг делается очень усталой. – Хватит, не могу слышать. Сплошная работа. Бизнес-бизнес… И даже от собственной дочери те же разговоры. Я ужасна, да? – маман вскидывает на меня покрасневшие вдруг глаза. – Деспотична и полна самодруства, так?!

Э-э-э, да у нее, похоже, что-то личное. Везде и всегда маман славилась своим хладнокровием. Что же это делается? Ее ставшие немного пухлыми в последнее время белые кисти рук немного дрожат. Понимаю, что нужно взять сейчас эту кисть ладонями, сжать по-дружески и с участием… Понимаю, но совершенно не представляю, как это сделать. Надо же! А ведь в сознательном возрасте я ни разу до нее не дотрагивалась. Уже даже когда отношения наладились, и я прониклась к этой женщине громадным уважением, маман все равно казалась мне прекрасной и неприступной, как музейный экспонат. Выжимая воспоминания детства, я могла восстановить ее запах – она всегда пахла свежей листвой и почему-то лимоном, а вот ощущения от прикосновений к ней совершенно не восстанавливались в памяти.

– Я устраиваю диктатуру, не считаюсь ни с чьим мнением, так? – она глянула на меня в упор и с таким укором, будто это я, а не она сама, произнесла последний текст.

– Не во всем, – конечно же, я тут же иду на попятную, – Но вот в вопросах рекламы агентства, точно… А что? Отчего вы увлеклись самобичеванием?

– Так, ничего, – маман решительно встряхивает волосами и, скрестив руки на груди, отходит к окну. – Цитирую одного хорошего знакомого. Редкий подлец! И при этом, ты знаешь, такой хороший человек, такой глубокий, такой понимающий… – минуты слабости прошли, маман делает пару быстрых, маленьких глотков кофе, опустошает полстакана воды, запивая и снова усаживается за стол, – А про звезды ты зря бузишь. Это хорошая реклама. И недорого. Проблема только в том, что телефоны и адрес у нас может сто раз еще поменяться, а перебить надпись потом уже будет нельзя. Я специально вызвала тебя, чтоб ты решила этот вопрос.

– Вы собираетесь еще и координаты писать на этой звезде??? – легкое головокружение валит меня обратно за стол. Нет, работать с ней становится все невыносимее. Что она там говорила про сумасбродство и самодурство? – Понимаете, была бы я вам посторонним человеком, с радостью бы любую вашу блажь бежала б оговаривать. Деньги ваши, откаты у рекламщиков – мои. А если не откаты, так, по крайней мере, очень доброе расположение – я ведь представитель такого крутого заказчика…

– Именно поэтому я и не хочу брать людей с улицы на эту должность. Не терплю, когда меня обманывают, поэтому никогда не создаю ситуаций с искушениями…

– Да, я помню. Только дайте же мне договорить, а то забуду, и потом ни в жисть не сформулирую . Так вот, именно потому, что я вам не посторонняя. Именно потому, что по вашим поступкам будут судить и обо мне… Да и вообще оттого, что мне не все равно, какой у вас сложится имидж… Поэтому я очень вас прошу отказаться от всех ваших сумасбродных идей и довериться мне. А лучше – любому хорошему профессиональному агентству. Я могу представить вам людей. Замечательных, талантливых, понимающих…

– Деточка, – маман, вопреки всем правилам, закуривает и чиркает зажигалкой возле моего носа. – Мой имидж уже давно сложился. Теперь я имею право тратиться на развлечения. А вся эта реклама, по сути, – просто развлечение. Поверь, агентству недвижимости ничего, кроме специализированных изданий, вообще не нужно… Но если мама хочет повеселиться со звездочкой, что ты можешь иметь против?! Ты же когда тебе скучно, маешься всякой безобидной дурью. Стишки там издаешь, всякие «Нараспашки» выпускаешь…

Самое грустное, это ощущать полное свое бессилие оградить близких людей от их собственной глупости. Все-таки маман немного сумасшедшая. Говорят, иначе и не могло быть. Моя бабушка по маме, говорят, к старости стала вообще неуправляемая. Самый милый из ее бзиков маман пару раз мне охотно рассказывала. Программу «Время» в те времена вел молодой и неспешный джентльмен, из тех, что всегда нравятся пожилым леди (никто из нас не помнит его фамилии). Бабушка чувствовала его повышенное внимание к себе и считала невежливым отвечать молчанием. Она писала записки, разворачивала их к экрану и требовала, чтоб ее подвезли поближе к телевизору. Так, не отвлекаясь от основной работы и не выказывая перед остальными телезрителями своей встревоженности, диктор мог узнать, что заслужил благосклонность. «Вчера вы смотрели на меня непозволительно! Но я прощаю вас» – писала ему бабушка, когда была чем-то расстроена, или: «Я вас тоже люблю!» – если пребывала в хорошем настроении. И это был не столько маразм, сколько увлеченность натуры. Ей так важно было придумывать себе какую-то игру, в которую можно было бы верить…

Вот и маман со своими звездочками явно туда же катится. Зато у нее в агентстве стабильно, сытно и престижно… Господи, ну с чего Павлик взял, что это компенсирует тягостность от моего бездействия?!?!

– «Женские факи» – лучший в мире журнал! Я ни черта не делаю и получаю за это деньги! Зашибись! – радостно провозгласила Марина после очередного серьезного разговора с Вредактором.

Это было еще в те далекие времена, когда мы с ней обе работали в редакции журнала «Женские факты». Я на тот момент уже ушла из ТЮЗа, уже обнаружила в себе человека с природным чутьем языка, уже поработала внештатным корректором во множестве мест и на постоянную работу в этот журнал была принята без всяких вопросов. Марина, конечно, работала журналистом, хотя настояла – и это взаправду очень смешно выглядело – чтобы в трудовой было написано: поэт. «Настоящий поэт виден по стихам, а вовсе не по бумажкам со званиями», – презрительно фыркала она, но неизменно каждому заново встреченному старому знакомому горделиво демонстрировала ксерокопию трудовой. – «Это отвратительно, но мне некуда было деваться. Записали без моего ведома!» – оправдывалась она со смешками.

В тот день Марина буквально приползла в редакцию. Обе мы находились уже в том возрасте, когда ночные посиделки за компом видны, увы, не читателям, а зрителям, рассматривающим нас по утрам.

– Бурная ночь? – не преминула поддеть Нинель. – Тебе идет…

– Да, – отвечала Марина. – Наедине с тенями Ахматовой и Гумилева. Я хочу выпросить у Вредактора право на серьезную литературную рубрику. На пять номеров вперед материал за две ночи накатала. С таким запасом, он не посмеет отказать!

Но он посмел. Вредактор считал, что поэты современным женщинам не интересны. Марина заявила в ответ, что тогда вообще никакую рубрику вести не будет. Вредактор вежливо согласился, сообщив, что именно это он ей и хотел предложить.

– Вы умеете оперативно реагировать, – передразнивала Вредактора Марина, делясь со мною в курилке происшедшим. – Вы нужны нам на случаи срочного вызова на репортаж. Скоро, между прочим, мы планируем запускать новостийный раздел… Марина, пока ваша основная задача – присутствовать. Быть под рукой, понимаете? И, пожалуйста, без фанатизма. Не нужно опасных инициатив. Давайте жить дружно… – откомментировав слова Вредактора неприличными словами – все же обидно, когда выпустить классную статью отказываются, – Марина тут же вспоминала о своем выгодном положении и снова становилась довольной: – Но ведь здорово! Мне платят просто за присутствие. Никакого износа творческого потенциала, никаких мук с выпусками!

Конечно, такая «лафа» продлилась недолго, конечно, потом Марину «нагрузили» обязанностями… Но и тех было слишком мало, чтоб занять весь ее рабочий день.

– Иногда я просыпаюсь в ужасе и думаю, – рассказывала Марина. – Какого черта я тут сижу? Дома ждет недописанная книга, недоустроенная личная жизнь и просто мягкая кровать, в конце-то концов. А я трачу время тут, причем совершенно попусту. Но потом я начинаю думать по-другому: раз судьба дала мне такую вот передышку, надо пользоваться. Обычно люди перерабатывают в деньги смесь из времени, усилий, идей, нервов. Мне же дали возможность получать тот же результат, затрачивая лишь первый компонент. Это же круто?!

– Нет, – вздыхала я, но Марина совсем меня не слушала.

И вот теперь, выходит, я в том же самом положении, что тогда была Марина и тоже не противлюсь этому, а оправдываю себя заработком и стабильностью…

От подобных мыслей меня откровенно передергивает. Кажется, моя скорбь по Марине зашла чересчур далеко.

– Я могу взять отпуск? – резко интересуюсь я у маман, прежде чем мозг успевает взвесить принятое решение.

– Надолго? – аккуратно обработанные брови взлетают наигранно удивленно.

– Может, пока не одумаюсь, а может, навсегда. Я не могу заниматься ерундой. А толковой работы у вас для меня не имеется… Можно, я уйду в отпуск?

Маман смотрит на меня обиженно. Кажется, ей думается, что я попросту бросаю ее.

– Если в неоплачиваемый, то можно. – поджав губы и сделавшись сразу некрасивою, заявляет она. – Кто виноват, что ты такая бестолковая…

– Да не обижайтесь вы, я буду заходить. Часто. Правда же… Только про очередные ваши рекламные идеи мне ничего не рассказывайте, а то поругаемся…

Маман тяжело вздыхает, кивает на дверь, намекая, что там ее ждут заботы фирмы. Кажется, я уже надоела. Пора совершать свой «отход на север».

В самом деле – на что я здесь? То хочу работать, то нет, то хочу запускать рекламную компанию, то, когда маман, наконец, дозрела до мероприятий – сопротивляюсь…

Эх, маман, как жаль. «Я оставляю еще полкоролевства./ Зима за легкомыслие меня накажет.» Но, знаешь, если честно, у меня просто камень с души валится всякий раз, когда я окончательно решаю уволиться отсюда. Надо же, как важно для меня, оказывается, это невзрачное с виду правило: нигде не ходить в нахлебниках…

– Давай забудем происшедший разговор? – я уже возле двери, но маман останавливает. – Ну их, эти звездочки, может и впрямь они не нужны.

В который раз она ломает мои планы вдруг накатившей покладистостью. В который раз мои разговоры об уходе оканчиваются ничем… Я знаю, что все это до следующих «звездочек», знаю, что снова буду чувствовать себя содержанкою, но не могу пройти мимо столь откровенных ее шагов к налаживанию обстановки.

– Брось, все это мелочи, рабочие моменты… – мямлю нерешительно.

– Знаешь, ты поддерживаешь меня уже самим фактом своего наличия рядом. Ты, наконец, на глазах, и мне спокойнее…

Нет ничего страшнее и тягостнее материнских чувств, которые не были выплеснуты вовремя, и потому наверстывают теперь упущенное там, где они совершенно неуместны…. Увы, не принимать их было бы слишком жестоко. Кроме того, что скрывать, я недолюбленный ребенок, и потому, даже сейчас, в свои тридцать три, ох как нуждаюсь в них.

* * *

«Три-четыре?» – Ромочка передает мне по внутренней связи условный сигнал, обозначающий «встаем и идем на перекур». Я отказываюсь, отсылая в ответ сообщение: «Зверь!».

За некоторое время переписки у нас уже выработался свой, не понятный окружающим язык. Произошло это не столько от необходимости конспирироваться, сколько по воле случая. Обоюдные приглашения на перекур изначально всякий раз производились перепиской вроде: «Пойдем пыхнем. Нервишки шалят»– «Прямо сейчас?» – «Ага» – «Ну пойдем, встаем на три-четыре» – «Три-четыре!». Потом все эти предисловия писать стало лень, и вызов производится теперь лишь последней фразой. «Три-четыре!» – значит, «вызываю тебя на перекур». С тем же, что послание «Зверь» обозначает у нас отрицание, вышла несколько более запутанная история. Как-то в ответ на какое-то мое незначительно предложение, Ромочка прислал стандартное «ОК». В тот день я прибывала в витиевато-романтично настроении, во всем искала тайные знаки, и все время думала о Бореньке, с которым пару дней, как встретилась. «ОК» пробудило в моем воображении тягу к абстракции. Если воспринимать это буквосочетание, как единый рисунок, то получается весьма забавный, лежащий на боку человечек, с расставленными руками и ногами. «Интересно, почему согласие у нас принято выражать криптограммой с изображением свалившегося на бок человечка?» – спросила я у Ромочки, чем повергла его в длительный ступор. Пришлось рисовать это ОК на листочке и объяснять ассоциации. Ромочка долго охал и смеялся, кричал, что скоро мы изобретем новый, но совершенно бесполезный язык, и долго еще, вместо «ок» неизменно слал мне в ответ «человек на боку». Спустя неделю это выражение сократилось до слова «человек». Ну а дальше, уже понятно. Если «человек» – это согласие, значит отрицание будет – «зверь».

