![](/files/books/160/oblozhka-knigi-razgovory-s-zerkalom-i-zazerkalem-167259.jpg)
Текст книги "Разговоры с зеркалом и Зазеркальем"
Автор книги: Ирина Савкина
Жанры:
Культурология
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 29 страниц)
То есть, с одной стороны, Катерина описывается как женщина-ребенок, женщина-эльф, женщина-ангел, а с другой – все время говорится о ее телесной прелести, привлекавшей опасное внимание мужчин.
После рождения сына, которого девочка-жена по неопытности не уберегла, отношение мужа к ней изменилось.
Они уехали за границу, где жили отдельно, предаваясь удовольствиям света, и совершенно охладели друг к другу (372).
При этом подчеркивается, что брат не переставал гордиться красотою жены своей, не щадил ничего для ее нарядов. <…> Она очаровывала красотой своей, он издали любовался ею (372).
Со слов брата, Скалон отмечает, что за границей за Екатериной Армановной «ухаживали такие личности, против которых никакая женщина не могла бы устоять» (372). Но, к ужасу своего мужа (и, кажется, также и к неудовольствию мемуаристки), Катерина Армановна полюбила некоего Бобарыкина, молодого человека, «который не имел ни особенного ума, ни особенного образования. Привыкши к нему, брат мой не считал его иначе как комнатной своей собачкой» (372). Можно заметить, что именно выбор жены привел мужа в негодование. Тем не менее он посоветовал ей выйти замуж за Бобарыкина, но не возвращаться в Россию, где брак этот не может быть признан законным (мемуаристка не комментирует, был ли хоть каким-то образом расторгнут ее первый брак).
Но странная и невероятная вещь, если я скажу, – продолжает Софья Скалон, – что, несмотря на все случившееся, брат мой и Екатерина Армановна оставались всегда друзьями, постоянно были в переписке и даже путешествовали вместе все трое в одном экипаже. Когда я спросила брата, зачем он это делал, он отвечал мне, что делал это из одного любопытства, чтобы наблюдать, так счастлив с нею Бобарыкин, как и он был в прошедшее время (373).
У Бобарыкиных родился сын и две дочери, а Петр Николаевич возвратился на родину с молодой итальянкой, от которой у него тоже родилась дочь. Но все это время он оставался в переписке «с своею женой, которая не переставала называть его своим другом и благодетелем, поверяя ему все тайны своего сердца, описывая все подробности своей семейной жизни» (373).
Потом Бобарыкин со всем своим семейством, вопреки обещаниям, приехал в имение к Петру Николаевичу, а оттуда отбыл в Москву, где вскоре женился.
Брат Петр с Екатериной Армановной, ее детьми от Бобарыкина (которых он окрестил и дал им свою фамилию, то есть законный статус), итальянкой (так и остающейся в Воспоминанияхбезымянной) и дочерью жили в деревне своеобразной большой семьей, которая невероятно удивляла мемуаристку.
Она подробно описывает свою встречу с этим странным семейством, большей частью используя при рассказывании этого эпизода нарративное «мы» вместо «я». Внешне появление «мы» мотивировано тем, что автор посещает имение двоюродного брата вместе с мужем (тоже, кстати, нигде в мемуарах не названном по имени). Но, как мне кажется, это неожиданно здесь появляющееся семейное, групповое «мы» выполняет функцию «прикрытия», позволяя мемуаристке публично обсуждать эту ненормальную ситуацию.
Интересно, что в этих описаниях нет гнева, осуждения, моральных инвенктив, а есть только неприкрытое удивление. В роли жены-девочки теперь выступает итальянка: «это существо показалось нам каким-то идеальным и романтическим» (375), но при Екатерине Армановне «хорошенькая итальянка <…> показалась нам не чем иным, как простой субреткой» (375).
Ко всем детям и Екатерина Армановна, и итальянка, и Петр Николаевич относятся одинаково ровно: «казалось, что гармония водворилась там, где никогда не могла существовать. Все это казалось нам странным и загадочным, тем более что итальянка казалась в дружбе с хозяйкой дома» (376). Правда, однажды мемуаристке удалось «подсмотреть» «язвительную улыбку» Екатерины Армановны за спиной простодушной итальяночки.
Рассказывая эту женскую историю, Софья Скалон чаще, чем обычно, дает собственные прямые комментарии и сообщает о своих оценках и эмоциях. Говоря об этом визите в странное семейство двоюродного брата, она замечает:
Хотя у меня не было искренних отношений с Екатериной Армановной, которая некоторым образом потеряла во мнении моем и которую я не могла уже любить по-прежнему, но, видя ее постоянно грустною и задумчивою, я невольно жалела о ней, тем более что во всем случившемся я более винила самого брата, который вначале если бы не следовал своим каким-то странным системам, конечно, сделал бы из нее все, что хотел, и оба они были бы счастливы (376).
Далее сообщается, что «итальянка вышла замуж за какого-то учителя рисования в Харькове, что Екатерина Армановна сама заботилась о ее приданом и сама хлопотала о том, чтобы устроить ее судьбу» (376).
Петр Николаевич, беспокоясь о здоровье Екатерины, переехал с ней на зиму в Харьков. «Это было сделано совершенно напрасно, ибо на этот раз великодушие его послужило к окончательному их расстройству, и тут уж она, как неблагодарная и непризнательная женщина, была всему сама причиной» (377). Екатерина завела роман с каким-то князем и студентом. Они возвратились в деревню, отношение мужа изменилось, «она истинно умерла для него, он ее не видел и не слышал» (377).
Потом он устроил ее в итальянский пансион, где «Екатерина Армановна не переменила беспутной жизни своей» (378). Затем она переехала в его пустующий дом в Венеции, «но и там повела себя худо, предаваясь гибельным страстям своим» (378), в то время как Петр Николаевич «продолжал сохранять дружеские отношения к беспутной жене своей, жалел о ней, был в переписке с нею, всегда старался ее оправдать, приписывая болезни все ее поступки» (378).
История доведена до настоящего времени (автор указывает в скобках дату – 1859 год), но имеет как бы два несогласованных варианта окончания, которые соседствуют на одной странице мемуаров:
Они оба живут в разных местах за границей, оба устарели, красоты ее, говорят, и тени не осталось, она продолжает жить в нищете, хотя и получает содержание от Петра Николаевича. <…> Говорят, она и теперь приезжает иногда к Петру Николаевичу, который принимает ее, как постороннюю женщину (379).
Но тут же рядом сообщается:
из писем его ко мне я вижу, что они в лучших отношениях и что он, отдав дочь свою замуж за какого-то итальянского графа, очень хорошего человека, обязан, как видно, этим бывшей жене своей, которая, по словам его, оказала в этом случае самое искреннее участие и которая на свадьбе дочери брата Петра Николаевича играла роль матери, благословила ее и ездила с нею в Париж, чтобы закупить ей приданое (379).
История Екатерины Армановны (как и многие другие сюжеты Воспоминаний) рассказана очень противоречиво. Автор не пытается создать какую-то единую и целостную концепцию характера, версию судьбы.
Внутри этого рассказа можно увидеть несколько сюжетов, некоторые из которых имеют, как я уже замечала, узнаваемые литературные образцы.
Одна очевидная уже в самом начале повествования романтическая и романическая сюжетная парадигма – это «грехопадение», превращение невинного ангела, эльфа, в «беспутную», соблазнительницу, сюжет, который очень активно разрабатывался в массовой (мужской) прозе 1830–1850-х годов. В многочисленных повестях и романах, эксплуатирующих данную сюжетную схему, авторы-мужчины, размышляя над вопросом, кто в этом виноват, «на поверхности текста» дают разные ответы – плохое воспитание, испорченное общество, дурные подруги, книги… Но подспудно всюду присутствует указание на то, что случившееся было предопределено природой, неизбежность порчикроется в самом теле женщины, так как повествователи представляют в этих текстах женское в первую очередь как телесное [400]400
См. об этом: Савкина И. Л.Провинциалки… С. 75–84.
[Закрыть].
