![](/files/books/160/oblozhka-knigi-razgovory-s-zerkalom-i-zazerkalem-167259.jpg)
Текст книги "Разговоры с зеркалом и Зазеркальем"
Автор книги: Ирина Савкина
Жанры:
Культурология
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 29 страниц)
С Георгом Гервегом и его женой Эммой Герцены познакомились [544]544
История отношений Герценов с Гервегами подробно изложена в книге Е. Дрыжаковой. См. также: Летопись жизни и творчества А. И. Герцена. М.: Наука, 1974.
[Закрыть]весной 1847 года; особенно близкими их отношения становятся в Париже в августе – октябре следующего года. Георг Гервег, радикальный поэт и политический деятель, был тогда заметной личностью среди политической эмиграции. В частности, широко обсуждалась неудачная попытка Гервега во главе созданного им «немецкого легиона» после февральской парижской революции поднять восстание в Германии и провозгласить там республику.
С первой же встречи Гервег поразил Наталью Александровну. «Когда я увидела тебя впервые, – писала она ему позже, – каким божественно прекрасным, каким привлекательным ты мне казался! Ничего подобного ранее я никогда не испытывала, – я отдалялась от тебя потому, что ты слишком сильно меня привлекал» [545]545
Все письма Натальи Александровны Гервегу и его жене (написаны по-французски и частично по-русски, перевод с французского Л. Р. Ланского) цитируются по обзору Л. Р. Ланского «Письма Натальи Александровны Герцен к Гервегам» // Лит. наследство Т. 64. М.: Изд-во АН СССР. 1958. С… 259–318. (Приведенная цитата на с. 262). Подлинники писем хранятся в Рукописном отделе Британского музея, среди бумаг Георга Гервега (всего около 300 писем и записок).
[Закрыть].
После трагических событий июня 1849 года Герцен уезжает с чужим паспортом в Женеву. Вскоре к нему отправляется Наталья Александровна с дочерью в сопровождении Гервега. Пять месяцев, проведенных в Женеве, – вершина любви Гервега и Натальи, причем отнюдь не платонической. Герцен ничего не видит или предпочитает ничего не замечать. В декабре 1849 года Герцен вместе с женой отправляется сначала в Берн, потом в Цюрих, откуда Александр с матерью уезжают в Париж. В Цюрихе в последний вечер перед отъездом у Герценов состоялся долгий разговор, но отношения не прояснились и не выяснились: Герцен продолжает дружескую переписку с Гервегом, пишет ему совместно с женой письма. Параллельно Наталья Александровна ведет тайную любовную переписку с Гервегом. И в «явном», и в «тайном» эпистолярном диалоге обсуждается идея поселиться вместе, общей семьей, коммуной (в идеале видится, что к этой семейной общине присоединятся Огарев и Тучкова).
В отличие от Александра, Эмма, жена Гервега, очень рано догадалась о любви своего мужа и Н. А. Герцен, а позже и сам Гервег признался ей в этом. Через нее и ведется тайная переписка возлюбленных, она играет роль всепонимающей и жертвующей собой женщины, но одновременно жалуется Герцену на холодность и жестокость мужа и ревнует к Наталье Александровне. Естественно, что Эмма не слишком поддерживает идею поселиться в общем доме и всячески оттягивает этот шаг.
Не очень торопится в найденное «семейное убежище» и Гервег, который на словах был инициатором подобного утопического проекта (или так кажется Н. А. Герцен). Кроме того, он обвиняет Наталью Александровну в измене, так как в это время она беременна ребенком от Герцена.
В августе 1849 года все собираются вместе в Ницце, но никакой идиллии общей семейной жизни, конечно, не получается. Отношения особенно усложняются после родов Н. А. Герцен, у которой в ноябре родилась дочь Ольга. Чуть ли не на следующий день после родов Наталья Александровна возобновляет страстную переписку с Гервегом. В то же время она безумно не хочет, чтобы Александр узнал об их отношениях, переполнена страхом потерять его и детей (что станет лейтмотивом ее писем к Гервегу практически на протяжении всей их переписки).