«Как?! И ты, Брут?!» – возмутился Ромочка, который воспринял то, что одна из наших коллег бросила курить, как личное оскорбление, и теперь подозревал меня в подобном предательстве.

«Нет, просто курила только что. Разговоры с Александрой Григорьевной иначе не выдерживаю. Да и она – со мной. Едва друг-друга видели сквозь дым в кабинете».

У Ромочки моментально делаются большие глаза. В обществе, маман выступает борцом за здоровый образ жизни и даже платит небольшую ежемесячную премию некурящим. Я вспоминаю об этом и заливаюсь краской, стыдясь собственной бестолковости. «Мать родную продашь, лишь бы поболтать!» – отчитывал недавно Боренька Танчика. Ну вот, выходит и ко мне тоже применимо это обвинение…

«Как приятно работать в коллективе, где единственной привилегией дочери хозяйки, в сравнении с рядовыми работниками, является возможность курить в кабинете начальства…» – сглаживает ситуацию Ромочка. Нет, все-таки он страшный подхалим!

– София, тебя снова к Александре Григорьевне, – по внутренней связи сообщает секретарша.

Тьфу! Я только наметила список обзвона! Что у маман там еще за звездочки?

– Тебя! – маман растеряно протягивает мне свой сотовый. Недоуменно моргаю. Бред какой-то! Кому придет в голову звонить мне на телефон маман? – Хоть бы поставила в известность, что таких людей знаешь, – криво усмехнулась маман, протягивая мне трубку. Удивительно! Вообще-то она должна быть вне себя от ярости. Ее драгоценное время тратят на мою болтовню?!

– Алло, Сонечка? – голос Лилии звучит невинно-встревоженным. – Прости, мы с Геннадием не могли дозвониться тебе, поэтому пришлось навести справки и позвонить на хэнди твоей начальницы. Это же не слишком неудобно?

– Слишком, – отвечаю я сухо, и диктую свой рабочий номер телефона.

– Откуда ты их знаешь? – хором спрашиваем мы с маман. Выясняется, мы говорим о разных людях. С маман разговаривал некий значимый чиновник, которому она многим была обязана, а потом, когда я подошла к телефону, на связи оказалась Лиличка.

– Неприятности? – настораживается маман.

– Нет-нет, – впутывать ее в свои маразмы я буду в самую последнюю очередь. – Подружка шалит. Ей нравится демонстрировать свою вездесущность… Знаешь, бывает такая порода людей…

– Вездесучность, я бы сказала, – правильно понимает меня маман и кивает на дверь.

* * *

Хватая трубку уже надрывающегося рабочего телефона, я мысленно замечаю, что при всем Лиличкином «наведении справок», ей явно не удалось установить, что Александра Григорьевна мне родственница. Вероятно, если бы, например, Роману кто-то позвонил на хэнди маман, это действительно поставило бы его в страшно неудобное положение и наделало бы ужасного шума. А так – гадость не удалась, хотя Лиличка об этом вряд л догадывается…

– Зачем вы это делаете? – смело спрашиваю я.

– Должна же я была как-то доказать тебе серьезность намерений. Мы – не аферисты. Мы – серьезные, надежные люди… К нам стоит прислушиваться.

– Мне не нравятся ваши методы. Поймите, даже если вы предлагаете нечто очень хорошее, мои внутренние бесенята не позволят мне поладить с людьми, которые начинают переговоры с демонстрации своей силы…

– О-о-о, ну что за прелестное создание! – мурчит Лиличка. – Демонстрация силы? Ах, как лестно. Обещаю, мы сменим методы, как только отпадет необходимость. Мое предложение все еще нуждается во внимании.

– Хорошо. – в конце концов, это начинает быть любопытным и, к тому же, кажется неизбежным. Я сделала все, чтобы избежать возможных неприятностей, и, если бы это и впрямь было позволено, мне бы сейчас уже никто не звонил. Жизнь – справедливая штука и раз она настаивает, значит, покой я еще не заслужила. – Куда и когда мне подъехать?

