![](/files/books/160/oblozhka-knigi-razgovory-s-zerkalom-i-zazerkalem-167259.jpg)
Текст книги "Разговоры с зеркалом и Зазеркальем"
Автор книги: Ирина Савкина
Жанры:
Культурология
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 29 страниц)
Трагедия самоосуществления
П. Анненков, посетивший семейство Герценов осенью 1847 года в Париже, с нескрываемым удивлением и неодобрением говорит о том, как сильно (и, на его взгляд, мгновенно и беспричинно) переменилась Наталья Александровна. «Жена Г<ерцена> после первой недели своего пребывания в Париже представляла уже из себя совсем другой тип, чем тот, который олицетворяла собой в Москве. <…> Из тихой, задумчивой, романтической дамы дружеского кружка, стремившейся к идеальному воспитанию своей души и не делавшей никаких запросов и никаких уступок внешнему миру, она вдруг превратилась в блестящую туристку, совершенно достойную занимать почетное место в большом, всесветном городе, куда прибыла, хотя никакой претензии на такое место и не заявляла. Новые формы и условия существования вскоре вытеснили у нее и последнюю память о Москве» [530]530
Анненков П. В.Литературные воспоминания. М.: Худож. лит-ра, 1983. С. 288–289. Анненков противопоставляет суетной и блестящей жизни Н. А. тихую самоотверженность и верность оставленным друзьям М. Ф. Корш. Интересно отметить, что в своих ВоспоминанияхАнненков все время представляет Наталью Александровну в паре с другой женщиной (Е. Грановской или М. Корш), причем та, другая, воплощает собой традиционную тихую самоотверженность, а жена Герцена – какие-то иные тенденции, не очень симпатичные Анненкову, как можно видеть из сути этих сопоставлений.
[Закрыть].
Как можно видеть из писем самой Натальи Александровны, Анненков был глубоко не прав, когда подозревал, что европейские впечатления вытеснили из ее души всякое воспоминание о московских друзьях. Но в чем-то впечатления мемуариста и справедливы: по приезде в Париж в Наталье Александровне окрепло ощущение, что она пережила перерождение, что началась какая-то новая жизнь с новыми ценностями, где приоритетами являются самостоятельный выбор и организация жизни по собственному вкусу и желанию.
Я постараюсь проследить и проанализировать тот новый образ Я,который вырабатывает и утверждает в это время Наталья Александровна, по ее письмам 1847–1852 годов, остановив внимание на ее переписке как с ближайшими подругами: Т. А. Астраковой и Н. А. Тучковой, так, с другой стороны, и с двумя главными мужскими персонажами в ее жизненной драме этих лет: А. И. Герценом и Г. Гервегом.
В письмах Натальи Александровны заграничного периода ясно видны как ее зависимость от моделей женственности, усвоенных людьми ее круга и ею самой (особенно от образов Жорж Санд, которую она сама неоднократно поминает), так и страстное желание обрести наконец собственное, независимое, свободное Я.Нельзя не согласиться с П. Милюковым, когда он пишет, что «потребность своей собственнойличной жизни <…> просится неудержимо наружу в письмах Наташи к Тучковой» [531]531
Милюков П.Указ. соч. С. 165.
[Закрыть](165). Еще в Москве в одной из записочек Наталья Герцен писала Т. А. Астраковой: «Сегодня у нас будут наши такие и наши сякие!Будешь ли ты наша эдакая?» (626).
Именно «этакой» – свободной и самостоятельной женщиной чувствует себя Наталья Александровна в первые годы жизни за границей – или, по крайней мере, такой она представляет себя в письмах Астраковой. Письма 1847–1848 годов? кроме вопросов о московских новостях и знакомых, рассказов о детях, содержат многократные признания подобного рода:
…с некоторого времени я как будто выплыла на всех парусах при благоприятном ветре в океан… жизнь полна, спокойна, я чувствую в себе твердость, не юношеское донкишотство, не беспокойную силу, тешащуюся, ищущую борьбы – но силу, готовую на борьбу и спокойно ожидающую, что-то светлое, полное доверия обнимает душу… я так хорошо люблю моих друзей и мне так хорошо от этого, я чувствую себя свободной более, чем когда-нибудь в моих отношениях ко всем. <….> Я иногда пугаюсь своего счастия, своего спокойствия, не эгоизм ли?.. Может. Но чем сильнее это спокойствие, тем громче в душе отдается каждый грустный звук, тем более страдания другого становятся моими собственными. Никогда, Таня, я не была так счастлива, никогда любовь не достигала такой пол ноты, все примешивалась ячность (631).
Интересно здесь не только ясно обозначенное ощущение зрелого равновесия и свободы, но и разведение понятий «эгоизм» и «ячность». Из контекста письма можно предположить, что «ячность» – это саморефлексия, сосредоточенность на себе, на своих комплексах и т. п., мешавших спокойно и с любовью смотреть на людей. «Ячность» Наталья Александровна отрицает, а к эгоизму относится более терпимо. В следующих письмах мы не раз встретим слово «эгоизм» и целые пассажи в его оправдание. В этом чувствуется расхождение между супругами, о котором уже шла речь.
Если Герцен и теоретически и практически ищет выходов из всех личных кризисов на путях приверженности к «общему и всемирному» и ставит идеологические принципы выше личных связей, то Наталья Александровна говорит, что самое важное и ценное в жизни – это личная привязанность:
…всякое другое счастье так отвлеченно, так неопределенно, так неуловимо – что непременно надо оторваться хоть несколько от себя, чтоб наслаждаться им, а полно ли такое счастье. Положим, эти привязанности заключают в себе много эгоизма, да что же существует без эгоизма? Ну так-то, душка, итак тебе досадно, что меня называют самолюбивой до неделикатности, до дерзости…. в самом деле, это было бы досадно, если б это была правда; от самолюбия я не отрекаюсь, весь мир, вся жизнь потеряли бы для меня интерес, если бы я презирала себя, или, если б я считала себя недостойною всего того, чем я наслаждаюсь (да тогда б я и не наслаждалась), а как выражается это самолюбие – ну, уж это действительно под лежит суду людей… (632).
Слово «наслаждение» очень часто появляется на страницах писем к Астраковой в 1847–1848 годах (еще чаще – в письмах Тучковой). Свобода, отказ от романтической экзальтации, естественность выражения чувств, доверие инстинкту жизни и симпатии (а не разуму и рефлексии) – вот основные моменты в письмах к Астраковой, хотя, разумеется, эта самохарактеристика Натальи Александровны лишена абсолютной целостности и непротиворечивости.
Природа дает возможность, растворяясь в ней, наслаждаться и отвлекаться, в то же время иногда она навевает мысли о случайности, хаосе и бессмысленности мира, не одухотворенного прежней верой в небесную гармонию и бессмертие:
Право, иногда, несмотря на все хорошее, что есть в жизни, нельзя ее не ненавидеть, и это хорошее не имеет никакой цены для меня иногда, потому что все – случайность, все столько же важно и полно смысла в жизни, как погода, – просияет солнце, туча найдет, гроза – мимоходом убьет кого-нибудь и, не обращая внимания, снова светит, жарит, сушит и взывает снова к жизни – дождь льет целые дни, ночи – нелепо, все нелепо, и до крайней степени оскорбительно, оскорбительно оттого, что человек слишком привык к мысли, что все для него, все к его благу, все к лучшему, оттого-то так трудно поставить себя наравне с бабочкой, с цветком – покрасовался, поблагоухал, покачался на своем стебельке, – а там скосили его и завял в груде сена незамеченный, или сорвал кто-нибудь, позабавился, хорошо коли еще насладился – измял и бросил, иль морозом прибило, или ногой придавил кто – нужды нет, нужды нет до этого жизни, какое страшное равнодушие (636–637).
Пессимистические настроения поддерживаются происходящим во внешнем мире. Семья Герценов в Италии и во Франции оказывается в самом эпицентре политических событий, наблюдая и горячо переживая расправу над восставшими в Париже летом 1848 года. Хотя Наталья в письмах к Астраковой обсуждает политические события не так подробно, как, например, ее муж в частных письмах и в своих публицистических выступлениях, написанных в форме писем («Письма из Франции и Италии» и др.), но все же они, конечно, волнуют и ее. 4 ноября 1848 года Н. Герцен пишет, что прилагает к письму несколько страничек, вырванных «из моего как бы сказать – журнала, что ли» (645). «Ты увидишь там, как чувствовалось и думалось; писавши, я не думала, что дам читать кому-нибудь, тем лучше, посмотри на меня, как я есть сама с собой» (645). Эти «листки из журнала» [532]532
Опубликовано в: Лит. наследство. Т. 63. Кн. 3. М: Изд-во АН СССР, 1956. С. 367–374 (под названием «Из „Записок“ 1848 года»).
[Закрыть]по стилю и принципам организации продолжают Дневник 1846 года: здесь тоже нет ничего лично-конкретного, а только общие размышления по поводу ситуации, прежде всего – описание своих мыслей и чувств в связи с июньскими событиями в Париже: сначала надежды и упования, затем разочарование и отчаяние. В первых записях главный предмет размышления – человечество и его исторические судьбы. Но важно отметить, что разговор об общем ведется через «частные» метафоры, связанные с материнским и женским опытом.
Человечество, ползающее до тех пор, как ребенок, удерживаемое на помочах, запуганное, угнетенное, встает, разрывает узлы. Прежние властители, или лучше дядьки, пугалы, расчищают дорогу <…>, началась жизнь широкая, полная – все личное, семейное, домашнее перестало быть пошлым, исключительным, приняло характер всемирный, казалось не существует больше собственности, отечества – море единодушия, свободы! И мы с упоением отдались волнам его… [533]533
Там же. С. 371. Ниже цитаты из «Записок» по этому изданию с указанием страницы в тексте.
[Закрыть]
Радость за детей, которые в новом обществе обретут свободное и осмысленное будущее, полнота настоящего – все это сменяется полным крахом надежд, отчаянием, июньской кровью.
Теперь я сижу на берегу этого моря
(моря жизни. – И.С.),
смотрю на него – и то слезы навернутся на глаза, то мелькнет улыбка, я сочувствую его волнению, но отдаться ему, броситься в него – желанья нет более. Теперь я чувствую себя отдельно, живу отдельною жизнью. Моя жизнь терялась, как капля в море, теперь море теряется в этой капле. Личность моя стала сосредоточеннее, все лучи сведены на фокус (372).
Герценовской веры в общее как панацею от всех личных дисгармоний и страстей у Натальи Александровны не было никогда. Теперь чувство тотального разочарования в идеологии (как раньше – в религии) приобретает характер кризиса.
«Так всю жизнь мою без отдыха я помогаю развитию человечества. И что же? Хоть бы распяли меня, – но веры больше нет в искупление» (373). Вера в «общее», в исторический прогресс и развитие человечества была предложена как суррогат религии – и отвергнута (быстрей и безболезненнее, чем вера в Христа). Ее заменила сосредоточенность на мгновении, на сознании ценности собственной жизни и жизни детей, которые воспринимаются как «дополнение» к Я,как часть Я.«А когда увижу их людьми, умру, не жалея о жизни. Все недоразвитое во мне, подавленное, несовершившееся, все исполнится в них. <…> В них я разовьюсь до себя»(374).
Противопоставления «настоящее/историческое будущее»; «прогресс, разум/инстинкт»; «общее/личное» постоянно варьируются в письмах после 1848 года, и бесспорное предпочтение отдается личному, мгновенному, инстинктивному. Общее важно только потому, что оно влияет на личную жизнь, и говорится о нем через метафоры личной (физиологической) жизни. Состояние общества (и собственное) сравнивается с покоем после неудачных родов. Может, будут и удачные роды у истории, но того ребенка нам не видать, – так Наталья ощущает политическую ситуацию.
Принимать жизнь такой, какая она есть, быть собой – вот ее кредо. Собственное «самостоянье», самостоятельность так дороги теперь для нее, что она передумывает, переинтерпретирует свое прошлое и излагает историю своей жизни совсем в другом дискурсе, чем в переписке с женихом. Теперь это сюжет о сильной самостоятельной женщине, для которой мужчина (Александр) был помощником, но не Отцом и Творцом: она сделала себя сама и довольна результатом этой работы:
…сначала я вырабатывала все сама, одна-одинехонька, потом помогал Ал<ександр >, потом помогала уж жизнь. Впрочем, я не верила на слово и Ал<ександру>, как не думала (повторяла себе), что он – единственныйчеловек. Всякая мысль, всякое убеждение тогда только становились моими, или лучше сказать мною, когда они переваривались в голове моей, как пища в желудке; одинокая и сильная работа мозга сделала меня наконец хищною, не только жеваного, ни вареного, ни печеного я не могу принять, мне нужно совсем сырое, а там работаю, сколько сил хватает. Результат всего этого то, что я довольна собой, то есть этою работой, разумеется, не беспрестанно (Из письма Астраковой; 650).
На упреки в гордыне (например, предполагаемые со стороны Сергея Ивановича, брата Астраковой) – Н. Герцен отвечает: «Широко мне и вольно и знать ничего не хочу <…>. Ну а как здесь душно, если б вы знали <…>, меня облегчает только то, что мне никто не помешает делать то, что я могу делать на своем месте, а место это я не променяю на генеральский чин»(651; курсив мой. – И.С.).
Это ощущение свободы, самореализованности, ощущение, что она нашла и занимает своеместо, особенно сильно в письме от 6 декабря 1849 года из Женевы (период любви к Гервегу). Наталья Александровна прямо не пишет Астраковой об этой любви, хотя несколько раз кстати и некстати упоминает имя Гервега. Ссылаясь прямо на Жорж Санд, Н. А. пишет, что самое важное в жизни – создание своего собственного мира, а не жизнь «жизнию других».
По мере того, как внешний, воображаемо-близкий мир удаляется от тебя, исчезает, внутренний, реальный, интимный растет и богатеет. Теперь я в этом периоде, Таня. Я со многим рассталась, как с верой в будущую жизнь, но не беднее от этого стала, напротив, я даже с верой в настоящую жизнь рассталась, то есть в возможность и необходимость делать то именно или другое, живу больше и больше спустя рукава и даже руки, живу проще, отдаюсь больше своей натуре, верю ей больше; нога ступает вернее, сердце довольнее, а осматриваюсь меньше, почти совсем не осматриваюсь. Сколько теснил, убивая жизнь, грех есть скоромное и т. д.? Сколько еще теперь грехов и предрассудков в этом роде. Когда я всматриваюсь в жизнь других, свободнейших людей – мне делается страшно, душно; не думай, милая моя Таня, чтоб я «расшаталась», как ты говоришь, О! если б ты знала, как нежнее, как тоньше становится чувство, как делаешься чище, стыдливее (656).
(Выделено мною. – И.С.).
Она доверяет себе и своим желаниям, она счастлива в своем, как ей кажется, полном гармонии доме. «Александр, что за юная, свежая натура, светлый взгляд, светлое слово, живая жизнь, с ним держишься на такой вышине и в такой ширине <…>. Потом с нами живет здесь Георг, изящнее, поэтичнее я не знаю натуры; и все мы так сжились, спелись – я не могу представить существования гармоничнее» (656).
Самые близкие друзья (например, Тучкова и Огарев, дети, которым посвящено продолжение этого письма от 9 декабря) – все это составляет тот дом, то пространство, где она чувствует себя на месте и счастливой. Энергию веры надо обратить не на Христа или либерализм, а «на образование человека – я думаю, это подействительнее было бы либерализма» (656).
За этим упоением полнотой жизни последует крах и смерть.
Сравним письма Астраковой с письмами к другой женской корреспондентке – Наталье Алексеевне Тучковой, которую Н. А. Герцен считает в это время своей самой близкой подругой. Об этом (то есть о своих задушевных отношениях с Тучковой) она неоднократно говорит и в письмах к Т. А. Астраковой. 20 декабря 1847 года: «я чувствую себя юнее и возбужденнее с этими молодыми девушками, в одной особенно много симпатичного и общего со мною, будто мне теплее и светлее с нею, будто я нужнее в жизни» (635, см. также: 639–640; 643; 649; 652). В обильно цитированном выше письме от 6 декабря 1849 года Наталья Александровна пишет: «Ты говоришь о Natalie – я не только люблю, влюблена в это существо, может, и вижу ее слишком пристрастными глазами, но что же мне с этим делать? Она слишком много дала мне счастливых минут своим появлением, своей любовью ко мне и тем, что заставила так любить себя…» (657).
Герцены познакомились с семейством Тучковых еще в России, а в Риме в декабре 1847 года это знакомство стало довольно тесным. Особенно сблизились между собой Наталья Александровна и сестры Елена и Наталья Тучковы. Хотя между Герцен и младшей Тучковой была большая разница в возрасте (первой было 30 лет, второй – 19), между ними почти сразу возникла, как выражается Л. Ланской, «сверхромантическая дружба-любовь, жгучее, экстатическое чувство», преобразившее жизнь «не только юной провинциалки, но и тридцатилетней матери семейства» [534]534
Ланской Л. Р.Предисловие к публикации писем Н. А. Тучковой-Огаревой С. И. и Т. А. Астраковым и др. // Лит. наследство. Т. 99. Кн. 2. М.: Наука, 1997. С. 6.
[Закрыть]. В Риме, Неаполе, а затем в Париже подруги были почти неразлучны, но после летних парижских событий 1848 года Тучковы уехали на родину. Между двумя Натальями начинается бурная переписка. В 1849 году Тучкова становится гражданской женой самого близкого друга Герценов – Н. Огарева. Именно Наталье Алексеевне умирающая Н. А. Герцен завещает своих детей [535]535
Приехав через четыре года, Наталья Алексеевна пыталась выполнить завещание подруги, но, как известно, история развернулась гораздо драматичнее: Тучкова стала гражданской женой Герцена и матерью троих его младших детей, которые формально считались детьми Огарева. Тяжелый, вспыльчивый, неуживчивый характер Натальи Алексеевны чрезвычайно усложнил отношения Герцена со старшими детьми, которые (особенно девочки) Наталью Алексеевну в общем не любили. Отчасти по вине Натальи Алексеевны (но, конечно, не только ее одной) семья Герценов не могла жить под одной крышей. Судьба Тучковой-Огаревой сложилась очень нерадостно. В 1864 году от дифтерии умерли ее младшие дети – близнецы. В 1875 году, уже после смерти Герцена, покончила с собой их дочь Лиза. О Наталье Александровне Герцен Наталья Алексеевна до конца своих дней сохраняла светлую и благодарную память (см: письма к Некрасовой). Из 26 дошедших до нас писем Н. А. Герцен к Тучковой, 20 было опубликованы Гершензоном в «Русских пропилеях» и 6 – в 99-м томе «Литературного наследства» (публикация Ю. П. Благоволиной). Ответные письма Н. А. Тучковой к Н. А. Герцен и А. И. Герцену опубликованы в: Лит. наследство. Т. 99 (публикация Л. Р. Ланского).
[Закрыть].
Ю. П. Благоволина объясняет возникновение у Натальи Александровны страстной любви-дружбы к Тучковой тем, что Герцен не могла жить вне атмосферы восторженного поклонения. «Надо признать, что атмосфера восторгов и поклонения, окружавшая ее целый ряд лет, не прошла для нее бесследно, утвердив в ее самосознании чрезвычайно высокую самооценку, которую она сама обозначает в письмах этого времени как „самолюбие“ или „гордость“, но которая точнее может быть определена словом „гордыня“. И болезненно осознанный ею после отъезда из России „дефицит“ восторженной любви к ней был заполнен в ее душе сначала искренней привязанностью молоденькой Наташи Тучковой, а затем мастерской инсценировкой возвышенной любви, разыгранной Гервегом, вполне опытным „сердцеедом“ и хорошим психологом» [536]536
Благоволина Ю. П.Предисловие к публикации писем Н. А. Герцен к Н. А. Тучковой и Огареву // Лит. наследство. Т. 99. Кн. 1. М.: Наука, 1997. С. 661.
[Закрыть].
На мой взгляд, все обстоит несколько сложнее…
Как уже видно из писем к Астраковой, верную и спокойную (даже с некоторым оттенком наставничества) дружбу которой с Герцен трудно назвать «восторженным поклонением», Наталья Александровна в это время переживает очередной кризис веры (в «общие ценности» и «либерализм») и кризис идентичности. Новый образ Я,который она строит, во многом связан, как уже говорилось, с идеями, усвоенными из романов Ж. Санд: это женщина, которая делает самостоятельный и свободный выбор, организует свою жизнь по собственному разумению и хотению, ради наслаждения жизнью, а не в угоду религиозным, социальным предрассудкам или идеологическим догмам.
Эти идеи еще более энергично, чем в письмах к Астраковой, излагаются в переписке с Тучковой. Здесь они предстают не только как собственное жизненное кредо, но и как модель, по которой следует создавать свое женское Ямладшей подруге – возлюбленной ученице.
В Тучковой Наталья Александровна видит свое «отражение», своего двойника, но с той разницей и с тем преимуществом, что вторая Наталья еще молода и не испорчена жизнью и может, минуя искусы и заблуждения, выкроить свое Япо правильным лекалам:
…я даю тебе себя… но что же, разумеется, лучше, чем ничего… Я бы хотела дать тебе самое тебя, какая бездна, бездна жизни!.. И какое произвольное самоуничтожение! вот что мне страшно, больно, что ставит во мне все верх дном… столько силы, развития, глубины, понимания – и все это бросается с пренебрежением, за то, что кто-то тот или другой – не в состоянии понять и оценить тебя… да начни с того, чтобы понять и оценить сама себя, что за строгость к другим? И сколько в этом детства, мелкого эгоизма, мелкого, говорю я, потому что эгоизм основание всему, эгоизм – любовь, эгоизм все, но мелкое пойми, что бы ни было мелкое, сама любовь – жалка, унизительна, ненавистна для меня… в тебе эта черта раздирает душу. Я знаю, что это пройдет… мне оскорбительно предоставлять жизни сделать из тебя то, что она хочет или что ей случится, я бы хотела, чтобы ты из жизни сделала то, что ты хочешь сделать, но нет, это все слишком неопределенно, произвольно, ты должна сделать то, что ты можешь сделать. <…> Да какое ты имеешь право из того, что окружающие тебя не удовлетворяют тебя, бросать себя? Да что тебе до них, разве ты не ты? Помоги им состраданием, снисхождением, если более нечем, а бросать себя под ноги им… [537]537
Герцен (Захарьина) Н. А.Письма Н. А. Тучковой (Огаревой) 1847–1852 // Русские пропилеи: Материалы по истории русской мысли и литературы. Собрал и подготовил к печати М. Гершензон. М.: Издание М. и С. Сабашниковых, 1915. С. 244. Письма к Тучковой цитируются по этому изданию с указанием страницы в тексте (за исключением некоторых, что будет оговорено специально).
[Закрыть](РП:244).
Явно выступает в письмах к Тучковой и разочарование, бунт против «общего» и идей самоотвержения, жертвования собой во имя идеологических постулатов или понятий долга. Если в письмах Астраковой историческое описывалось через «высокие» метафоры из частной жизни (материнство, роды, дети), то здесь встречаем уничижающие метафоры, которые понижают статус общего до того частного, которое всегда ассоциировалось с «презренно-женским» и маргинальным.
Что делается в Божьем мире, о том мне говорить не хочется, как-то примелькались революция, возмущения, опошлилось liberté, egalité, fraternitе все это пустяки (252).
A propos, все республики, революции все в этом роде мне кажутся наконец чулочным вязанием, и то же действие производит на меня ну Кавеньяк, Наполеон, там еще не знаю кто – это спицы, на которых нанизаны маленькие, маломалейшие петли, и вяжутся, и вяжутся… нитки тонкие, гнилые, там порвется петля, здесь порвется, все ахают, кричат, бросаются поднимать, а петли все рвутся и распускаются больше, узел на узлу – да какой грязный чулок-то! (255).
Противопоставление чужого, внешнего мира и своего, узкого, но глубокого; «надо» и «хочу»; самопожертвования, самоограничения и наслаждения, – лейтмотив всех писем к Тучковой:
Хочу жить, жить своей жизнью, жить, насколько во мне есть жизни; искать ее вне – пустяки, хотеть ее отдать, сделать вклад, как вдовица принесет два лепта – тоже пустяки… (252).
…взял бы весь мир и разбил бы вдребезги, как бокал, за то, что в нем вместо шампанского намешана какая-то бурда, а себяникогда не хочется разбить, мне со мной и в себе хорошо (вы понимаете, что в мое явходит все, с чем я симпатизирую) (249).
…ведь я немного хочу – несколько часов в день себе, себе – т. е. чтоб я могла и другому их отдать, как я хочу, а не высасывала бы их у меня нелепая сила, глупая, бессмысленная, – остальное время я готова служить пожалуй (255).
…мною овладел эгоизм, оттого что самоотвержением ничего не сделаешь (262).
Жизни по велению долга, ради предрассудков, важных с точки зрения других, окружающих, противопоставляется жизнь по собственному волеизъявлению, в которую входит то, что связано с чувственным, инстинктивным восприятием мира, не только с духовным, но и с телесным наслаждением.
Вспомним, что А. И. Герцен, размышляя о своих отношениях с женой и в связи с этим о новой концепции женственности, включал в это понятие новой женственности (приходящей на смену «романтическим» концепциям и догмам христианского брака) духовность, участие в жизни общей, сознательное и ответственное материнство, но не говорил ни о чем, связанном с чувственной, телесной стороной жизни.
Естественные страсти обсуждались в связи с мужской жизнью или были выделены в тематический раздел о «падших созданиях». Теоретически на падшие создания смотрели сочувственно, в жизни – в истории Марьи Львовны (жены Огарева), Серафимы (жены Кетчера) и много позже Мэри, бывшей проститутки, подруги Огарева – отношение было гораздо менее снисходительным, а готовность к пониманию наталкивалась на непреодолимое отвращение. Степень свободы ограничивалась все же духовнымвыходом из семейной сферы.
Для Натальи Александровны, как можно судить по ее письмам, чувственное, телесное освобождение было очень тесно связано с идеями самореализации, с выбором «себя» (в этом она была, вероятно, более последовательной сторонницей Жорж Санд, чем ее муж). В любви-дружбе к Наташе Тучковой соединяются романтическая экзальтация (напоминающая о юных письмах к Герцену), материнское чувство (она неоднократно называет Тучкову своим ребенком, дитятею) и акцентированная чувственность.
Как бы хотелось хоть взглянуть на вас, дотронуться до вас – нельзя! и скоро ль будет можно? (246).
Теперь к тебе, моя Тата, моя чудесная Consuello di mi alma! Мне хотелось бы к тебе писать после всех, не знаю почему… