![](/files/books/160/oblozhka-knigi-razgovory-s-zerkalom-i-zazerkalem-167259.jpg)
Текст книги "Разговоры с зеркалом и Зазеркальем"
Автор книги: Ирина Савкина
Жанры:
Культурология
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 29 страниц)
«Практическое теоретизирование» (Practical Theorizing)понимается как теоретическая саморефлексия женщин внутри создаваемых ими автобиографических текстов (в частности, феминистских).
Все названные теоретические направления, как показывают Смит и Ватсон, сложно взаимодействуют, полемизируют, пересекаются, иногда накладываются друг на друга. Они создают новые возможности прочтения женских автобиографий, возбуждают новые вопросы и заставляют на ином уровне вернуться к старым проблемам [123]123
Еще более современный взгляд на изучение автобиографии с точки зрения феминистской критики см.: Cosslett, Tess, Lury Celia and Summerfeld Penny: Introduction. In: Feminism and Autobiography: Texts, theories, methods. Ed. by Tess Cosslett,Celia Lury and Penny Summerfeld. London; New York: Routledge, 2000. P. 1–21.
[Закрыть].
Знаем ли мы, что такое «мужская автобиография»?
Указанные выше новые тенденции подходов феминистской критики к женской автобиографии переносят акцент с поиска различий между женским и мужским на стремление увидеть множественность женского: на месте универсальной Женщины увидеть множество различных женщин. Все же в конкретных исследованиях женских автобиографических текстов, принадлежащих к разным национальным традициям, зачастую их специфичность выявляется по отношению к (мужскому) канону.
Но новые методологии и методики исследования (в том числе те, о которых шла речь в предыдущем разделе) обнаруживают, что мы мало и неадекватно знаем и «мужскую автобиографию». Оказывается, что существовавшие представления о прогрессивной, линейной автобиографической модели, сознательно выстраивающей целостную и репрезентативную идентичность, оставляли за пределами научного изучения тексты, написанные по-другому (неправильно), или (как показывает Миллер на примере Августина [124]124
См.: Miller N. K.Representing Others…
[Закрыть]) мешали видеть в известных текстах «неправильные» приемы и стратегии.
Вероятно, и написанные мужчинами автодокументальные тексты (в том числе и «канонизированные») взывают к новому прочтению и новым интерпретациям, «умножающим различия».
Адресат и читатель
Одним из «старых вопросов», актуализировавшихся в современном научном контексте, является проблема адресованности, адресата, публики автотекста и тесно связанная с ней проблема референциальности, о которой уже неоднократно шла речь.
Многие исследователи (Лежен, Гинзбург, Брюс, Миллер – каждый со своих позиций) обращают внимание на особую роль читателя и адресата для автодокументальных текстов. Жанровая неопределенность, «текучесть», открытость подобного рода текстов делают их зависимыми от читателя.
Чрезвычайно продуктивной кажется мысль, по-разному выраженная Л. Гинзбург и Ф. Леженом, что специфику автодокументальной прозы определяет «контракт с читателем», «установка на подлинность», которую задает читателю текст.
Проблема адресации автотекста, как замечает Шошана Фельман, влечет за собой множество вопросов: «Для кого мы пишем? Кем мы хотим быть прочитанными? Кем мы боимся быть прочитанными? Кому мы доверяем знать, как читать наше произведение? Кто нужен нам, чтобы помочь ухватить правду, которая лежит, ожидая (нас или других), в нашей истории, но которую в одиночку у нас нет сил уловить? Кто может помочь нам или кто даст возможность нам пережить нашу историю? Кто наш внутренний свидетель? Кто наш внешний свидетель? Кто наш добровольный свидетель? Кто наш неумышленный свидетель?» [125]125
Felman S.Op. cit. P. 130–131.
[Закрыть]
Нэнси Миллер, как я уже отмечала, развивает мысль о важности гендерачитателя, о необходимости обратить внимание на читателя как такого другого, из потребности в котором, возможно, и пишутся автобиографии. Женское «послание», по мнению Миллер, может быть прочитано при гендерноориентированном чтении.