Но в конце концов Наталья Александровна решается на объяснение с мужем. Реакция Герцена неоднозначна: он собирался (по свидетельству Тучковой) убить жену, убить Гервега, разъехаться, оставив им деньги и поделив детей. Возникали мысли и о самоубийстве, и о дуэли. Но в результате был выбран самый «нелитературный» и реалистический вариант: Герцен потребовал от семейства Гервег уехать. Наступило определенное затишье, но переписка Натальи Александровны с Гервегом все же продолжалась и в это время, хотя их отношения становились все более напряженными, а письма обоих в это время полны упреков и обвинений (особенно со стороны Гервега).
В начале июня Герцен, чтобы несколько отвлечься от мучительных переживаний, один уехал в Париж, а оттуда в Швейцарию. В Женеве он встретил Сазонова, из разговора с которым узнал, что вся их семейная история стала европейской сплетней, а Гервег распространяет слухи о том, что Наталья Александровна обещала ему, как только Герцен успокоится, оставить последнего ради Гервега.
Герцен пишет ей отчаянное письмо, она отвечает ему несколькими посланиями, которые он получает, вероятно, одновременно с приездом жены в Турин. Там и состоялась та их встреча, которую Герцен в «Былом и думах» назовет «вторым венчанием». Но этим история не кончается, так как и Гервег, и Эмма продолжают забрасывать Герценов письмами. Гервег постоянно грозит покончить с собой, вынуждая Наталью Александровну писать ему письма, объясняться. Выясняется, что она снова беременна.
В августе 1851 года Герцены снимают дачу в местечке Сент-Элен недалеко от Ниццы и проводят там зиму. Жизнь как будто постепенно налаживается, Но в середине ноября 1851 года происходит страшное событие: в кораблекрушении гибнут мать Герцена и девятилетний сын Коля. После этого потрясения Наталья Александровна практически уже не оправилась.
Но и в эти последние месяцы жизни ее переписка с Гервегом не прекращается, хотя в письмах все больше разочарования и упреков ему. Обсуждается вопрос о дуэли (в это обсуждение втянута «общественность»), Н. А. Герцен отправляет, так сказать, «открытое письмо» к Гервегу, которое просит публично зачитать адресату. Но совсем незадолго до смерти, 26 апреля 1852 года Н. А. пишет последнюю любовную записку Гервегу (оставшуюся, вероятно, неизвестной Герцену).
30 апреля 1852 года тяжело больная Наталья Александровна разрешилась сыном Владимиром (он прожил лишь несколько дней), а 2 мая умерла от плеврита и похоронена в одном гробу с новорожденным сыном.
Чем же для нее были ее отношения с Гервегом? Как она мотивировала свою «двойную жизнь»: ведь два года она скрывала от мужа свою любовь (именно этого обмана, а не ее увлечения никак не мог понять и простить Герцен)? Какой она видела себя в этой истории и как представляла себе выход из создавшейся ситуации?
По письмам Н. А. Герцен к Гервегу можно видеть, что ее любовь была не романтическим увлечением мечтательницы, а сильной непреодолимой страстью, которой она, вероятно, сначала сопротивлялась, но потом разрешила себе последовать за своими желаниями. Этому способствовала та философия жизни и модель женственности, к которой Наталья Александровна в это время приходит и которую так ясно излагает в письмах к Астраковой и Тучковой: идее права на выбор, права наслаждаться жизнью, не связывая себя разумом, права на чувственность.
Конечно, свою роль сыграли и романы Жорж Санд с их апологией свободной страсти и увлечения. Нельзя говорить о падении, если сохранена чистота души и помыслов и искренность чувства, – эта мысль чрезвычайно важна для Натальи Александровны.
В письмах к Гервегу безудержная эротическая страсть выражается в романтических формулах. Табу на прямое выражение эротических чувств преодолевается введением тайнописи – особых знаков.
29 августа – 4 сентября, когда и Гервег и Герцен отправляются на высокогорную экскурсию (описанную в «Былом и думах»), Наталья Александровна пишет свою исповедь, своего рода дневник-письмо в записной книжке Гервега, подаренной Эммой Георгу, – прямо среди его стихотворных и прозаических заметок.
Я кстати осталась одна.
Хватаюсь за эту книжку как за единственное средство спасения… Словно руку твою, прижимаю ее к своей груди…
Можно ли мне прочесть ее?.. Да, да, да, несмотря ни на что – ты мой! И нет ничего, кроме тебя…<…>
Кладу эту книжку себе под подушку….
(запись от 29 августа).
30 августа.