– О, нет, – хрипло смеется Лиличка. – На весь этот официоз с посиделками, разговорами и мучительным раздумьем уже нет времени. Вчера нужно было встречаться и все обговаривать. Теперь я уже не могу – в заботах и хлопотах… А в пятницу уже нужно подписывать договор. У нас, понимаешь ли, отлаженная и уже запущенная система…

– О чем идет речь? Какой договор? Я тут при чем? – все это уже попросту веселит меня.

– Вкратце расскажу тебе все по телефону. Мы будем делать из тебя знаменитость. Фуршеты, презентации, встречи с толпами почитателей, омары, кальмары, цветы и все такое. Понимаешь? Сейчас на имени Бесфамильной будут делаться большие деньги. Отчего бы нам не принять участие? Но нужен человек, которому поверят. Мне – не поверят. А из близких к покойной людей только ты, да Нина располагаете временем на воспоминания. Нина, разумеется, тут же загорится идеей – она всегда мечтала сделать себе литературное имя – переложит редакторские дела на плечи заместителя… Карпушей вы его зовете, ведь так? Скажу тебе по секрету – я наводила справки – все дела и так на нем, она лишь делает вид, что нечто умеет…

– Я ничего не понимаю. О каких воспоминаниях речь?

– Об обычных. «Воспоминания о Марине Бесфамильной», или, еще лучше «Повесть о Марине», автор – Сонечка. Ну, в противовес «Повести о Сонечке», автор – Марина Цветаева… Понимаешь? Аргумента два – во-первых, мы наводили справки, – сборник стихов, собранный Бесфамильной, собираются раскручивать, а ее имя делать очень популярным. Кто? Одно издательство с очень правильными проектами. То есть книга о Марине, написанная одной из ближайших подруг будет иметь грандиозный успех. Кроме того, у тебя будет шанс восстановить справедливость. Сомневаюсь, чтобы вокруг Бесфамильной сейчас не поднялась волна грязных сплетен. Своей книгой ты сможешь обезоружить злословящих…

Уже минуту, как я давлюсь смехом. Как странно все-таки переплетаются сюжеты жизни. Марина написала обо мне ужасно, совершенно несправедливо и не то… И вот теперь мне предлагают писать о ней, чтобы спасти ее имя от сплетен…

– Это хорошая мысль, – я никак не могу прийти в себя и глупо улыбаюсь, отчего интонации лишаются должной твердости. – Но есть две серьезные проблемы. Во-первых, я совсем не умею писать прозу. Я хороший корректор, это да. Чую неполадки в чужих текстах. Но написать свой – нет уж, увольте. Хорошо – не получится. А плохо профессиональное чувство языка не позволяет… А во-вторых, я совсем ничего не знаю о Марине Бесфамильной. Моих воспоминаний о ней хватит едва ли на статью… И все они будут очень личные и субъективные, не имеющие ничего общего с настоящей Мариной или ее биографией.

– Первое – вранье, второе – не проблема, – жестко перебивает Лилия. – Факты биографии Марины есть у нас. Причем такие факты, о которых никто, вот поверь, вообще никто, кроме нас, не сможет рассказать. Мало кто знает, как мы с Артуром сделали из Марины звезду эстрады, мало кто знает, как…

– С Артуром? – из уст Лилии это имя звучит, как само собой разумеющееся. А, между тем, я совсем не связывала эти персоны. Если это тот самый Артур, о котором когда-то рассказывала мне Марина, то, возможно, мне представляется возможность разгадать одну из загадок Марининой жизни. Помнится, когда-то у меня не хватило на это интереса. Спросить у Маринки – не представилось случая, а сама разбираться не стала – как-то незачем… И вообще, при чем здесь Марина и звезда эстрады? Лилия явно что-то преувеличивает…

– Наш бывший компаньон. Предал в самый сложный момент. Не выдержал, сбежал…Скрылся. Он, кстати, тоже играл далеко не последнюю роль в неизвестных областях судьбы Бесфамильной. Понимаешь, ее будут представлять сейчас, как лирического героя. Ах, современная поэтесса, ах, трагическая судьба, ах… А на самом деле в ее жилах текла кровь настоящей авантюристки. Яркой и бесшабашной. Почти ведьмы… И это интересно, и об этом нужно писать…

– Почему же вы сами не напишите?