Подобный подход заставляет нас вернуться к проблеме референциальности. На мой взгляд, если вынести эту проблему за скобки, то исследователь автодокументальных текстов (как мужских, так и женских) теряет свой объект.
Есть, конечно, возможность говорить не о референциальном авторе, а о стратегиях письма, écriture feminine,но тогда проблема женской или мужской автобиографии заменяется проблемой женственного и мужественного дискурса, языка, стиля, где вопрос о жанре и о соотнесенности с реально существовавшим автором самоописания оказывается избыточным.
Как мне кажется, перефразируя слова Марка Твена, можно сказать, что «слухи о смерти автора сильно преувеличены», по крайней мере по отношению к автодокументальным жанрам. Для их создателей, возможно, главный мотив письма – утвердить акт собственного существования, сказать: «я – есть», потому что писать – значит делать себя существующим. Записано – значит существовало; незаписанное же через некоторое время проваливается в темноту небывшего, превращается в тире между датами рождения и смерти на могильном памятнике. Факт письма равнозначен акту заявления о собственном существовании.
Кроме того, как справедливо замечает Магдалена Медарич, «в случае автобиографии (и других автодокументальных текстов. – И.С.) значение и смысл никоим образом не могут быть сведены к самому тексту или же найдены в речевой организации самого сообщения. Автобиография задана основным требованием жанра как текст, ориентированный на внетекстовую реальность» [126]126
Медарич М.Автобиография/Автобиографизм // Автоинтерпретация. Сб. статей / Под ред. А. Б. Муратова и Л. А. Иезуитовой. СПб.: Изд-во СП ГУ, 1998. С. 7.
[Закрыть].
Однако, настаивая на необходимости категории референциальности для разговора об автодокументальных текстах, я полагаю, что точнее было бы говорить об «установке на референциальность», задаваемой текстом и принимаемой читателем.
На мой взгляд, обсуждать надо не неразрешимую в принципе проблему «было ли это на самом деле», а то, какими способами в конкретных текстах (или группах текстов) создается «установка на подлинность», или «иллюзия референциальности». Какими способами текст заставляет читателя читать себя как сообщение о том, что «было на самом деле»?
С другой стороны, очевидно, что автодокументальные жанры всегда содержат элементы вымысла, связанные с аберрациями памяти, с литературным и идеологическим контекстом и другими причинами.
И здесь можно и нужно поставить и обсудить вопрос, насколько социокультурные и литературные конвенции (и степень зависимости от них автора) допускают использование элементов вымысла, как такие элементы оцениваются: должен ли автор маскировать эту «неправдивость», оправдываться, или он может обсуждать подобную проблему р тексте, или даже маркировать fiction-моменты, обыгрывать их, делать сознательным элементом структуры текста (как в современной литературе)?
Теоретические предпосылки данного исследования
В определении жанра или вида текстов, которые будут предметом моего исследования, я хотела бы пройти между двумя крайностями современной трактовки автобиографии (автодокументальной литературы). Как мы могли видеть, с одной стороны, имеют место концепции, предлагающие все тексты, вплоть до ресторанного счета, читать как автобиографические; с другой – существуют концепции, утверждающие, что автодокументов нет в природе, так как референциальность, автореференциальность – это искусственный, риторический эффект, рождающийся на пересечении снующих в тексте дискурсов.
Я понимаю под автодокументальными такие тексты, где имеется создаваемая за счет специальных авторских усилий и текстовых стратегий установка на подлинность [127]127
Подчеркну еще раз, что слово «подлинность» в данном случае означает не «правдивость» или «истинность», а соотнесенность с реальностью, референциальность.
[Закрыть], где заключается договор с читателем, заставляющий его читать текст как «невымышленную» прозу. Способы создания этой установки на подлинностьисторически изменчивы: они зависят от идеологических, исторических, культурных, этнографических, национальных, гендерных и прочих конвенций, актуальных для автора (сознательно или бессознательно).
В интересующих меня жанрах – дневниках, письмах, воспоминаниях (мемуарно-автобиографической прозе) – установка на подлинностьв огромной степени предстает как автореференциальность, а образ Яявляется жанрообразующим фактором.