Ты далеко, и все же я не вижу, не чувствую ничего, не дышу ничем, кроме тебя, тебя, тебя…
Тебя, которого ищу с детства, всегда и… во всем…
Временами жизнь осыпала меня всем, что в ней только есть хорошего – я останавливалась, я не знала, куда более идти, я желала остаться… Но невидимая сила, eine Sehnsuht
(тоска, влечение – нем.)
отрывала меня прочь, увлекала к тебе… Я искала тебя всегда, всегда, rastlos(неустанно – нем.).
Временами я едва не умирала от усталости, истощения, отчаяния… Ты призывал меня – и мои воскресшие силы уносили меня вновь… Das Gefühl deiner Nähe
(чувство твоей близости – нем.)
делало меня все более и более спокойной и счастливой… Последние годы – лучшие годы… Продолжительно было испытание… Но вот и ты! да будет благословенно все, что было, есть, что будет, – все! <…>2 сентября.
Dahin, dahin – mit dir!
O! Du!
Lass uns ziehn (Туда, туда, с тобой! О! Ты! Устремимся туда
(нем. – Из «Песни Миньоны» Гете).
______________
Полночь, я одна в твоей комнате с тобою…
______________
Как желала бы я разбить это тело, чтобы ни от чего более не зависеть…
Я начинаю верить в нематериальное существование…
Почему я не только не хотела к тебе приблизиться, но избегала тебя всегда?..
И, будучи далека, – была так близка!..
______________
Не надобно ни революций, ни республик: мир будет спасен, если он нас поймет.
Впрочем, если он и погибнет, мне это безразлично, ты всегда для меня будешь тем же, чем теперь.
О, приди же, приди и скажи мне одно лишь слово!..
______________
Если бы тебя не было, я жила бы только для других, но не для себя.
3 сентября.
Твое письмо!
Ζώη μξύ σαςαγαπω
(Жизнь моя, люблю тебя! – греч.).
4 сентября.
Сегодня я не буду читать больше твоего письма!
______________
Полдень.
День ужасающе длинен!
Остается целых шесть часов!.. Это ужасно!..
И потом…. потом…
ã, Ζώη μξύ!!!
Только бы услышать твои шаги в соседней комнате!..
Ζώη μξύ!
(265–266)
Для интерпретации этой записи важно обратить внимание на то, что этот текст Натальи Александровны помещен внутри текстов Гервега, написан на страницах его записной книжки. Это сплетение текстов символизирует абсолютную близость, а с другой стороны, превращает монологичный текст не только в текст адресованный (что очевидно), но в своего рода диалог. Немецкие слова и цитаты, с одной стороны, – тоже знак близости: переход на его родной язык. С другой стороны, конечно, это «интертекстуальные отсылки» к немецкому романтизму, который, казалось бы, уже давно отброшен Натальей Александровной. Sehensucht, Dahin; Geühl —своего рода слова-сигналы романтического двоемирия, где миру земному (миру «лягушек» – как она выражается) противопоставлена идеальная любовь с идеальным избранником.
В словах об устремлении «туда», прочь от земли, вере в нематериальное и в желании «разбить тело» можно видеть буквальные автоцитаты из переписки с женихом. Однако обилие многоточий, недоговоренностей, рваный ритм, повторы, эротические коннотации (я в твоей комнате в полночь, я прячу это под подушку и т. п.) – все это заставляет читать романтический язык как «шифр», с помощью которого говорится о табуированном телесном.
Подобную функцию выполняет и греческий язык, появляющийся в момент любовного признания, и встречающиеся в тексте переписки тайные знаки, индивидуальный код, значение которого известно только им двоим. В статье Л. Ланского, посвященной переписке Герцен и Гервега, воспроизведена (на с. 262) страница записной книжки Гервега, заполненная Натальей Александровной 24 сентября 1849 года. Она выглядит примерно так: «Λ Χ Ο».
