![](/files/books/160/oblozhka-knigi-razgovory-s-zerkalom-i-zazerkalem-167259.jpg)
Текст книги "Разговоры с зеркалом и Зазеркальем"
Автор книги: Ирина Савкина
Жанры:
Культурология
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 29 страниц)
Интересно, что единственный эпизод Записок,где Дурова связывает своего персонажа с насилием и убийством, – это сцена убийства гуся.Во время сражения под Смоленском ее с отрядом солдат отправляют в разоренную деревню за сеном для лошадей. К этому поручению ротмистр Подъямпольский добавляет просьбу «достать чего-нибудь съесть: гуся, курицу; сколько уже дней все один хлеб: до смерти наскучило» (169). Далее следует подробное описание этой фуражировки:
Приказав уланам идти с лошадьми на луг, я осталась одна в покинутой деревне и, привязав лошадь, пошла осматривать опустевшие жилища. Что-то было страшно видеть все двери отворенными; везде царствовал мрак, тишина и запустение; ничто не было заперто: конюшни, сараи, анбары, кладовые и дома, все было растворено! На дворе, однако ж, ходили, лежали, стояли коровы, овцы и сидели гуси стадами: бедные гуси! Вид их припомнил мне просьбу Подъямпольского! Припомнил, что одному из них непременно надобно будет умереть! Ах, как мне стыдно писать это! Как стыдно признаться в таком бесчеловечии! Благородною саблей своей я срубила голову неповинной птицы!! Это была первая кровь, которую пролила я во всю мою жизнь. Хотя это кровь птицы, но поверьте, вы, которые будете когда-нибудь читать мои Записки, что воспоминание о ней тяготит мою совесть!.. (170)
Эпизод этот так и хочется назвать «по Бабелю» «Мой первый гусь». Исследователи Бабеля замечают, что убийство гуся в новелле из «Конармии» описывается «как своего рода инициация – ритуал подтверждения мужского достоинства автора в глазах казаков» [361]361
Жолковский А. К., Ямпольский М. Б.Бабель/ВаЬеl. М.: Carte Blanche, 1994. С. 311.
[Закрыть].
Однако в тексте Дуровой названный эпизод находится в середине Записоки рассказывает о событиях 1812 года – пятого года службы в ведущей боевые действия армии! Эпизод не может рассматриваться как ритуальное убийство ради принятия в мужское братство, так как боевое крещение автогероя/автогероини давно уже состоялось, он/а не отвергается коллективом сослуживцев (хотя последние иногда и высказывают снисходительно-покровительственно – как к мальчику, «щенку» (72)). Кроме того, в этом эпизоде отсутствуют другиемужчины, взгляд и оценка которых придавали бы акту насилия символический смысл: дело происходит без свидетелей, в каком-то почти мистически пустом месте. Но тем важнее оказывается то, что именно этот эпизод содержит единственное в тексте Записокпрямое обращение к читателям, – повествовательница призывает, создаетвиртуальных свидетелей, чтобы сказать о чувстве вины и стыда за бесчеловечный поступок, за совершенное насилие!
Акт насилия – не знак мужественности, а только постыдный грех, недостойный человека. Насилие осуждено – и в то же время частично отделено от «воинского» (благородно-романтического) дискурса, выведено за рамки хронотопа сражения, битвы. (Хотя, даже понимая всю меру влияния книжно-романтических шаблонов, в высшей мере странно в записках человека, не первый год участвующего в военных кампаниях, читать такие слова: «то была первая кровь, которую пролила я во всю мою жизнь»!)
Но с другой стороны, здесь насилие осуществляется над невинным существом – следовательно, это грех больший, чем убийство врага. Для Дуровой, как мне кажется, существенным является в этом эпизоде и то, что героиня, как презираемые ею «очарованные люди» – охотники, убивает животное. Между тем в ее жизни животные занимают особое место, и в тексте, как уже говорилось, у них тоже особый статус.
В главе «Некоторые черты из детских лет» немало внимания уделено подробным воспоминаниям о животных – друзьях детства автогероини: крошечной, разноглазой собачке Манильке, прирученной тетерке, которых мать, увидев страстную привязанность к ним дочери, отняла и выбросила. «В двенадцать лет, – замечает повествовательница, – все эти малолетние привязанности ребенка заменились сильным пристрастием к Алкиду» (277) – коню, который стал лучшим другом отрочества и первых армейских лет и которому посвящено немало страниц в Записках.