Меня интересует гендерныйаспект того Я, которое строится (или разыгрывается) в выбранных мною женских текстах, но при этом для меня существенно важным является представление о том, что «женский субъект» создается на пересечении многих факторов;что национальный, социальный, культурный, религиозный факторы существенным образом влияют на гендер и способы его выражения в тексте.
Очень важный вопрос, которому я хотела бы уделить серьезное внимание в своем исследовании, – это соотношение авторских намерений и существующих литературных конвенций. Последние, как кажется, очень сильно влияют на то, чтовыбирает автор из своего реального опыта для записывания. Л. Гинзбург замечает в книге «О психологической прозе» в связи с дневниками Жуковского, что их автор записывает только то, что укладывается уже в существующие формулы [128]128
См.: Гинзбург Л. Я.Указ. соч. С. 41.
[Закрыть]. Тем более подобные конвенции влияют на то, что незаписывается (особенно это актуально для женщин), и на то, какструктурируется, интерпретируется написанное, по каким правилам фабула жизни перестраивается в сюжет (что есть и в дневниках, и в письмах тоже).
В той же степени, что и возникающее при самоописании Я,меня интересуют и разные Ты,к которым прямо или косвенно адресуется женский автотекст. Сам акт письма подразумевает некоторую публичность: написав что-либо, автор уже перевел своена общий язык, сказал для других,чтобы быть понятым другими,а значит, включил и их точку зрения внутрь своего текста.
В женских автодокументальных текстах «конвенциональное» Тыособенно важно – так как «чуждость» и даже враждебность позиции этого «Ты»маркируется, призывая к мимикрии (надо быть понятой) и вызову (надо быть собой).
В связи с проблемой адресата важно посмотреть не только кому,но и в качестве когоженщина пишет: представляет она себя членом определенного социума, культурного круга, писательницей и т. п. Эти роль или роли важны для исследования идентичности автора.
Меня интересует не универсальныйженский субъект, а то, как изображает себя женщина – автор дневника, автобиографии, мемуаров, письма в совершенно определенном контексте, во времени и месте. Жанр, социокультурный контекст, гендери то, что происходит в точке их пересечения, – вот центральная проблема моего исследования.
Как я уже замечала, я не хотела бы делать свою работу «полигоном для испытания» какой-то одной методологии, считая возможным выбирать и использовать те теоретические подходы, которые кажутся мне наиболее адекватными избранному материалу и моему исследовательскому и человеческому опыту.
Большая часть используемых мною теорий находится в русле американской и европейской феминистской критики. Мне представляется очевидным, что без них изучение женской автодокументальной литературы на современном этапе просто невозможно.
Однако, как мне кажется, в применении «западных» методологий к русскому материалу есть и свои проблемы. Не заставляют ли теоретические концепты, сформулированные при исследовании совсем иного материала, видеть только то, на что они реагируют, оставляя остальное в зоне «темного пятна»? Не остается ли, таким образом, не увиденным именно особенное (в данном случае – специфически русское), которое не описывается в уже имеющихся терминах [129]129
Например, В. Холмгрен (Beth Holmgren), говоря о выводах, к которым приходят феминистские критики в поисках специфики женской автобиографии, замечает, что они сделаны с опорой исключительно на англо-американскую традицию и сосредоточены на взаимодействии и антагонизме между культурами первого и третьего мира, то есть на отношениях колонизатор/колонизируемый маргинал. Россия и русские тексты выпадают из этой системы, так как в автобиографиях русских женщин XX века можно видеть соединениеэтих двух позиций: они говорят с позиции аутсайдера, маргинала, но одновременно выражают позицию и стандарты привилегированных женщин ( Holmgren В.For the Good of the Cause: Russian Women’s Autobiography in the Twentieth Century // Women Writers in Russian Literature / Ed. by Toby W. Clyman and Diana Greene. Westport; Connecticut; London: Praeger, 1994. P. 127–142).
[Закрыть]?