По версии Ланского, знак «Λ» обозначает контур горы Dent de Jaman на берегу Женевского озера и используется Н. А. Герцен как «эмблем<а> ее любви к Гервегу и духовного соединения с ним» (265). «Помимо знака „Λ“, – пишет Ланской в комментариях, – Наталья Александровна постоянно употребляла знак „X“, означавший высшую точку их единения» (314). О значении последнего знака, «О», можно судить по фразе из письма от 2 апреля 1850 года: «видишь ли, мне кажется, что все могло бы идти так хорошо, так хорошо – дружба, симпатия, гармония и наш А явился бы вершиной этой обшей жизни, и О (знаешь, это наш ребенок) [546]546
Упоминаемый здесь ребенок не был только символической абстракцией. В октябре Наталья Александровна намекает о своей беременности в письме к Эмме Гервег, в ноябре более прямо сообщает об этом Тучковой: «Ах, кстати, учись быть s f (повитухой), ты мне будешь нужна в июне, приезжай попробовать свое искусство» (Лит. наследство. Г. 99, Кн. 2. С. 665). Беременность эта закончилась выкидышем. 8 февраля 1859 года Н. А. Герцен пишет той же Тучковой: «Не окончив последнего письма к тебе – я сделалась больна, и мне не нужно больше твоего искусства, Natalie» (Там же. С. 666).
[Закрыть]был бы ее звездой, солнцем, распространяющим свет и тепло на все…» (281).
Специальный «тайный» язык и, может быть, прежде всего особый синтаксис – как бы задыхающиеся, набегающие друг на друга фразы с обилием повторов, градаций, с бесконечными многоточиями, тире, восклицательными знаками – являются выражением страстного эротического чувства, которое переполняет практически все письма Натальи Герцен к Гервегу:
Дорогой мой, дорогой, дорогой!!! Я увижу тебя! О, нет у меня слов, нет слов, чтобы выразить все, что я чувствую… Увидеть тебя!.. Я искала тебя всю жизнь, я нашла тебя <…>. О, никогда и никому я не принадлежала, как тебе, жизнь моя, моя вторая жизнь – что стала бы я делать без тебя?.. Жизни моей, как ни была она прекрасна, как ни была величественна и ни с чем не сравнима, мне было недостаточно, мне был необходим ты! Я искала тебя на небе, искала среди людей – и повсюду, всегда, всегда… И вот я нашла тебя, второе мое рождение!.. Милый, как обнимаю я тебя, когда я о тебе думаю… О, только бы коснуться тебя… только бы увидеть… милый, милый, милый!.. (275).
Вот я вся, вся твоя… Нужно ли тебе еще что-нибудь?.. Возможно, ангел мой, я тебя не удовлетворяю… Но во мне уже более нет ничего, чего бы я тебе уже не отдала… Я любила, о! любила в своей жизни… Но никого как тебя. Мой Георг, я могу сказать, что вся моя жизнь была восхождением к тебе…. И… и у меня не хватает слов… Ты знаешь! кончик твоего пальца, твой волосок имеют для меня больше смысла, чем весь мир… <…> Я не люблю выражать те чувства, которые я к тебе питаю, такими же излияниями, как другие, однако я скажу тебе, дитя мое, что никогда ни одна женщина не любила такой любовью, какой люблю тебя я, – нет, нет, нет!!(297).
Ах, если б я знала, что ты не так грустен!
Неужели то же будет, когда мы окажемся вместе? Осыпаю тебя поцелуями, милый… Прощай, не грусти так! Вот я пред тобой на коленях, мой Георг, я обнимаю твои колени (287).
Примеры можно было бы умножить. Когда отношения усложняются, рядом с признаниями появляются недоумения и упреки, но страстное напряжение не уходит из писем вплоть до последнего, написанного за несколько дней до смерти.
Более того, любовь, свободная и безумная страсть их отношений противопоставляется всей прочей жизни «людей-лягушек», уподобляясь некоей идеологии или религии: «Если человек встретит одногочеловека в жизни, задача его существования, задача всего человечества решена! Более от жизни требовать нельзя» (278); «Пусть когда-нибудь люди падут ниц, ослепленные нашей любовью, как воскресением Иисуса Христа» (298).
Но одновременно в страстных письмах к возлюбленному постоянно звучит «тема Герцена». Ни в одном из писем Наталья Александровна не только не говорит ничего дурного или пренебрежительного о муже – напротив, опять, как в юношеских письмах, возводит его «на пьедестал» и твердит о своей неразрывной связи с ним, о своей любви к нему (только эта любовь иная, чем любовь к Гервегу).
В своих письмах для описания отношений между собой, Герценом и Гервегом Наталья Александровна неоднократно обращается к только что прочитанной ею повести Жорж Санд «Маленькая Фадетта» («Le petite Fadette»), где изображены два брата-близнеца, влюбленные в одну женщину. Фадетта, жена мужественного и энергичного Ландри, становится одновременно как бы духовной наставницей нежного и женственного, слабохарактерного Сильвине. Она помогает ему совершить единственный решительный поступок в его жизни: покинуть их общий дом и поступить в солдаты, чтобы не мешать счастью любимого брата. В финале романа Сильвине изображен обреченным на трагическое одиночество.