– Не умеем и не заслуживаем доверия в глазах широкого читателя. А ты вот как раз – и заслуживаешь и умеешь. Если ты формулируешь мысли в стихах, неужели не сможешь в простых… Наймем консультантов, наберем штат литературных негров, если понадобится… Ты – яркое лицо, дружила с покойницей, вместе с ней будешь напечатана в сборнике… Ты нужна этой книге! Геннадий больше склоняется в сторону этой Нины – она ведь тоже была близка покойнице, к тому же разбирается в подводных камнях литературного бизнеса… Но мне она не нравится. Она не сделает книгу яркой, я чувствую…

– Я тоже не сделаю, – окончательно оправившись от первого шока, я начинаю мыслить логически. – Но, если можно, материалы о Марине посмотреть хотелось бы. Она ведь была мне…

– Только после подписания договора! А вдруг ты используешь их в своих целях? Нет уж, мы люди ученые… Намекну тебе только, что Черубина – да, да, та самая солистка «Русской красавицы», это не кто-нибудь, а наша с тобой Мариночка. Только ты без моей помощи никогда это не докажешь и никому материал предложить не сможешь.

Ну отчего я ей верю? Совершенно не знакомой интриганке, явно злой и неуравновешенной. Отчего я ей верю? Причины понять не могу, но ощущаю ясно – в этом она не обманывает. Вот вам и Марина, вот вам и «жила нараспашку»… Ничего я о ней не знала, ни ее истинного ко мне отношения, ни настоящих жизненных перипетий, ни стремлений… Душа нараспашку – приятный образ, удобный метод вызывать в людях доброе – ничуть не более. Капнуть чуть глубже – и никакого «нараспашку» не существует, только острые углы холодных каменных стен, за которыми масса всего запрятана важного. Впрочем, так, вероятно, живут все и плохого в этом ничего нет…

– Я не собираюсь предлагать материал. Мне просто самой было бы интересно удостовериться. Марина мне не чужая…

– Конечно, конечно, – Лилия, вероятно, решила, что я «купилась», и не скрывала даже уже насмешки победительницы. – Во всем удостоверишься. Но после подписания договора. Просто так я столь ценные материалы не раздаю…

– В таком случае, прошу больше меня не беспокоить! – здравый смысл побеждает мои зачатки авантюризма. Такое простое предложение, такое верное решение, но, озвучивая его, чувствую, как слова грузом горечи ложатся на душу. Так, словно я отказалась пойти на праздник или отменила весну на все текущие годы. – Не провоцируйте меня на безумие! – почти молю трубку, потом стыжусь продемонстрированной слабости и обрываю связь.

Как ни странно, больше мне никто не перезванивал. Я даже попереживала немного из-за своего скоропалительного отказа, но решение менять не стала. Поначалу – от растерянности, а потом было уже не до этого. Новые неожиданные, но при должном внимание вполне прогнозируемые (ну не умела я никогда быть подозрительной, что ж теперь!), душераздирающие и кардинально все переворачивающие события захлестнули меня с головой.

* * *

«Электричка везет меня туда, куда я не хочу» – звучащий в голове Цой предательски обнажает всю суть ситуации. Мы с Боренькой прощаемся навсегда, стоя на кишащем людьми перроне и усердно стараемся вспомнить все недостатки друг друга, чтобы не было так мучительно… Отношения последних дней состоят у нас из сплошных прощаний и это кажется намеком на верность принятого решения… Быть рядом нам больше незачем. Любая связь требует развития, нашей развиваться некуда. Боренька не тот человек…

«Ты не тот человек, с которым я способен жить./ Когда ты врешь мне в глаза, я готов тебя убить…/ Ты дрянь!» – конечно же, углубляюсь в бормотания… При этом немного – господи, да что ж я такая нерешительная, отчего такая рассеянная – мечтаю все-таки о том, что б никакого расставания и не было.

Вот сейчас электричка сосредоточится вся, соберется, бесшумно закроет двери, тронется… И тот, кто ждет меня на другом конце пути, не дождется. И это будет разрыв – окончательный, необратимый разрыв с любыми перспективами на житие нормальной жизнью. И тогда я навсегда останусь свободной и неприкаянной. Более того, останусь с Боренькой… Но нельзя. Мы все уже решили. На этот раз – окончательно. Изменить что-либо будет уже невозможно. Я еду на встречу с Павликом, я еду в тот самый детский дом, из которого мы собираемся удочерить мой будущий смысл жизни.