Чтобы попытаться избежать такого «дискурсивного принуждения», я стараюсь в своем исследовании по возможности соединять западную и русскую (традиционный и хорошо разработанный в отечественном литературоведении «историко-типологический подход») исследовательские парадигмы, а также больше доверять материалу, тщательнее вглядываться в сами тексты, не предполагая априорно, что в существующих теориях уже есть готовые «рецепты» их интерпретаций, и одновременно максимально учитывать русский историко-литературный контекст.
Глава 2
СТАНОВЛЕНИЕ ЖЕНСКОЙ АВТОДОКУМЕНТАЛЬНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В РОССИИ
Я не постыжусь описать…
Н. Долгорукая
Предыстория
Начало истории русской мемуарно-автобиографической литературы большинство авторов связывает с временем Петровских реформ, когда в России как бы совпали эпохи абсолютизма и Ренессанса. Правда, иногда в интересующем нас контексте вспоминают гораздо более ранние тексты русской (древнерусской) словесности «Поучение Владимира Мономаха», «Моление Даниила Заточника», «Житие протопопа Аввакума» [130]130
Ватникова-Призэл З. Орусской мемуарной литературе. East Lansing: Russian Language Journal, 1978. С. 20.
[Закрыть].
Но, на мой взгляд, правы те исследователи, которые утверждают, что по отношению к текстам древнерусской литературы скорее стоит говорить об элементах автобиографизма, которые проявлялись в совершенно иных жанрах [131]131
Елизаветина Г. Г.Становление жанра автобиографии и мемуаров // Русский и западноевропейский классицизм: Проза. М.: Наука, 1982. С. 237.
[Закрыть]. Хотя и соблазнительно выделить в названии книги Аввакума вторую часть наименования «Житие протопопа Аввакума, написанное им самим», но, как замечает М. Билинкис, для современников «автор „Жития протопопа…“ был святым или еретиком, но ни в коем случае не обычным человеком. Фигура самого Аввакума приобретала в самом произведении значение „сверхчеловеческое“, а бытовые подробности имели только функциональный смысл: помощь, посланная свыше, препятствие для преодоления, испытание и т. п. Автор здесь не активный действователь, а орудие необходимости» [132]132
Билинкис М. Я.Русская проза XVIII века. Документальные жанры. Повесть. Роман. СПб.: С.-Петербургский университет, 1995. С. 13. Хотя, с другой стороны, можно сослаться на Г. Елизаветину, которая говорит о невольно напрашивающемся сравнении между «Житием…» Аввакума и «Исповедью» Августина (см.: Елизаветина Г. Г.Русская мемуарно-автобиографическая литература XVIII века и А. Герцен // Известия АН СССР, 1967. Серия ЛиЯ. Вып. 1. Т. XXVI. С. 42).
[Закрыть].
Однако, по утверждению Д. С. Лихачева, именно в XVII веке возникают возможности для развития мемуарной литературы или такой, которая впоследствии будет определена как мемуарная [133]133
Лихачев Д. С.Развитие русской литературы X–XVII вв. Л.: Наука, 1973. С. 138–164.
[Закрыть].
А. Тартаковский [134]134
Тартаковский А. Г.Русская мемуаристика XVIII – первой половины XIX в.: От рукописи к книге. М.: Наука, 1991. С. 39–41.
[Закрыть]и М. Билинкис [135]135
Билинкис М. Я.Указ. соч. С. 11–25.
[Закрыть]называют в качестве первого автобиографического текста в русской литературе «Жизнь князя Бориса Ивановича Куракина, им самим писанную» (1705–1710). Если другие авторы Записокпетровского времени: Сильвестр Медведев, А. Матвеев, И. Желябужский – летописцы [136]136
О влиянии летописной традиции на мемуарные тексты на протяжении XVIII века см. гл. «В рамках летописи» в: Тартаковский А. Г.Указ. соч. С. 42–58.
[Закрыть], ведущие повествование в третьем лице [137]137
См.: Елизаветина Г. Г.Указ. соч. С. 238–240.
[Закрыть], то Куракин пишет от первого лица и по собственной инициативе. При этом он начинает свой текст ссылкой на то, что повествование подобного рода, обычное для европейских народов, вызовет осуждение (зазрение) у соотечественников: «Причина. Сподеваюся, читающего сие мое описание от самого меня и моего жития будут зазирать, на что то так написал и буду писать. И то зазрение не думаю от каждой нации или народу, сподеваюся токмо от наших, русского народу, а не от других, европейских, понеже те обынайны в таких письменах.Для того и я не от самого себя то учинил, но ведав обычай всех, как высших, так и средних и самых шляхетных персон, которые описывают свой живот, понеже и я тому последовал. А о зазирающих не есть под зазрением состою, токмо разумею о том, за незнание сего обстоятельства света (курсив мой. – И.С.)» [138]138
Цит. по: Билинкис М. Я.Указ. соч. С. 11–12.
[Закрыть].
Как комментирует исследователь, «в петровском государстве, утверждавшем и абсолютизировавшем общее в противовес личному, возможности для создания произведений, описывающих человека как такового, были минимальными. В итоге мемуары Куракина оказываются фактом, у которого отсутствуют возможности для превращения в тенденцию» [139]139
Там же. С. 24.
[Закрыть].
Перелом происходит только в екатерининское время, когда осуществляется жанровый переход от «записок о событиях» к свободному, связному жизнеописанию. Выбор сюжета осуществляется автором, который к концу 1760-х – началу 1770-х годов становится активным действователемповествования, перипетии которого будут строиться вокруг и при участии автора текста, что вызовет необходимость более подробного описания его личности.
«Исторический пафос „Записок“ (рассказа о бывшем) окажется реализованным в рассказе о жизни (или части ее) отдельного человека.<…> Параллельно с этим процессом идет размежевание среди самих документальных жанров» [140]140
Там же. С. 54–55.
[Закрыть], то есть выделяются дневник, записки (мемуары), записки-путешествия.
А. И. Тартаковский, очень подробно и тщательно изучавший развитие мемуаристики в XVIII – начале XIX века с точки зрения историка и источниковеда, рассматривает этот процесс как форму выработки исторического самосознания. По его мнению, на протяжении пятидесяти лет (с 60-х годов XVIII века до 30–40-х годов XIX века) происходит переход от текстов, которые пишутся для себя, детей и внутрисемейного употребления, к модели мемуаров и автобиографических повествований, предназначенных для публикации. Переход от семейно-личного дискурса к идеологически значимому, общественному, осознание своей личной жизни как части исторического бытия, включение в идейно-политическую борьбу – все это оценивается как прогресс и достижение. Наиболее высокий статус получают записки, где автор говорит о себе как части социального Мы [141]141
См.: Тартаковский А. Г.Указ. соч. С. 42–155; Тартаковский А. Г.Русская мемуаристика и историческое сознание XIX века. М.: Археографический центр, 1997; и особенно: Тартаковский А. Г.Мемуаристика как феномен культуры // Вопросы литературы, 1999. Январь – февраль. С. 47–51.
[Закрыть]. Очевидно, что при таком подходе женские автодокументальные тексты оказываются в числе наименее интересных (хотя Тартаковский упоминает о Н. Долгоруковой, Е. Дашковой и Н. Дуровой).
Женские тексты и открытие Я
При литературоведческом, а не источниковедческом взгляде на предмет происходящие в мемуаристике XVIII века процессы получают несколько иную интерпретацию: те трансформации, которые можно наблюдать в автодокументальных текстах со средины века, понимаются прежде всего как изменение способа самовыражения пишущего человека: на первое место выдвигается личное Я, персональность получает ценностный статус. С этой точки зрения адресация записок детям (которая появляется в 1760-е годы), сосредоточенность на мире семьи и своем мире – позитивный факт, открытие Я [142]142
См.: Билинкис М. Я.Указ. соч. С. 50–51.
[Закрыть], и женские тексты в этом случае оказываются заметными и даже особенно значимыми.
В XVIII веке, как отмечают практически все исследователи, записки и прочие автодокументальные жанры лежат вне канонизированной жанровой системы классицизма. Это делает их более свободными от сковывающих нормативных предписаний, и потому зачастую именно в них очевидно движение к новому [143]143
См. об этом, напр.: Лазарчук Р. М.Дружеское письмо второй половины XVIII века как явление литературы. Автореф. дис. … канд. фил. наук. Л., 1972. Тынянов Ю. Н.Литературный факт // Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. С. 255–270; Тынянов Ю. Н.О литературной эволюции // Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. С. 270–281.
[Закрыть].
Может быть, как раз «непрестижность» этих жанров делает их привлекательными для женщин. По крайней мере такой вывод сделали на английском материале феминистские критики Сандра Гильбарт и Сюзанн Губар. Они утверждают, что женщины спасаются от открытой конкуренции с мужчинами во «второсортные», «непрестижные» жанры – такие как повести для детей, дневники, письма, автобиографии [144]144
Gilbert S., Gubar S.The Madwoman in the Attic: The Woman Writer and the Nineteenth Century Literary Imagination. New Haven: Yale University Press, 1988. P. 72.
[Закрыть]. Вступая в полемику с ними, Харусси утверждает, что в России ситуация была иной: «средства для выражения, избираемые женщинами, не были ограничены (лимитированы) персональными жанрами, и эти жанры не были исключительно женскими. Содержание и часто качество, а не форма жанра создавало различия между мужскими и женскими произведениями» [145]145
Harussi Y.Women’s Social Roles as Depicted by Women Writers in Early Nineteenth-Century Russian Fiction //Issues in Russian Literature before 1917 / Ed. by J. Douglas Clayton. Columbus, Ohio: Slavica Publishers, Inc., 1989. P. 42.
[Закрыть].
С мнением исследовательницы можно отчасти согласиться: действительно, как мы уже видели, автодокументальные жанры не были гендерно маркированы. Безусловно и то, что женщины в XVIII веке писали аллегории, поэмы, стихи, повести и т. п.
Однако интересно отметить, что усилия и достижения женских авторов в жанрах, принадлежащих к mainstream, не были замечены в традиционных историях литературы, описывающих сложившийся «великий канон», – в то время как в главах, посвященных автодокументальным жанрам, женские имена присутствуют непременно. Так, например, в главе «Становление жанра автобиографии и мемуаров» из академического тома «Русский и западноевропейский классицизм: Проза» четверть текста посвящена «Собственноручным запискам» [146]146
Текст был написан в 1767 году, первая публикация осуществлена внуком автора И. М. Долгоруковым в 1810 году в журнале «Друг юношества».
[Закрыть]княгини Натальи Борисовны Долгоруковой [147]147
Елизаветина Г. Г.Указ. соч. О Долгоруковой. С. 243–250.
[Закрыть], названным здесь новаторским текстом, первым в русской литературной истории, который можно обозначить как автобиографию.
Тем не менее, достаточно подробно анализируя этот текст, автор главы (Г. Г. Елизаветина) не рассматривает Запискис гендерной точки зрения. Исследовательница пишет: «Это, пожалуй, первый в русской литературе рассказ о своей жизни человека, который не былни религиозным, ни историческим деятелем»(курсив мой. – И.С.) [148]148
Там же. С. 243. В более ранней работе той же исследовательницы еще выразительнее: «Это, пожалуй, первый в русской литературе рассказ о своей жизни человека, который не сыгралникакой роли в истории, не былисторическим деятелем, и если история отражалась в нем, то ударами, падавшими на негои егосемью» (курсив мой. – И.С.). См.: Елизаветина Г. Г.Русская мемуарно-автобиографическая литература XVIII века и А. Герцен // Известия АН СССР. 1967. Серия ЛиЯ. Вып. 1. Т. XXVI. С. 43.
[Закрыть]. Очень характерны выделенные мною формы определения автора в грамматическом мужском роде (хотя во всех этих случаях женский род принципиально возможен), – что «закрывает» проблему связи жанра и пола автора.
Первые женские автодокументальные тексты в русской литературной истории, конечно, не случайно появились именно в XVIII веке, когда, как уже отмечалось выше, пробудился интерес к внутренним переживаниям человека. Но, по наблюдениям Н. Пушкаревой, женщины-автобиографы этого времени не подражали уже известным образцам («Исповеди» Руссо или «Житию» Аввакума), так как вряд ли были с этими образцами знакомы. «Это позволяет предположить, – пишет Н. Пушкарева, – что женская автобиография в России родилась, повинуясь не столько внешним, подражательным, сколько внутренним, имманентным факторам [149]149
Хотя полностью исключать возможность влияния «культурных факторов» образцов жизнеописания античных и западноевропейских, агиографической традиции на русских женских авторов XVIII века (особенно второй его половины) было бы необоснованным.
[Закрыть]. Никто не звал русских женщин „к перу“, к самовыражению. Они создали свои первые автобиографические произведения, повинуясь неотрефлектированным (ментальным) побудительным мотивам, которые моделировались внутренним содержанием их эпохи, ее контекстом» [150]150
Пушкарева Н. Л.У истоков женской автобиографии в России // Филологические науки. 2000. № 3. С. 63.
[Закрыть].
Среди наиболее известных женских автодокументальных текстов, написанных женщинами XVIII века в том же столетии или в начале следующего, следует непременно назвать уже упоминавшиеся «Своеручные записки княгини Натальи Борисовны Долгоруковой»(1767, первая публикация в 1810); «Записки императрицы Екатерины II»(последняя редакция относится к 90-м годам XVIII века; опубликованы впервые в 1859 году); «Записки княгини Екатерины Дашковой»,которые во французском оригинальном тексте носили название « Mon histoire» (1804–1805, первая публикация в переводе с французского на английский в 1840 году, в русском переводе впервые опубликованы в 1859 году); «Воспоминания»А. Е. Лабзиной (1810; опубликованы впервые в 1903 году); «Мемуары»В. Н. Головиной (1807–1817; опубликованы впервые в русском переводе в «Историческом вестнике» в 1899 году) [151]151
Эти тексты называют, например, в своем обзоре Клайман и Вовлес. См.: Clyman Т. W., Vowles J.Introduction // Russia through women’s eyes: Autobiographies from Tsarist Russia / Ed. by Toby W. Clyman and Judith Vowles. Haven; London: Yale University Press, 1996. P. 14–19; Тексты Долгорукой, Головиной, Лабзиной включает в свою антологию О. Кошелева (см.: Кошелева О. Е.«Свое детство» в Древней Руси и в России эпохи Просвещения (XVI–XVIII вв.). М.: УРАО, 2000). См. также: Улюра А.«Женское вторжение» в русской литературе и культуре XVIII века. Киев: Наукова думка, 2001. С. 65–91.
[Закрыть].
Как видно из этого перечня, за исключением ЗаписокДолгоруковой, все названные женские тексты стали известны публике гораздо позже их написания и уже потому не могли создать определенную традицию женской мемуаристики, на которую прямо или косвенно имели бы возможность ссылаться женщины, писавшие автодокументальную прозу в первой половине XIX века. Тем не менее подспудно традиция существовала – она была известна в виде слухов, списков [152]152
А. Г. Тартаковский анализирует в своей работе, как распространялись в списках в начале XIX века мемуары Е. Р. Дашковой. См.: Тартаковский А. Г.Русская мемуаристика XVIII – первой половины XIX в. С. 122–126.
[Закрыть]и преданий.
Интересно посмотреть, что отличало женские мемуарно-автобиографические тексты, предшествовавшие тем, которые будут непосредственно предметом нашего интереса. Так как в мою задачу не входит подробное изучение автодокументального женского наследия XVIII века, то считаю возможным ограничиться этими самыми известными текстами, обозначив наиболее очевидные тенденции, нашедшие в них воплощение.
Одну из тенденций или моделей женского само(о)писания можно увидеть в текстах Долгоруковой и Лабзиной [153]153
Именно этих двух женщин и их мемуарные тексты выбирает Ю. М. Лотман для того, чтобы продемонстрировать характер «человека XVIII века». Однако в блестящем эссе Лотмана судьбы и тексты Долгоруковой и Лабзиной по большей части рассматриваются как сопоставительный фон для рассказа об их мужьях – Иване Долгоруком и Александре Карамышеве ( Лотман Ю. М.Две женщины // Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). СПб.: Искусство-СПб., 1994. С. 287–313).
[Закрыть].