Не только Наталья Александровна, но и сами Герцен и Гервег в переписке между собой называют себя близнецами и (соответственно) именами Ландри (Landry) и Сильвине (Sylvinet).
Идея о какой-то внутренней похожести, слитости двух мужчин ее жизни чрезвычайно важна для Н. А. Герцен. Правда, называя их близнецами, она подчеркивает не столько их внутреннее сходство, сколько их сходное место в своей судьбе: она любит их обоих и ни одним из них не может пожертвовать. Важным мотивом писем к Гервегу после попытки мужа объясниться с ней в Цюрихе становится мольба устроить их переписку и отношения так, чтоб Герцен ничего не знал. И это – не женская хитрость, не желание сохранить какой-то удобный статус или жизненный комфорт, мотивировки здесь иные:
Александр… Ты знаешь, что с тех пор, как я себя помню, у меня? кроме него, ничего не было в жизни; я испытывала еще потребность в тебе – и нашла тебя. Для него же я – все. Если ты возбудишь в нем хоть малейшее подозрение – ты отнимешь у него все…. детей… все, все <…>. Оставайся же вдали от меня, если не можешь принять меня такою, какая я есть, скажи, хотел бы ты, чтоб я бросила Александра? Ответь же! Покинуть его – значит убить; желаешь ли ты этого? Превратить его тело в ступеньку, чтобы быть ближе к тебе… Наступи же лучше на мой труп. <…> Если б ты знал мою силу, мою свободу, мою любовь, если б ты знал меня…. ты бы любил меня во всем, даже в моей привязанности к Александру, к его детям…. Вырасти же, научись понимать меня, ничего от меня не требуй, и ты получишь все… (285).
Жить без тебя? Прозябать – быть может, но жить– нет. И все же, дорогой, все же я не могла бы, говорю тебе, допустить, чтобы тень набежала на жизнь Александра (287).
Чем более требователен Гервег, тем сильнее Наталья Александровна защищает Александра, стремясь не только сберечь собственную «неразрывность» с ним, но и сохранить дружбу обоих мужчин. «Ты не прав по отношению к Александру, ты совершенно неправ, ты не оценил его. Да останется ваша дружба чистой, простой и нерушимой. И да не переживу я ее!» (292). Вообще заимствованные из романтического лексикона слова «чистый», «чистая» часто встречаются в письмах Н. А. Герцен этого времени.
«Я хотела бы тебе лишь сказать, – пишет она Гервегу, – что чувствую себя всегдатакой чистой, такой святой пред тобой, пред всеми, во всем… Быть может, это только желание быть такой,но это так! Я очищаюсьв том, что все нашли бы грязным, я гордатем, что вызвало бы презрение, я нахожу одну лини, истину в том, что другие считают ложью» (269).
Но и Герцену в разгар своей любви к Гервегу Наталья Александровна пишет в ответ на его подозрения (12 января 1850 года): «Может, я виновата во всем, может, недостойна жить или достойна быть осужденной на казнь – как кому кажется. Я чувствую себя так, как писала как-то тебе вечером, оставшись одна. Чиста перед тобой и пред всем светом, я не вынесла бы ни одного упрека в душе моей, скорей бы отдала себя на суд, кому лишь хочется судить» [547]547
Лит. наследство. Т. 99. Кн. 1. С. 553.
[Закрыть].
Одновременно она предполагает, что и между «близнецами», то есть Герценом и Гервегом, существует «чистая и святая» связь (Ланской: 292).
Тем не менее и Герцен и Гервег в этой ситуации отказываются понимать Наталью Александровну, когда она говорит о «чистоте» их взаимных отношений, и оба они считают эту ситуацию неестественной [548]548
Герцен оценивает так ситуацию ретроспективно, когда узнает об истинном положении дел (Тучкова в письмах к Некрасовой не раз повторяет, что его поразило не увлечение Натальи Александровны, а именно то, что обман длился два года. «Герцен считал за ее страшную вину обман, продолжавшийся два года» (См.: Лит. наследство. Т. 99. Кн. 2. С. 241).
[Закрыть]. Но по письмам Натальи можно видеть, что она осмысляет создавшееся положение и собственную роль в иных, можно сказать утопических, категориях. Критерием «чистоты» является для нее искренность и естественность собственного чувства к Гервегу – вольной всепоглощающей любви в духе романов Жорж Санд. Право на свободный выбор в любви (не по расчету, не из чувства долга и т. п.) только с точки зрения «лягушачьей», то есть устаревшей, бюргерской общей морали может казаться грязным и достойным презрения. В письме к Гервегу от 6 февраля 1850 года она пишет, что слово «спускаться», «падать» в ее словаре означает «восходить» [549]549
Ср. запись в дневнике 1846 года о повести Жорж Санд «Лукреция Флориани» (С. 301 настоящей работы).
[Закрыть].
В то же время Н. А. Герцен ни на минуту не сомневается в своей искренней любви к Герцену и детям, она называет это чувство неразрывной слитостью, привязанностью.
Наталья Александровна создает некий миф, нужный ей не только для объяснения чрезвычайно усложнившейся ситуации, не только для описания и интерпретации себя и других ее участников, – внутри этого мифа она пытается жить.
Навязчивая идея, к которой она постоянно возвращается в письмах к Гервегу, состоит в том, что они трое (или четверо, включая Эмму) – близнецы, все – одно, одна семья; что их бесконечная взаимная похожесть и необходимость друг в друге позволит создать какую-то немыслимую, труднопредставимую гармонию.
Герцена она настолько не отделяет от себя, постоянно повторяя, что они – как бы один человек, одно тело («Наташа-Александр», как она писала в письмах 1830-х годов), что предлагает Гервегу любить их нераздельно. В идеале она мечтала бы о том, чтоб и Герцен любил бы их с Гервегом парой, но это все же кажется ей неосуществимым. Она постоянно высказывает опасения, что Александр не поймет и не переживет, если узнает о степени близости их с Гервегом отношений, и поэтому старается (и требует того же от Георга) как можно дольше скрывать все от мужа.
В то же время Наталья Александровна постоянно развивает в письмах и стремится осуществить в реальности утопический проект жизни единой семьей в «убежище», «пещере» на «обетованной земле» (277), в «Гнезде близнецов» (288). В ее уме возникают великолепные картины будущего рая – у моря под сенью олив. «На берегу моря будем есть устерок, будем ловить их своими руками в воде и потом отдыхать под небом вечно голубым в тени олив!» (279; см. также 280, 281, 288).
Когда Н. А. Герцен сообщает Гервегу о доме в Ницце, который был найден для совместного проживания двух семейств, она описывает его как воплотившуюся мечту: «Обитель наша хороша, – впереди море… по сторонам два маяка, внизу зелень (дом будто цветок растет из нее), а сзади горы… горы… горы… а сверху звезды…. звезды… звезды… а в доме besson’ы, besson’ы, besson’ы (близнецы, близнецы, близнецы – фр.)» (294).
При этом дом, комнаты в ее представлении – место для «традиционной» семейной жизни, а в саду есть особое «убежище», укромное место для встреч с Гервегом – пространство для другойлюбви. Но в «Гнезде близнецов» эта другая любовь не может быть сексуальной связью.
Я боюсь одного в нашей совместной жизни – это того, что ты захочешь возобновления прежних отношений со мною. Они невозможны, – то не проявление рабства с моей стороны, не деспотизм или предрассудок со стороны Александра – это более глубоко, более истинно, более законно… не уважать этого – значит желать, чтобы мы рассеялись во все стороны, навсегда потеряли друг друга. Вот чего я боюсь и в чем не верю тебе, – быть может, я ошибаюсь – о, если так – ни облачка, ни нестройного звука… Как бы я хотела ошибиться!.. (287).
Однако надежды на гармонию не сбылись: ни один из «близнецов» (включая и саму Наталью Александровну) не выдержал своей «мифологической» роли.
Письма Натальи Герцен к Гервегу – крайне противоречивы: эротическая энергия, буквально перехлестывающая через край, – и призывы к платонизму; уверенность в абсолютной искренности и естественности всех отношений – и сложный, многоступенчатый обман, в который вовлечена и жена Гервега Эмма; мечта о жизни семьей-коммуной в гармоническом «Гнезде близнецов» – и то и дело высказываемое убеждение, что эта идиллия невозможна.
Ощущает ли эту противоречивость сама Наталья Александровна? И да, и нет. Конечно, когда отношения завязываются в неразрешимый узел (когда узнает правду Александр, «бунтует» Эмма, вмешиваются третьи лица), сложность и запутанность самоощущений выражается все сильнее.
Когда Гервег, уехав в Геную после разговора с Герценом, пишет ей письмо с требованием, чтобы она, бросив семью, присоединилась к нему или привела в исполнение свое намерение покончить жизнь самоубийством, о котором писала ему незадолго до этого, Наталья отвечает ему следующим письмом:
У меня нет желания перечесть свое письмо к тебе, написанное несколько дней тому назад, у меня нет желания перечесть твое. Я хочу сосредоточиться во всей своей внутренней чистоте, чтобы выразить тебе благодарность за ту полноту существования, которую ты подарил мне, полноту, в которой заключалось такое мучение и такое блаженство. Георг! Благодарю тебя за все! И еще мне хочется исповедаться перед тобой, показаться тебе еще раз такой, какова я на самом деле. Да, послушай, Георг, никогда не могла я составить себе ясного представления о жизни с тобой без Александра, без моих детей, я даже никогда не пыталась этого сделать, это было для меня невозможно; но когда я увидела, что ты становишься все более и более грустным и недовольным, мне захотелось сделать все для тебя, не размышляя; я была готова ко всему, считая каждую минуту последней, – ибо для меня оторваться от Александра равносильно тому, что вырвать растение из почвы, где оно провело жизнь, где пустило корни, где развивалось в течение 25 лет; покинуть детей – и об этом я также не могла и подумать; однако в конце концов, видя тебя почти в отчаянии, я сказала тебе, что готова на все, и в то же время просила отдать в починку пистолет, – то была не шутка. Почему же ты не исполнил этого? Я не страдала бы более, ты же был бы удовлетворен… Я в состоянии была убить себя тогда… Теперь же рука моя не поднимается, для себя я ничего не хочу, я смотрю на себя как на собственное надгробие, однако я не в состоянии покинуть Александра в таком положении… я не могу! Ты можешь убить меня, сделай это, если у тебя есть хоть малейшее желание, говорю это искренне… и не беспокойся, верь, что до тех пор, пока я жива, и с достоинством буду носить тебя в душе. Будь уверен…. Однако, к чему уверения, если ты не всегда чувствуешь меня близ себя… О Георг, Георг, Георг, Георг! Я хотела спасти всех своей гибелью, если это необходимо, все спасти и очистить – для этого я готова еще умереть и жить… (300–301).
Это письмо показывает, как раздирают Наталью Александровну противоречивые чувства. Очевидным становится нежелание или неумение вести себя более «нормально», непротиворечиво, выбрать что-то одно – страсть или семейную любовь и привязанность; жизнь или смерть; ощутить себя или правой, или виноватой, жертвой или победительницей. Но именно эту «ненормальность», раздвоенность и противоречивость она и считает искренностью, внутренней чистотой, своей «самостью» – такова она «на самом деле».
Несмотря на самообвинения, чувство вины перед обоими мужчинами (особенно перед мужем) и детьми, Н. А. Герцен все же в письмах к Гервегу стремится придать себе, своему женскому Явысокий и позитивный статус: говоря о своих муках, уподобляет себя Христу: «Меня распинают на двух крестах… Я заслужила это, я любила сверх меры» (303).