Стыдно сказать, глупыми каким-то неправдами выклянчила у телефонного Павлуши право на эту раздельную поездку. Ты, мол, едт, едь, машиной или автобусом. А я попозже, мне тут еще надо… я электричечкой… Это при том, что не переношу общественный транспорт и всем об этом рассказываю! Но Павлик поверил. Он всегда поступал, как выгоднее…

А с Боренькой покончено. Покончено навсегда и это стало ясно вчера, после чего я сразу же позвонил а Павлику. На этот раз я спросила у Бориса именно о том, что непоправимо важно и значимо. На этот раз решилась на вопрос, ответа на который страшно боялась, потому что только он один – только этот ответ, и ничто другое больше, – навсегда мог разлучить нас с Боренькой. Навсегда поставить мне внутренний запрет на общение с ним и будущее…

О, как я спешила к нему в тот вечер! Несмотря на вчерашнюю свою брошенность, несмотря на обещанное Павлуше возвращение… Я устала. От маман, от нападок Лилички, от Марины у меня в голове и клубка ядовитых, перепутанных чувств в сердце. Я хотела легкости, понимания и радости. Хотела, чтоб меня принимали такой, как есть, никуда не подталкивали и любили-любили-любили без упреков и требований стать на путь надежного будущего. И сама хотела быть – чистой, честной, безоговорочно влюбленной и не мучающейся угрызениями, потому что мучаться-то нечем – я вся здесь и я верная. Такое было возможно лишь рядом с Боренькой. Я поняла это, едва договорила в очередной раз с маман и поняла, как тошнит меня от всех этих отчетов и бюрократических правил, насколько не для меня стабильные работы с удерживанием места, подхалимажем и необходимостью вместо дела, заниматься писанием бесконечных бумажек и анализов рынка, к которым никто не прислушивается… Я мчалась к Бореньке, торопила таксиста, и мечтала, как мы соберем вещи и уедем куда-нибудь в глубинку, где будем жить друг для друга, питаться с земли, растить приемного ребенка и не помнить всей грязи своей бурной молодости… Боренька будет писать песни – я помогу ему с текстами – пару раз в год мы с большим успехом будем выставлять их на известных фестивалях. А потом, после записи в студии, мы снова будем убегать в свое убежище и не открывать его ни настырным журналистам, ни любопытным друзьям, ни моим бывшим любовникам… У нас будет светло, чисто и весело.

– Приедешь? Мне очень плохо, – я уже подъезжала к дому, когда Боренька позвонил мне. – Я думал вчера, что иду на полчасика… Провалялся в небытии весь день. Тебя нет, денег нет, смысла нет, я окончательно испоганился…

Через три минуты мы валялись в постели и несли дуг другу смысл, радость и веру в нашу исключительность.

– Я окончательно на все решилась. – наконец исчерпав поток бессвязных радостных междометий и любовных заверений, я обрела возможность связно разговаривать. – Мы уедем. Или, если нет, то останемся здесь, но совсем по-другому. Не будет больше Павлика, не будет моих попыток сделаться «как все нормальные»… Я уйду с работы, займусь твоей группой, мы добьемся всего и… Ты веришь мне? – Боренька смотрел куда-то в сторону и казался опечаленным.

– Нет, – ответил он. – Не верю, но очень хочу верить. С одной стороны. А с другой – хочу, чтобы ты одумалась и оставила меня. Я качусь на дно и увлеку с собой всякого, кто окажется рядом…

Я отмахнулась от всей этой его депрессивной самокритики и продолжила.

– Знаешь, почему я так долго держалась за Павлика? Ну да, он очень хороший, ничего плохого не сделал, замечательный и прочее, но и еще одно важное… Самое важное – он готов завести со мной полноценную семью. Готов растить приемного ребенка. Не родную кровь, а – приемыша. Это ведь очень редко, когда человек, способный иметь собственных детей, вдруг соглашается на такое. И вот я не хотела терять его из-за этого. Я такая глупая… Да, глупая? Я как-то совсем не думала, что ты ведь любишь меня. По-настоящему, а не ради самопожертвования. И ты, конечно, тоже хочешь семью, ты ведь не мальчик уже совсем и мы сможем вместе…