Не раз повествовательница отмечает, что Алкид – единственное существо, любившее ее ради нее самой – такой, какая она есть, без всяких условий. «Алкид <…> любит меня и не понимает разницы между белым и черным» (263). Конь зачастую описывается как своего рода alter egoавтогероини: он такой же неукротимый, своенравный, свободолюбивый. После повествования о том, как мать «дрессировала» дочь принуждением, наказанием и добилась только ответного чувства ненависти и протеста, следует эпизод приручения Алкида – своего рода контрпример, дидактический урок со стороны дочери:
Я решилась употребить все, чтобы приручить его к себе, и успела; я давала ему хлеб, сахар, соль; брала тихонько овес у кучера и насыпала в ясли; гладила его, ласкала, говорила с ним, как будто он мог понимать меня, и наконец достигла того, что неприступный конь ходил за мною, как кроткая овечка (30).
Конь – единственный друг («к концу тринадцатого года моего от рождения <…> я не любила никого, исключая Алкида» (278)); вместе с ним она совершает побег из дома, делит все перипетии военной судьбы, у них схожий нрав и схожее предназначение – про Алкида не раз говорится, что он не создан для упряжки. Самое эмоционально напряженное место Записок– это, пожалуй, эпитафия погибшему коню [362]362
В последней главе Записокпочти теми же словами говорится о собачке по кличке Амур (см.: С. 251–254).
[Закрыть]:
Алкид! Мой неоцененный Алкид! Некогда столь сильный, неукротимый, никому не доступный и только младенческой руке моей позволявший управлять собою! Ты, который так послушно носил меня на хребте своем в детские лета мои! Который протекал со мною кровавые поля чести, славы и смерти; делил со мною труды, опасности, голод, холод, радость, довольство! Ты, единственное из всех животных существ меня любившее! Тебя уже нет! Ты не существуешь более! (81).
Дежурный офицер, увидя, что я обнимаю и покрываю поцелуями и слезами бездыханный труп моей лошади, сказал, что я глупо ребячусь (82).
Немецкая исследовательница Зигрид Вайгель, говоря о способах, с помощью которых пишущая женщина старается преодолеть ощущаемую ею женскую неполноценность, ущербность, называет одним из первых выход в нейтральное детское«es» [363]363
Weigel S.Der schielende Blick: Thesen zur Geschichte weiblicher Schreibpraxis // Stephan I., Weigel S. Die verborgene Frau: Sechs Beiträge zu einer feministischen Literaturwissenschafl. Berlin: Argument-Sonderband AS, 1988. S. 96. Интересно заметить, что называемые Вайгель способы обретения полноценности через «дополнение» себя другими личностями или через прорыв в мужскую роль тоже характерны для Дуровой. Но если, говоря «о прорыве в мужскую роль», исследовательница ведет речь о стратегиях, которые выбирают женщины в своем творчестве, в мире художественных фикций, то в случае Дуровой мы имеем дело с более экстремальным и последовательным выбором – это выбор не только псевдонима или текстуальной стратегии, но выбор собственной жизненной судьбы.
[Закрыть].
Это актуально и для Дуровой. В мужском сообществе, как уже не раз отмечалось, она маскируется не столько под мужчину, сколько под мальчика, ребенка, страхуя таким образом себя во многих рискованных ситуациях наподобие попоек, скабрезных разговоров, сексуальных авантюр и т. п.
Но в некотором смысле, по-моему, можно сказать, что функцию гендерно нейтрального esвыполняют животные: они изображаются, как идеально естественные существа, и авторское самоотождествление с ними позволяет Дуровой в какой-то степени пережить или разрешить идентификационный кризис.
Что касается изображения женщин и мужчин в военной части записок, то оно, как правило, достаточно традиционно и укладывается в рамки существующих культурных канонов мужественности / женственности.
В мужчинах ценится храбрость, доблесть, честность – «надежные защитники, бравые молодцы» (217); женщины в большинстве своем рисуются с помощью традиционных клише: как пишет Мирьям Голлер, Дурова, описывая их, изображает только «обложки», то есть внешность, телесные детали. Женщины здесь (исключая автогероиню и ее мать) деперсонализированы, они представлены через стереотипы мужского канона, изображаются не как реальные, а как воображаемые существа [364]364
См.: Goller М.Op. cit. S. 83–84.
[Закрыть]. Встречающиеся в Запискахженщины – это или тип доброй старой хозяйки, или «прекрасная, как херувим», «как весенняя роза», «чистая непорочность» (100), или опасная соблазнительница.