Совсем иная интонация и иное Яв письмах Натальи Александровны 1850–1851 годов к Герцену. В начале романа с Гервегом, при первых осложнениях отношений с мужем она пытается ему объяснить суть своей неудовлетворенности, не ставя под сомнение супружескую близость и нераздельность. После первой попытки объяснения, она пишет из Цюриха 12.01.1850 года:
В любви моей к тебе мне жилось, как в божьем мире – не в ней, так нигде, казалось мне. <…> – в этом океане близости, в этой полноте бывали минуты, и они бывали с самого начала нашей жизни вместе, в которые незаметно, там, где-то, на дне, в самой глубине души, как волосок тончайший, – пустота, и сосет, сосет… долго я была поглощена совершенно Сашей, но потом снова начиналось чувствоваться… Я же так откровенна с тобой, мой Александр, но потом думаю: «Тебе-то что ж, отчего именно тебя должно оскорбить это чувство и отчего я виновата в том, что же мне делать?!» Эту-то незаметную пустоту время от время наполняла иная симпатия к всеобщему или к человеку, но и то ненадолго, снова сосет… Когда я думала об этом, то я думала, наконец, что это врожденное. С начала революции все было наполнено, переполнено общим, любовь моя к Natalie – а больше ее любовь (да отчасти я и люблю ее так страшно за ее страсть ко мне) тоже переполняла, мне казалось даже, что я слишком счастлива. Встречи с Георгом – третье удовлетворение <…>, третья эпоха, так сказать. <…> И в этих удовлетворениях, как и во всем, у меня бывал страстный период, т. е. когда ослеплен более или менее, когда не даешь себе отчета – но во всем этом для тебя нет тени оскорбительного, ты обнимал все… Ну что ж, мне и нечего сказать более – суди меня, осуждай, казни… Делай из меня все, что хочешь, мне не нужно себя, и никому не могу отдать себя настолько, как тебе. Часто мне казалось, что меня не нужно тебе, ты и берешь, да много остается, и я не знала, куда девать это остальное [550]550
Лит. наследство. Т. 99. Кн. 1. С. 554–555.
[Закрыть].
И в более поздних письмах к мужу Наталья Александровна пытается объяснить ему «чистоту» своей позиции тем, что их любовь, слитость, сращенность, нераздельность для нее – абсолютная данность, но что кроме «Наташи-Александра» она чувствует в себе не востребованную им «Наташу», – ту часть ее Я,которая не Ты.
Именно потому, что эта часть совершенно не нужна, с ее точки зрения, мужу, Н. А. Герцен считает себя вправе реализовать ее в другой симпатии – раз это никак не задевает принадлежащую Александру часть ее Я,то и не может быть для него оскорбительным. Сложность и противоречивость ее «бунта» в том, что при этом она хотела бы сохранить и его, их слитость, «сжитость» в неизменном виде.
Однако после бурных объяснений в Ницце, в июньских письмах 1851 года Герцену в Париж (куда он уехал, чтоб «после всего бывшего отдохнуть» [551]551
Герцен А. И.Соч. Т. 5. С. 529.
[Закрыть]) Наталья Александровна отказывается от своего «бунтующего» Я,возвращаясь к позиции полного самоотречения и растворения в семье (причем отношение к мужу и детям описывается практически одними и теми же словами).
Мрачные предчувствия твои оставь, друг мой, если смерть не придет извне – то мы тихо, тихо перейдем в вечность, то есть передадим детям житое, пережитое и нажитое нами, и все это, очищенное любовью. <…> Моя любовь к ним – тот же эгоизм, я смотрю на них ведь как на себя в граненое зеркало <…>, я чувствую себя в них, метаморфоза совершается очью, я, право, перестаю вовсе чувствовать себя вне их, мне кажется, что я, как эта мушка ephemeris (однодневка), остановилась, не хочу и не могу лететь далее, для того, чтобы дать возможность друг ому, совершеннейшему существу выйти из меня, я останусь тут потом, на месте, как пустая кожица ephemeris – ничего, я довольна, не ищу ничего более, мое бессмертие упрочено, я верю в него, и мне не надо другого [552]552
Лит. наследство. Т. 99. Кн. 1. С. 564.
[Закрыть].Я так проникнута любовью к тебе и детям, которые тоже ты, продолжение и возрождение тебя, – я совсем не умею делить вас – что она струится из меня сквозь все поры…<…> Мне кажется теперь, что физическое и всяческое существование мое обратилось на выработку этого чувства, и сама я ушла на эту выработку… я не тот уже мятный лист, самобытный <…> – метаморфоза совершилась, листу не нужна более земля, он не тянется к небу, не ищет, не просит… он этот exstrait, double, triple… он-то весь и уходит, испаряется в вас, в вас, друг мой. Ты один не совсем, ты для меня теперь, ты и дети – целое. <…> Тогда я любила <…> с беспредельным эгоизмом – должно быть, мне хотелось все себе, все, – теперь я ушла, улетучилась в вас, мне хочется вам, все более вам… [553]553
Там же. С. 571–572.
[Закрыть]
Успокаивая мужа, Н. А. Герцен развивает идеи полного самоотречения, растворения в детях – это «бессмертие», но в то же время и смерть Я, «испарение» его, конец пути, метаморфоза, превращение в «пустую кожицу», пустую телесную оболочку.