Нетрудно заметить, что автор Воспоминанийдает этому сюжету совсем иную интерпретацию. Во-первых, присутствует мотив сочувствия, понимания, даже женской солидарности (особенно в начале рассказа, но временами и во второй его части). Во-вторых, несколько раз говорится, что вина за судьбу Екатерины лежит на ее муже, Петре Николаевиче. Автор упрекает его в «странной системе», по которой он старался проводить с молодой женой как можно меньше времени. Недостаток контроля со стороны мужчины прямо осуждается мемуаристкой (если бы тот не следовал своим странным системам, он сделал бы из нее все, что хотел, и они были бы счастливы). Вина переносится на мужчину, но связывается с идеей мужского контроля и протекции: в этом смысле текст ориентирован на другую, тоже достаточно известную в любовном романе этого времени парадигму – «женщина-жертва».
Но даже если на минуту вынести за скобки все эти подробности, то и узнаваемые традиционные схемы не выдержаны последовательно. Так, заявляя, что Петр Николаевич был плохим «Пигмалионом» и мало уделял внимания супруге, не воспитывал жену-ребенка, Скалон в то же время говорит, что он держал ее, «как птичку в клетке, расписав ей часы занятий, которые она в точности исполняла» (369), и эти слова (особенно сравнение), напротив, свидетельствуют о подавляющем контроле.
В повествовании постоянно подчеркивается, как любил Петр Николаевич наряжать жену, демонстрировать ее другим, наблюдать за ней. Создается впечатление, что он все время «играет женою в куклы», относится к ней, как к хорошенькой и дорогой игрушке, тешащей его тщеславие, что она – лишь часть егожизни, а собственная самостоятельная жизнь Катерины Армановны начинается, только когда она делает собственный выбор (хотя и неверный с точки зрения мужа). Таким образом, роль и вина мужа в «беспутной судьбе» Катерины Армановны изображается в тексте противоречиво и двойственно.
Но и поведение последней представлено достаточно непоследовательно. С одной стороны, используются ярлыки: «беспутная», «неблагодарная, непризнательная», «ведущая себя худо» женщина (здесь, конечно, важно и то, что большая часть истории Катерины Армановны пересказывается мемуаристкой со слов Петра Николаевича). Но, с другой стороны, странное семейство, где все (в том числе и женщина) ведут себя не по правилам, а по-своему, изображено очень амбивалентно. Наряду с чувством удивления и неприятия в оценках Скалон (в таких словах, как радость, гармонияи т. п.) можно прочитать что-то вроде восхищения; удивление не только негативно.
Это особенно ясно видно при сравнении двух развязок сюжета. Первый из них – вполне патриархальный – связан с мотивом «преступления и наказания»: кокетка и беспутная своевольница получила по заслугам – она теряет красоту, живет в нищете и отвергнута добродетельным мужем.
Но тут же излагается и другая, в общем совершенно противоположная версия: своенравица отнюдь не наказана – она вполне удачно исполняет почетную роль (посаженной) матери и вряд ли живет среди нищих и отщепенцев, если имеет возможность сосватать для названой дочери графа и «очень хорошего человека».
Надо отметить, что такая неоднозначность вообще присуща ВоспоминаниямСкалон: автор не делает специальных усилий, чтоб изобразить героев и героинь однозначно непротиворечиво.
Что касается Екатерины Армановны, то, как я пыталась показать, ее образ не сводится к известному стереотипу «кокетки». В качестве таковой она, конечно, отвергается как модель для самоидентификации, но ее самостоятельность, способность не подчинять свою жизнь расхожим схемам явно вызывают симпатию Скалон, которая думает об этом, готова это обсуждать.
Впрочем, очевидно, что для мемуаристки существуют и некие границы «свободомыслия», через которые она как человек определенного времени, воспитания и социокультурной среды переступить не может. Хорошим примером может служить то, как в Воспоминанияхрассказывается об «итальяночке».
Для мемуаристки она только безымянная «субретка». Одобряются старания Екатерины Армановны пристроить ее «за какого-то учителя». Трагическая, в сущности, история молодой женщины, которую привезли в чужую страну, поставили в совершенно нелепое положение, потом отняли навсегда дочь (которая в тексте последовательно называется дочерью Петра Николаевича, а не их общей дочерью) и выпихнули замуж, – остается невидимой, несуществующей, нечитаемой для С. Скалон, несмотря на ее близость к кругу дворянских вольнодумцев.
Подводя итог нашему анализу текста ВоспоминанийСофьи Васильевны Капнист-Скалон, нужно вернуться к поставленному в начале главы вопросу: является ли это произведение женской автобиографией.
Сидони Смит считает, что до XX века в европейской традиции существовали две модели, по которым создавались женские автобиографии: одни писали «патернальные» истории, превращая свое Яв «phallic women»; другие пытались воссоздавать комфортабельный для их репутации, одобренный существующим порядком канон «идеальной женственности» – но тогда это не была уже «формальная автобиография», которая, по мнению Смит, является подчеркнуто андроцентрическим жанром [401]401
Smith S.A Poetics of Women’s Autobiography: Marginality and the Fictions of Self-Representation. Bloomington; Indianapolis: Indiana University Press, 1987. P. 53–56.
[Закрыть].
Не возвращаясь сейчас к вопросу о том, что есть «формальная автобиография» и существует ли (в частности, в русской традиции) «настоящий» (андроцентрический) канон, заметим, что ВоспоминанияС. Капнист-Скалон не подходят ни под одну из двух моделей женского автотекста, описанных Смит.
Стараясь ориентироваться на одобренные, признанные женские роли дочери, сестры, матери (если принять во внимание адресата), зачастую выступая от лица некоего семейного Мы,мемуаристка редко говорит о себе и своей жизни прямо. Но даже когда она делает это, то естественно говорит «чужим» языком патриархатной культуры своего времени. Однако мы все же можем постараться прочитать в этом нарративе ее собственное сообщение о себе, если сосредоточимся на исследовании того, что «написано курсивом» в чужом дискурсе, обратив внимание на то, чтоименно в этом чужом дискурсивном материале она маркирует как более свое– количественно (более подробный рассказ) и качественно (более эмоционально окрашенная интонация повествования); какие (иногда еле заметные) трансформации стереотипных ролей и сюжетов есть в тексте.
Второй важный способ самоописания – это саморепрезентация через других.
Повествование о других-мужчинахпозволяет ей обозначить круг собственных идеологических предпочтений, но гораздо более важными и значимыми в тексте являются другие-женщины.И чем ближе (биографически) и позитивнее (с точки зрения существующих социокультурных конвенций) эти женские другие,тем труднее для автора использовать их для самовыражения.
И все-таки наиболее влиятельный для Скалой стереотип «самоотверженной матери» и близкие ему образы няни и бабушки лишены в тексте положенной позитивной целостности, и в трещинах и разрывах этой целостности можно увидеть вопросы, обращенные к себе.
Гораздо более свободно ставить и обсуждать проблемы женской личности вообще и собственной – в частности Скалон удается через тех других-женщин,которые могут быть определены как далекиеженские другие.Чем более объективированы образы героинь Воспоминаний,тем в большей степени они обеспечивают свободу выражения авторской субъективности.
При этом все наши «стратегические ухищрения» чтения и интерпретации текста так и не позволяют в конце концов выстроить целостный образ женского Я,который можно было бы точно и четко описать и определить. Скорее через чужой (литературный) дискурс и женских другихавтору удается очертить какое-то «проблемное поле» собственной идентичности, обозначить «болевые точки» женской личности.
Вглядываясь в такое сокровенное – скрытое в чужом, но потенциально богатое, ценное Яавтобиографии С. Капнист-Скалон, вспоминаешь название одной из дневниковых заметок К. Батюшкова: «Чужое – мое сокровище» [402]402
Батюшков К. H.Опыты в стихах и прозе. М.: Наука, 1977. С. 410.
[Закрыть].
Преступление и оправдание: Автобиография Н. С. Соханской
Рассмотренные выше ВоспоминанияС. Капнист-Скалон, как я пыталась показать, – это скрытая, сокровенная автобиография, где женское Я показывает себя опосредованно, через других. Текст, о котором пойдет речь в следующем разделе, – открытая, непосредственная и даже в некотором роде демонстративная саморепрезентация женского Я, более того – женского писательского Я.
В 1896 году в журнале «Русское обозрение» Ст. Понамарев опубликовал Автобиографиюписательницы Надежды Степановны Соханской (Кохановской), писательницы, повести которой («Гайка», «После обеда в гостях», «Из провинциальной галереи портретов» и др.) в 1850–1860-е годы были известны русской публике и достаточно доброжелательно оценивались критикой [403]403
О Соханской см.: М. Z. (Mary Zirin).Sokhanskaja, Nadezhda Stepanovna // Dictionary of Russian Women Writers / Ed. by Marina Ledkovsky, Charlotte Rosenthal, Mary Zirin, Westport and al. Greenwood Press, 1994. P. 613–616. Здесь же библиография немногочисленных работ о Соханской.
[Закрыть].
Соханская скончалась в 1884 году, а текст, публикуемый «Русским обозрением», представляет собою ее записки о собственной жизни, написанные ею в 22 года и адресованные известному издателю и литератору П. А. Плетневу.
Ст. Понамарев в предпосланной Автобиографиивступительной заметке сообщает обстоятельства написания публикуемого им текста.
В феврале 1846 года Н. С. Соханская послала Плетневу, издателю «Современника», свою повесть «Графиня Д.» с просьбой дать ей оценку и, если возможно, опубликовать. Плетнев ответил, что повесть представляется ему слабой, но что он готов принять участие в литературной судьбе молодой провинциальной девушки. Довольно критически отнесся Плетнев и ко второй присланной Соханской повести «Метель»; для того чтобы избавиться от влияния «модной французской школы», которое он видел в ее повестях, он предложил ей написать что-то непритязательное – например, о своей жизни, о годах учебы в институте.
Тронутая вниманием и участием со стороны известного издателя, Соханская сразу же занялась составлением записок и «писала Плетневу: „Вы хотите знать подробно обо мне: кто я? как я? – извольте. Я вам представлю, по возможности, полный и верный отчет о моей жизни. Понимаю, что для вас мало одних внешних обстоятельств; вы хотите заглядывать глубже в человека, – я удовлетворю вашему благородному любопытству. Да! Я разверну пред вами внутреннюю мою жизнь, ощущения духа, – это будет залог моей к вам неизменной преданности и того глубокого уважения, которым я полна к вам“» [404]404
Пономарев Ст.П. А. Плетнов и Н. С. Соханская (Кохановская). (Ее автобиография, посмертные бумаги и письма) // Русское обозрение. 1986. № 6. С. 471.
[Закрыть].
Она посылала свои записки Плетневу частями, вызывая со стороны своего корреспондента, которого неизменно называет учителем,живейший интерес и нетерпеливое ожидание продолжения.
Плетнев был поражен текстом автобиографии, он не скупился в письмах к Соханской на похвалы и в письме Жуковскому замечал, что автобиография этой его «знакомой незнакомки» «есть лучшее, что только явилось у нас оригинального в последние пять лет. Тут исчерпаны все виды красоты и все оттенки русской жизни» [405]405
Там же. С. 475.
[Закрыть].
Соханская пишет, по ее выражению, исповедь, – однако исповедь адресованную, «эпистолярную автобиографию» [406]406
Clyman Т. W., Vowles J.Introduction // Russia through women’s eyes: Autobiographies from Tsarist Russia / Ed. by Toby Clyman and Judith Vowles. New Haven; London: Yale University Press, 1996. P. 22.
[Закрыть]. В то же время ее текст – это своего рода Bildungsroman, история становления и развития автогероини, причем именно история становления ее писательницей.Двадцатидвухлетняя провинциальная барышня пишет о себе как о литераторе по призванию, представляя творчество как сознательный и единственно возможный для себя жизненный выбор. При этом перед лицом учителя, мужчины-адресата, она использует фигуры самоумаления, именуя себя, например, в письме к Плетневу «простой деревенской вседневной девочкой» [407]407
Пономарев Ст.Указ. соч. С. 472.
[Закрыть].
Но, по замечанию Клайман и Вовлес, «в сердцевине ее повествования – изображение пути к творчеству, несмотря на то, что ее желание писать входило в противоречие с существующим женским идеалом и считалось осквернением присущих женщине ролей жены и матери» [408]408
Clyman T. W., Vowles J.Op. cit. P. 22.
[Закрыть].
В тексте автобиографии можно выделить несколько этапов, через которые проходит героиня.
В отличие от ЗаписокДуровой, которые начинаются так: «Мать моя,урожденная Александровичева, была одна из прекраснейших девиц в Малороссии» [409]409
Дурова H. А.Избранные сочинения. С. 25.
[Закрыть], повествование Соханской открывается словами « Мой папенькабыл родом из Черниговской губернии….» [410]410
Соханская Н. С.( Кохановская).Автобиография // Русское обозрение. 1896. № 6. С. 480. В дальнейшем все цитаты по этой публикации с указанием в тексте номера журнала и страницы.
[Закрыть](курсив мой. – И.С.). Однако упоминание об отце, которому посвящено не больше страницы (он рано умер), носит скорее ритуальный характер.
Мир детства автогероини – по преимуществу женский мир: главные персонажи в нем мать и тетки. Но в отличие от ЗаписокДуровой, он полон любви и нежности и, в отличие от ВоспоминанийСкалон, не несет никаких признаков принуждения или строгости. Первое воспоминание оказывается связано с «текстом», рассказанным женщиной («тетенька рассказывает нам сказку про Яблоновские острова» (6; 482)). Главное событие детства – чтение: Соханская рассказывает, как совсем маленькой она сама научилась читать, запоминая буквы на карточках, по которым учился брат. Первый прочитанный текст – инструкция по употреблению, которой была обернута банка с лекарством.
«После оподельдочной обертки я стала читать всякую книгу» (6; 483). Надо отметить, что у Соханской абсолютно отсутствует тема запрета или ограничения в чтении для девочки (отмечавшийся выше, например, в Записках К.Колечицкой).
Надобно вам сказать, что дом наш издавна прилежит к книгам. Еще маменьку в детстве иначе не бранивали, как батя-книжник
(маменьку, стало быть, все же бранивали и именовали в мужском роде за пристрастие к книгам! – И. С.).
Поэтому вы не удивитесь, когда я Вам объявлю, что у нас было много книг. <…> Все они, на двух больших полках помещались в детской – и самым удобным образом: к одной полке можно было добраться с лежанки, поставив несколько сундучков; другая была над самой кроватью, и стоило только нагромоздить подушек. Я начала читать. Как никому не приходило в голову заняться выбором для меня книг, то я сама нашла решительное средство. Я брала книги, глядя на обертку: перечитала красненькие, потом принялась за синенькие. Мне и не думали запрещать. – «Пусть себе читает, что ни читает, – говорили: все равно не понимает. Благо, что ребенок за книгой». Оно и в самом деле: не благо ли это было <…> видеть семи-восьмилетнюю девочку где-нибудь в углу под ломберным столом, которая лицом к стене, по битым часам сидит – не шевельнется и только себе что-то бормочет под нос. <…> Я учила все: О Финикянах, Катехизис, Священную историю, Рюрика, <арифметику>. Нас никто не принуждал к учению ломовой силой, но мы беспрестанно слышали, что без ученья нельзя жить, только тот благородный человек, кто много знает, что девочке непременно надо учиться, чтобы быть умненькою, а не крестьянской дурой (6; 484).
Естественная атмосфера любви, уважения, почтения к книге и учению, отсутствие запретов и различия в отношении к ней и братьям – так описывает Соханская мир своего детства, в котором развивалось ее «благоговение» перед книгой, страсть к знанию и философским вопросам (например, она девочкой много думала о том, что такое бесконечность и вечность), а затем – потребность в творчестве.
Начитавшись литературных сочинений, в восемь лет, автогероиня сказала себе: «не умру, пока не напишу комедию! И начала писать» (6; 487). Серьезная болезнь, приведшая к временной слепоте, помешала осуществлению этого «грандиозного творческого замысла».
Мир детства Соханской – это мир природный (степь описывается и здесь и далее как своепространство; по наблюдению Б. Хельдт, Соханская отождествляет себя со степью [411]411
См.: Heldt В.Terrible Perfection. Women and Russian Literature. Bloomington; Indianapolis: Indiana University Press, 1987. P. 88; 91.
[Закрыть]), а не социальный, в нем не существует традиционных общественных запретов, ребенок переживает естественныйпроцесс развития, в ходе которого у девочки нет никаких непреодолимых преград, препятствующих войти в мир природы, знания, познания и творчества.
Зато следующая глава автобиографии, рассказывающая о годах учебы в Харьковском институте, вся посвящена процессу социализации: гендерной «дрессуры», выбивания из девочки всего, что не соответствует стандартам женственности, принятым в том общественном круге, к которому она относится.
Поступление в институт изображается как переворот, полное изменение атмосферы жизни, собственного статуса и отношений с другими. Новый мир тоже почти исключительно женский, но начальница, инспектриса, учительница – женщины совсем иного типа и иной функции: это знакомые нам по ЗапискамДуровой контролеры и цензоры, обучающие девочек законам патриархатного мира.
В институте царит жесткая иерархия, в которой новенькой – провинциалке, не знающей иностранных языков и не умеющей подольстится к начальницам, – отведено место изгоя на самой последней лавке. Уделом маргиналов было учение «вприглядку»; так как книги доставались только первым ученицам. Учебник французского вообще получает статус недоступной святыни: «не должно сметь – не то взять в руки книгу – дотрагиваться до нее пальцем: позволялось только благодарственно смотреть в нее» (7; 11).
Несмотря на свои способности (которые Соханская «без всякого жеманства» (7; 12) оценивает очень высоко), автогероиня попадает в разряд нелюбимых учениц, «козлов отпущения». Постоянная немотивированная травля приводит к тому, что она живет в атмосфере страха, чувствует себя маленькой, ничтожной, забитой, одинокой: «наконец, я боялась ходить, боялась говорить, боялась тронуться с места и все только сидела за книгой» (7; 13).
Но, с другой стороны, в самоописании в этой главе присутствуют также мотивы стоицизма, испытания [412]412
Барбара Хельдт также отмечает, что первый период пребывания в институте кажется автору «испытанием, посланным Господом» (Op. cit. Р. 89).
[Закрыть]и избранничества (в духе христианских мучениц): тяжесть обязанностей, несправедливые гонения вырабатывают стойкость и самоуважение, закаляют характер.
Одно из главных испытаний связано с книгами и литературой: именно здесь впервые звучит мотив книги как «запретного плода».
Я даже забыла все свои стихи <…>, да, впрочем, и помнить о них было совершенно невозможное дело: они считались преступлением, развращением– одно слово стихи(я не шучу), – и это было мое большое счастье, что еще никто не проведал, что я знала их; Александра прозвала бы меня «окаянной, окаянницей».Мой порыв к поэтическому чувству умер, совсем умер; я не помнила, что грозилась когда-то сама не умереть, пока не напишу комедии! Казалось, все прошло; да и чему было удержать что? Во всем институте даже Крылова не было! Читали мы какие-то изорванные побасенки во время класса чтения; но для меня был слишком пуст тот сад, в котором Павлуша нашел яблоко и не съел его без позволенияпапеньки. Даже дамы не смели читать другой книги, как писанной по-славянски. Но ведь, по несчастью, больше женщин никто не знает, как сладок запрещенный плод(7; 18–19).
(Все, кроме слова «стихи»; выделено мною. – И.С.).
Мемуаристка вводит очевидные библейские реминисценции, связанные с темой соблазна и «преступления», совершенного женщиной в райском саду «без позволения папеньки».Причем, как и во многих текстах, где разрабатывается мотив вторжения женщины в запретный для нее мир Отца и Слова, эротическим объектом женского желания является здесь книга (стихи), творчество, порыв к которому должен умереть в девочке, если она хочет остаться «нормальной», а не «окаянницей».
Автогероиня читает украдкой (лежа под кроватью), тайно пишет стихи, сознавая великость «греха» (7; 19) и необоримость «страсти» (7; 19). Желание творчества у нее возросло после того, как она прочла повесть Рахманного (Н. Веревкина) «Женщина-писательница».
Произведение Веревкина в Автобиографиибольше не будет прямо упомянуто, но тем не менее еще не раз «всплывет» в тексте Соханской, поэтому нужно сказать здесь о нем несколько слов [413]413
Подробнее о повести Веревкина и суждениях критики того времени о женском творчестве см. главу «Поэзия – опасный дар для девы» (критическая рецепция женской литературы и женщины-писательницы в России первой половины XIX века) в: Савкина И. Л.Провинциалки… С. 23–50.
[Закрыть]. Это сочинение 24-летнего Н. В. Веревкина, писавшего под псевдонимом Рахманный,было опубликовано в «Библиотеке для чтения» в 1837 году и представлял собой смесь из фабульной прозы (повести, которую можно читать и как сатиру, и как трогательную мелодраму, и даже отчасти как литературную пародию), журнального фельетона, критического очерка о женском творчестве.
В центре произведения – история Вареты Шаровой, ее замужества и ее писательской «карьеры».
Однако едва начавшееся развитие сюжета уже на двенадцатой странице текста резко тормозит и прерывается обширным (почти в двадцать страниц) авторским отступлением – страстным монологом о женщине-писательнице, в котором гневные инвективы соединяются с научными (или псевдонаучными) ссылками, историческими экскурсами и претензиями на остроумие.
В результате своих изысканий и рассуждений автор приходит к выводу, что интеллектуальная и творческая деятельность противопоказана женщине по многим причинам. Прежде всего она противоестественна: вредна для здоровья, приводит к бесплодию, уничтожает в женщине все женское и заставляет причислить ее «к разряду чудовищ, которых настоящее место не в будуаре, благоухающем резедой и амброй, а в кабинете естественной истории, рядом со сросшимися сиамцами, с младенцем о четырех головах, с скелетом Каспара Гаузера…» [414]414
Веревкин Н. В. (Рахманный).Женщина-писательница // Библиотека для чтения. 1837. Т. 25. Отд. I. С. 35–36. Все следующие цитаты из повести по этому изданию с указанием страницы в тексте.
[Закрыть].
Далее, женщина не может быть писателем, так как талант (опять же чисто физиологически) может «выделяться» лишь мужским организмом – «все эти способности составляют принадлежность той прибавочной четверти фунта мозгу, которая дана мужчине и не дана женщине» (36).
Женщине нельзя быть писательницей, потому что это бесстыдно. «Женщина, хранительница источников обновления жизни, существо, назначенное владычествовать любовью, желая блистать произведениями своего ума, своей учености, наполовину, если не более, сбрасывает с себя покрывало стыда: тут уж нет того целомудрия, ни того чистого, восхитительного кокетства, которые составляют в женщине необходимые начала этого великого воспроизводительного чувства, самого важного, самого почтенного в природе» (36).
Тезис о том, что занятие литературой развращает, повествователь развивает довольно подробно, обсуждая вопрос, какую роль книги играют в жизни женщины. Чтение и сочинительство развращают ум и воображение девушки: выходя замуж, она уже как бы не невинна, у нее слишком большой «опыт» – и потому нормальная супружеская жизнь для нее невозможна, в обществе она невыносима.
Теряя счастье исполнять все, с точки зрения повествователя, предписанные ей природой роли, женщина не получает взамен ничего, так как, не обладая лишней четвертью фунта мозга, все равно ничего хорошего написать не может. Экскурс в историю (от Сафо до Авроры Дюдеван) предназначен подтвердить авторские выводы о том, что все писательницы во все времена и во всех странах – развратные и опасные уроды. Бог спас только Германию, потому как «белокурые немочки» предпочитают вязание «книгоделию», Италию (по необозначенным причинам) и Россию – временно – по причине неразвитости русского литературного языка. Но грядут времена для России апокалиптические: «авторское тщеславие овладеет девами, женами и вдовицами. И солнце ясное померкнет от туч стихов. И земля разверзнется под гнетом прессов, печатающих дамские романы, дамские записки. И наступит преставление здравого смысла» (45).
Впрочем, повествователь все же оставляет женщинам несколько «лазеек» в писательство. Во-первых, он считает достойным уважения сочинительство с целями самопожертвования – если это черный труд для содержания семьи и детей. Во-вторых, он полагает допустимым для женщин создание книг, посвященных воспитанию (это «чистый» и «непорочный» род литературы). Наконец, Веревкин не отвергает того, «что женщина может почти так же хорошо,как мужчина, излагать мигрени женской души, <…> милый лепет о тайнах своего пола, эти приятные сплетни о сердце, бьющемся под белою и полною грудью» (46). Однако в последнем случае «милый лепет» требует неоправданных жертв: дети забыты и забиты, мужья вместо вкусного обеда и супружеских нег находят «дам своих в припадках рифмобесия» (46).