Правда, тема исходящей от женщин опасности имеет в тексте Дуровой и еще один специфический акцент. Одна из проблем ее солдатской жизни – постоянный страх разоблачения, и именно он вызывает боязнь женщин.
Станкович не ошибся, – читаем в главе «Бал», – что я боюсь их; я боюсь их в самом деле; довольно женщине посмотреть на меня пристально, чтобы заставить меня покраснеть и прийти в замешательство: мне кажется, что взгляд ее проницает меня; что она по одному виду моему угадывает мою тайну, и я в смертном страхе спешу укрыться от глаз ее (104).
Женщины опасны для автогероини именно потому, что они чувствуют в ней «свою», видят ее настоящий пол, замаскированный мужским костюмом. Они выступают в роли соглядатаев и контролеров.
Ко мне подкрадывалась одна из женщин полковницы: «А вы что же стоите здесь одни, барышня, <…>». Это сказала она с видом и усмешкой истинного сатаны. Сердце мое вздрогнуло и облилось кровью; я поспешно ушла от мегеры (49).
Однако, несмотря на все вышесказанное, нельзя согласиться с выводом Мирьям Голлер, что изображение женщин в Запискахговорит о «дистанцированном отношении <автора> к женщинам, к женскому полу вообще» [365]365
Ibid. S. 83.
[Закрыть].
Есть категория женщин, которых Дурова изображает с неизменной симпатией и с которыми она частично себя идентифицирует:
Я хотя и убегаю женщин, но только не жен и дочерей моих однополчан; их я очень люблю; это прекраснейшие существа в мире! Всегда добры, всегда обязательны, живы, смелы, веселы, любят ездить верхом, гулять, смеяться, танцевать! Нет причуд, нет капризов. О, женщины полковые совсем не то, что женщины всех других состояний! (108).
Те, кого она называет «мои однополчанки» (108), как и сама повествовательница (хотя и не в столь радикальной степени), перешли границу сугубо женского мира с его системой запретов и ограничений, их «промежуточность» делает их более свободными – так же как и офицерских любовниц, маркитанток, которых Дурова тоже изображает с симпатией или, по крайней мере, с сочувствием, называя «амазонками» [366]366
Об изображении женщин в «Записках» Н. Дуровой см.: Строганова Е. Н.Женщина в мужском костюме: Об автобиографизме «Записок» Н. А. Дуровой // Историко-литературный сборник. Тверь, 2002. Вып. 2. С. 32–46.
[Закрыть].
Но в то же время она, где только можно, подчеркивает мотив несвободы и зависимости женщин, продолжая тему, которая так интенсивно развивалась в первой главе. Так, например, повествовательница воспроизводит ответ своего сослуживца на ее вопрос, какая участь постигла «амазонок», которые следовали за эскадроном при возвращении из Голштинии в Россию: «Самая обыкновенная и неизбежная, – ими наскучили и отослали» (219).
Продолжая полемику с Мирьям Голлер, можно подвергнуть сомнению и ее утверждение, что Дурова «не бунтует вообще против женской судьбы, но считает ее для себя не подходящей» [367]367
Goller М.Op. cit. S. 82.
[Закрыть](82). Как мне кажется, весь текст Дуровой пронизан протестом против сковывающих (прежде всего женщину) гендерных стереотипов, и, как справедливо отмечает Зирин [368]368
Zirin М.Op. cit. P. XVI.
[Закрыть], тот счастливый тон, которым она описывает свою жизнь вне тюрьмы женственности – тоже определенный аргумент для читательниц, к которым она в первую очередь и обращает свои Записки.
Конечно, она не изображает свою судьбу как рецепт или модель поведения. Права Екатерина Некрасова, когда, сравнивая текст Дуровой с профеминистскими идеями шестидесятников и шестидесятниц, пишет, что «в ее поступке не было ничего теоретического, тенденциозного, из чего исходили стремления современной женщины, доведенной до тех или иных теорий экономическим положением жизни» [369]369
Некрасова E. С.Надежда Андреевна Дурова (псевдоним Девица-Кавалерист, Александров) // Исторический вестник. 1890. № 9. С. 594.
[Закрыть].
На выбранном пути эмансипации она многое приобрела, о чем не устает повторять, промежуточность ее положения, ее ситуация на границе, на «нейтральной полосе» между женственностью и мужественностью дает ей свободу – но в то же время и создает большие сложности, неизбывный кризис идентичности. Не соглашаясь со стереотипами женственности, Дурова в то же время не во всем принимает и современные ей стереотипы мужественности. Для женщин она слишком смелая и дерзкая, но мужчины те же ее черты оценивают как девичью скромность. В прежнем своем качестве она была плохой женщиной, в новом качестве она – неполноценный гусар.
Дурова снова и снова должна «разыгрывать» свой гендер, мотивировать его для себя и других. Это яснее ощущается, когда окружающее ее общество неоднородно, например, когда среди военных появляются женщины или – тем более – когда она в своем новом облике возвращается в мир, где ее знали девушкой. Небольшая глава «Отпуск», рассказывающая о том, как через три с половиной года службы героиня приезжает в отпуск в родительский дом, в этом смысле особенно характерна.
Оставшись одна перед запертыми воротами дома, в котором прошло мое младенчество, угнетенное, безрадостное, я не испытывала тех ощущений, о которых так много пишут! Напротив, с чувством печали пошла я вдоль палисада к тому месту, где знала, что вынимались четыре тычины; этим отверстием я часто уходила ночью, бывши ребенком, чтоб побегать на площадке перед церковью. Теперь я вошла через него! Думала ли я, когда вылезала из этой лазейки в беленьком канифасном платьице, робко оглядываясь и прислушиваясь, дрожа от страха и холодной ночи, что войду некогда в это же отверстие и тоже ночью гусаром!! (105).
Ей отворяет горничная покойной матери Наталья, которая называет вошедшего с саблей под рукой гусара «матушка барышня».
– Сейчас, сейчас! Матушка… – Потом прибавила, говоря сама с собою: – Может быть, теперь нельзя уже называть барышнею! Ну да не скоро привыкнешь…<…> «да как же вас теперь зовут барышня? вы вот я слышу, говорите не так уж, как прежде». – «Зови так, как будут звать другие». – «А как будут звать другие, матушка?.. батюшка! Извините». <…> Болтунья пошла <…>, а я осталась размышлять о том, что подобные сцены повторятся не только со всеми дворовыми людьми, но и со всеми знакомыми отца (106).
Подобная ситуация, в которой половая (гендерная) двойственность Дуровой становится маркированной и требует мотивировки и разъяснения, повторяется не раз в ее жизни и делается особенно острой, когда она принимает решение опубликовать свои Записки.
Но, собственно, «Кавалерист-девица. Происшествие в России» и выполняет такую мотивирующую функцию. Написание автобиографического текста стало для Дуровой еще одним, возможно, самым главным способом через создание «графической» самости обрести эту самость – не женскую и не мужскую (или и женскую, и мужскую), – персональную.
«Чужое – мое сокровище»: женские мемуары как автобиография
(«Воспоминания» С. В. Капнист-Скалон)
В отличие от Надежды Дуровой, Софья Скалон (урожденная Капнист) прожила вполне обычную женскую жизнь и свои воспоминания писала для семейного потребления, без прямого расчета на публикацию и не претендуя на звание писателя и даже литератора. Ее Воспоминаниязаинтересовали в свое время издателей потому, что она была дочерью видного поэта и драматурга XVIII века В. В. Капниста, по матери – А. А. Дьяковой, приходилась племянницей Г. Р. Державину и Н. Л. Львову, а также была знакомой и родственницей некоторых деятелей декабристского движения: братьев Муравьевых-Апостолов, М. С. Лунина, Н. И. Лорера.
Текст Воспоминаний,написанный в 1859 году, был опубликован несколько раз: в «Историческом вестнике» (1891, кн. 5, 6), в книге «Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ 1820-х годов» (М., 1931), в сборнике «Записки и воспоминания русских женщин XVIII – первой половины XIX века» (М., 1990) и первые три главы в сокращении в антологии «Русские мемуары. Избранные страницы: XVIII век» (М., 1988).
Как и большинство подобного рода текстов, ВоспоминанияС. В. Капнист-Скалон использовались в науке почти исключительно с прикладными целями – в качестве источника исторических и культурных сведений об эпохе и ее деятелях (мужчинах).
Автором текста интересовались лишь как более или менее достоверным свидетелем и передатчиком событий. Такой подход, когда, говоря словами публикаторов других женских Записок,«из поля зрения выпадает личность автора» [370]370
Лямина Е. Э., Пастернак Е. Е.Предисловие к публикации: Колечицкая А. И. Мои записки от 1820 года // Лица: Биографический альманах / Сост. и ред. А. И. Рейтблат. М.; СПб.: Феникс; Atheneum, 1995. Вып 6. С. 277.
[Закрыть], весьма обычен и абсолютно преобладает при изучении или, точнее, при использовании женских автодокументальных текстов; он сохраняется даже у Г. Г. Моисеевой в предисловии к составленному ею собранию воспоминаний женщин XVIII – первой половины XIX века [371]371
Моисеева Г. Н.Записки и воспоминания русских женщин XVIII – первой половины XIX века и их культурно-историческое значение // Записки и воспоминания русских женщин XVIII – первой половины XIX века. М.: Современник, 1990. С. 31–35.
[Закрыть].
Меня в настоящей главе, напротив, будет интересовать именно личность женского автора. Как мотивирует она свое «право» писать автобиографические воспоминания? Можно ли вообще рассматривать этот текст как автобиографию? Какими способами женский автор репрезентирует свое Яи маркируется ли оно как именно женское Я? Как решает текст проблему авторской самотождественности, из каких культурно-социальных ролей автор воспоминаний говорит? Насколько важную роль играют социокультурные традиции и литературные образцы? Насколько четко выражены границы «допустимого» в самоописании? Какие табу существуют для автора, чем они мотивированы и насколько и в каких случаях возможно нарушение?
Выше уже приводились замечания представительниц феминистской критики о том, что женщина, решившаяся писать (особенно автобиографический текст), попадает в сложное положение: она не только нарушает патриархатные запреты, выступая на публичную сцену, но и говорит о себе, своей личной жизни от первого лица, делая себя таким образом особенно уязвимой [372]372
См., напр.: Miller N. К.Subject to Change: Reading Feminist Writing. New York: Columbia University Press, 1988. P. 47–64.
[Закрыть]. То, что Скалон – как и женщины-авторы некоторых других мемуарно-автобиографических текстов, чья молодость и зрелость пришлись на первую половину XIX (А. Смирнова (Россет), А. Керн, М. Каменская (Толстая), А. Щепкина и др.) – не претендовала на роль профессиональной писательницы, не делает ее текст менее интересным для исследователей русской женской автобиографии XIX века и не отменяет проблем, связанных с женским субъектом такого рода текстов.
Женщина, решившаяся писать на «чужой» культурной территории, находится в двойственной ситуации: с одной стороны, чтобы быть воспринятой и принятой, она должна «играть по правилам»: каким-то образом приспосабливаясь к существующим социокультурным конвенциям; с другой – стремиться к самовыражению, саморепрезентации.
Чтобы увидеть и прочитать то сообщение, которое, пользуясь выражением Нэнси Миллер, женщина «пишет курсивом» в тексте, ориентированном на правила господствующего дискурса [373]373
Ibid. P. 29.
[Закрыть], необходимо прибегнуть к специальному гендерноориентированному чтению. Немецкая исследовательница Зигрид Вайгель определяет такую перспективу исследования как «der schielende Blick» [374]374
Weigel S.Op. cit. S. 104–107.
[Закрыть]– «косой, косящий взгляд», то есть взгляд, который позволяет сдвигать нормальный фокус зрения и рассматривать женский текст в двойственной перспективе.
ВоспоминанияСофьи Скалон открываются вступлением От автора,где она мотивирует свою «решимость» писать мемуары желанием создать семейную хронику, адресованную прежде всего детям:
Приближаясь к старости и желая, пока еще силы и слабое зрение мое позволяет, изложить единственно в память детям и близким сердцу моему некоторые очерки жизни моей и родных моих – я решилась приступить к этому делу… [375]375
Капнист-Скалон С. В.Воспоминания // Записки и воспоминания русских женщин XVIII – первой половины XIX века / Сост. Моисеева. М.: Современник, 1990. С. 282. В дальнейшем все цитаты по этому изданию с указанием страницы в тексте.
[Закрыть]
В конце текста она еще раз подтверждает эту адресацию узкому кругу близких ей людей:
Тут оканчиваются <…> Записки мои. Я старалась изложить их единственно в память детям моим, по их желанию. Но испытав тяжкое несчастие в потере незабвенной дочери, я посвящаю их единственному сыну моему Василию, желая от души, чтобы он мог извлечь из них для себя что-либо полезное (388).
Жанр семейной хроники, истории рода был весьма распространен в русской культуре с конца XVIII века, Да и позже: достаточно вспомнить, что первая часть написанной на автобиографическом материале знаменитой трилогии С. Т. Аксакова называется «Семейная хроника» (первая журнальная публикация в 1854–1856 годах).
Для Софьи Скалон, как видно из приведенных авторских комментариев, такая семейная перспектива жизнеописания – сознательный выбор.
Основное (хотя не единственное) художественное пространство Воспоминаний– родовое семейное поместье – деревня Обуховка и соседние, принадлежащие братьям отца и другим родственникам, украинские селенья: Турбайцы, Кибенцы, Манжелея. Этот мир изображен как свой, теплый, родной, семейный в противоположность мрачному, сырому и холодному, чужомуПетербургу. Практически все герои Воспоминаний —это близкие или дальние родственники: отец, мать, дяди, тетки, родные, двоюродные, троюродные братья и сестры: круг, в котором автогероиня существует прежде всего в качестве дочери и сестры.
Семейные ценности декларируются как самые важные и универсальные даже в совсем неожиданных контекстах. О молодом Гоголе, с которым Скалон была знакома, говорится, что его странная, на первый взгляд, самоуверенность, может быть, была предчувствием, «что имя его не останется в безвестности и что он будет талантом своим полезен и отечеству и семейству своему»(315, курсив мой. – И.С.). Идеализированная история «почтенного старика» Д. П. Трощинского не может быть до конца рассказана в жанре идиллии именно потому, что не имевший «правильной семьи» (у него была лишь незаконнорожденная дочь и внучка от нее) Трощинский умирал среди чужих людей.
Тяжко было видеть этого несчастного страдальца, окруженного людьми, которые с таким нетерпением ожидали его смерти и его наследства! Что не было у него своего семейства и детей, которые бы искренне сожалели о нем и непритворно оплакивали бы его кончину! (364).
Собственная жизнь рассказана в основном как часть истории семьи, как это довольно часто бывает в женских воспоминаниях. Чем это мотивировано в данном случае?
Софья Скалон родилась в 1796 или 1797 году и умерла, по одним источникам, в 1880-х годах [376]376
Русские мемуары: Избранные страницы XVIII век. М.: Правда, 1988. С. 458.
[Закрыть], по другим – в 1861-м [377]377
Моисеева Г. Н.Указ. соч. С. 34.
[Закрыть]. Ее Воспоминаниязакончены в 1859-м. Большая часть ее жизни пришлась на первую половину XIX века.
Как известно, дворянские женщины этого времени были выключены из мира государственной службы, их социальный статус определялся только по отношению к мужчине: «чин женщины определялся чином ее мужа или отца» [378]378
Лотман Ю. М.Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). СПб.: Искусство-СПб., 1994. С. 47.
[Закрыть].
Написание воспоминаний – это ответственный публичный акт (даже в том случае, если они пишутся для внутрисемейного употребления), он требует от автора как-то определить свой общественный статус. Принадлежность к роду, семье, включение себя наряду с отцом, братьями, дядями и т. п. в семейное Мыдля женщины-мемуаристки в значительной мере определяли этот статус, служили способом социальной идентификации, если понимать под последней «процесс овладения <…> определенными структурами значений, которые присущи социальным системам и символическим взаимосвязям, являющимся общепринятыми в данной историко-культурной ситуации» [379]379
Валевский А. Л.Биографика как дисциплина гуманитарного цикла // Лица: Биографический альманах. / Сост. и ред. А. И. Рейтблат. М.; СПб.: Феникс; Atheneum, 1995. Вып. 6. С. 39.
[Закрыть].
С другой стороны, сосредоточенность на мире семьи объясняется и тем, что дом – гостиная, детская, кухня, кладовая, будуар [380]380
Составители сборника Russia – Women – Cultureутверждают, что если представить себе русскую культуру не в виде музея, а «как жилой дом с бесчисленными частными и публичными комнатами, то в нашем понимании все места в этом доме жизненно важные составляющие русской культуры: будуар, ванная, туалет, кухня, кладовая, сад и даже сверхдекоративная гостиная были облечены тем же творческим потенциалом, как и поэтическая мансарда и забитая книгами библиотека» ( Holmgren В., Goscilo Н.Introduction // Russia – Women – Culture / Ed. by Helena Goscilo and Beth Holmgren. Indiana University, 1996. P. IX–X).
[Закрыть], домашняя библиотека и т. п. – были основными пространствами женского существования в дворянской России первой половины XIX века.
Поэтому нисколько не удивительно, что Эстелл Елинек, проанализировав большой корпус женских автобиографических текстов, пришла к выводу о том, что «темы, о которых женщины пишут, заметно сходны: семья, ближайшие друзья, домашние дела. <…> Ударение сохраняется на личных делах – не на профессиональных, философских или исторических событиях, о которых чаще пишут мужчины» [381]381
Jelinek E. C.The Tradition of Women’s Autobiography: From Antiquity to the Present. Twayne Publishers: Boston A Division of G. K. Hall & Co, 1986. P. XIII.
[Закрыть].
Реальные социальные обстоятельства ограничивали жизнь подавляющего большинства женщин пределами семьи и родственного круга, что сказывалось и на соответствующем наборе тем.
С другой стороны, можно поставить вопрос о том, не является ли предпочтение приватности (часто, как и в нашем случае, мотивированное адресованностью автобиографии детям) способом доказать «естественностьи» своего письма. «Трудно отделить, – замечает Домна Стантон, – манифестации женского отличия от стратегии приспособления женщин к культурным нормам» [382]382
Stanton D. C.Op. cit. P. 12.
[Закрыть].
Быть матерью, дочерью, сестрой – это с точки зрения традиционной культуры естественные женские роли; следовательно, и писать «из этих ролей» – естественное и безобидное, безопасное занятие. Это хорошее прикрытие для женщины, которая приступает к самоописанию. Но, представляя свою автобиографию как рассказ для детей и близких, женщина тем самым изначально очерчивает границы допустимого: так, заведомо табуированным становится все, что связано с собственной интимной жизнью (мать – вне секса, ее тело – только материнское тело).
Софья Скалон, на первый взгляд, не пишет в своих Воспоминанияхоб интимных сторонах своей жизни не только в «телесном», но и в духовном смысле слова. Вообще в тексте она редко говорит о себе и своих чувствах прямо.
Значит ли это, что текст Скалон вообще нельзя рассматривать как автобиографический? И. Подольская, автор предисловия к сборнику «Русские мемуары», снисходительно замечает: «…для нас интересны и узкосемейные воспоминания, когда они <…> рассказывают, как записки С. В. Скалон, об известных писателях, деятелях отечественной культуры» [383]383
Подольская И. И.«Минувшее проходит предо мною…» // Русские мемуары: Избранные страницы. XVIII век. М.: Правда, 1988. С. 7.
[Закрыть]. Размышляя далее о том, что мемуары так или иначе отражают личность автора, И. Подольская ссылается на другие тексты, включенные в сборник, но никогда не на ВоспоминанияСкалон.
Однако, с моей точки зрения, текст Капнист-Скалон (как, впрочем, любой текст воспоминаний и, в определенном смысле, как любой авторский текст) – это повествование о себе, саморепрезентация и построение собственной идентичности. Вопрос в том, как, каким образом, с помощью каких повествовательных технологий, до какой степени сознательно это осуществляется.
Как уже отмечалось, в рассматриваемом тексте не так много случаев прямого описания переживаний автора. Эти немногочисленные эпизоды связаны с воспоминаниями об испытанных повествовательницей в детстве и юности страхе (когда четырехлетней увидела на сцене вертепа смерть с блестящей косой), стыде (перед нарядными двоюродными сестрами за свое простое платье), горе (разлука с братьями), скуке одиночества, – то есть с такими детскими эмоциональными травмами и стрессами, о которых автор, вероятно, не может не упомянуть, но которые она не стремится комментировать.
О своих позитивных чувствах мемуаристка еще реже говорит прямо. Однако в главах о детстве и юности довольно много описаний природы, через которые Скалон показывает читателю собственный эмоциональный мир. Этот метод самовыражения через пейзаж принадлежит к числу привычных и допустимых, он создан литературной традицией сентиментализма и романтизма.
Реальные черты природного ландшафта накладываются в тексте на литературную модель «идеального пейзажа», того, что «по-латински именовалось locus amoenus – „приятным, восхитительным местом“, или „местом мест“» [384]384
Эпштейн М. Н.«Природа, мир, тайник вселенной…»: Система пейзажных образов в русской поэзии. М.: Высшая школа, 1990. С. 131.
[Закрыть]. В описании окрестностей Обуховки у Скалон выделены все основные, устойчивые элементы идеального пейзажа: «1) мягкий ветерок, овевающий, нежащий, доносящий приятные запахи, 2) вечный источник, прохладный ручеек, утоляющий жажду; 3) цветы, широким ковром устилающие землю; 4) деревья, раскинувшиеся широким шатром, дающие тень; 5) птицы, поющие на ветвях <…>» [385]385
Там же.
[Закрыть].
Таким образом, психологическое использование идеального пейзажа, предстающего «не как статическая данность, но как гармоническое переживание природы лирическим героем» [386]386
Там же С. 134.
[Закрыть], вполне традиционно – но автор воспоминаний вносит в эту традицию и индивидуальные, конкретные черты. Украинский, провинциальный, деревенский пейзаж изображается как свое, свободное, приватное пространство – в отличие от холодного и сырого Петербурга. Через эмоциональное напряжение, которое явно ощущается в пейзажных зарисовках, происходит самоотождествление с маргинальным, окраинным, частным, но теплым, гармоничным, соприродным началом, в то время как столичный дискурс – мужской, официальный и чуждый. Петербург – это место, куда уезжают в основном мужчины делать карьеру.
Используя описания природы, мемуаристка выражает свои позитивные чувства, наслаждение, которое не должно открыто выражаться в материнском рассказе, адресованном детям.
Единственный эпизод Воспоминаний,где прямо и конкретно говорится о пережитом наслаждении, – это упоминание о бале в честь посещения Александром I Полтавы, когда мать Мофьи была избрана «хозяйкой бала»:
Я истинно в эту минуту чувствовала себя на седьмом небе… От грому музыки, от блеска освещения у меня кружилась голова. Я сверх ожидания много танцевала, хотя не имела знакомых, но меня приглашали, вероятно, потому, что я была дочь хозяйки бала. Словом, я была в совершенном восторге, и приятные впечатления этого чудного бала долго сохранялись в памяти моей (336).
Вспомним, что в русской литературной традиции первой половины XIX века (особенно в жанре светской повести) бал и танцы были неразрывно связаны с любовным сюжетом, и в определенном смысле бальный танец (особенно вальс) воспринимался в контексте эротическом. Как показывает Стефани Сандлер, наслаждение от танцев, ассоциирующееся с греховным поступком, соблазнением, в светской повести всегда соседствует с мотивом наказания, расплаты за грех [387]387
Sandler S.Pleasure, Danger, and the Dance: Nineteenth-Century Russian Variations // Russia – Women – Culture / Ed. by Helena Goscilo & Beth Holmgren, Indiana University, 1996. P. 249–252.
[Закрыть]. По выражению Джо Эндрю, в литературе того времени существовал семиотический код бальной залы: если женщина постоянно говорит о своей любви к балам, нарядам, это значит, что автор представляет ее как неглубокую, самовлюбленную и грешную [388]388
См.: Andrew J.Narrative and Desire in Russian Literature, 1822–1849. The Feminine and the Masculine. London: Macmillan, 1993. P. 55–56; 141.
[Закрыть]. Но, с другой стороны, важно заметить, что в некоторых женских художественных текстах этого же периода бал и танцы не связаны с мотивом «охоты на мужчин» – они изображаются как стихия чувственности, телесной радости, как естественное и разрешенное для девушки чувство. Свободное телесное наслаждение в танце не вызывается исключительно мужчиной и желанием ему понравиться (например, у С. Закревской [389]389
См.: Савкина И. Л.Провинциалки русской литературы (женская проза 30–40-х годов XIX века (серия Frauen Literatur Geschichte: Texte und Materialien zur russischen Frauenliteratur). Verlag F. K. Göpfert. Wilhelmshorst, 1998. C. 123.
[Закрыть], у Е. Ростопчиной).
Так и у Скалон через упоминание о бале практически единственный раз обозначено чувство наслаждения – красивой одеждой, публичным успехом, а о радости говорится как о чем-то важном, позитивном, на всю жизнь запомнившемся. Но одновременно и здесь присутствуют формулы самоумаления, стремление предотвратить подозрения в самоуверенности или «грешности»: автогероиню приглашали танцевать только потому, что она была дочерью хозяйки бала.
При отсутствии комментариев автора, подчеркнуть значимость для него того или иного человека или события может подробность или эмоциональность рассказа о них.
Так, по особо теплому тону нескольких упоминаний о встречах с другом детства, участником декабристского движения Н. Лорером и по тому, что рассказ о его трагической жизни (большая часть которой прошла вдалеке от мемуаристки) завершает Воспоминания,можно догадаться, что он занимал какое-то особое место в сердце Софьи Васильевны. Но в выражении чувств она крайне сдержанна и даже в повествовании о юношеских встречах заслоняется коллективно-безличным Мы: «„нашЛорер“, которого мылюбили истинно, как самого близкого родного» (326, курсив мой. – И.С.).
Относительно подробно рассказав о детстве и воспитании, Скалон дальше не придерживается четко хронологии, строит Воспоминанияне как собственное последовательное жизнеописание, а как повествования о других,о родных и близких, досказывая их истории «до конца», нарушая для этого временную последовательность, забегая вперед, а потом возвращаясь к тем же самым событиям. Однако анализ текста в гендерной перспективе позволяет прочитать ее рассказ о других именно как самоописание.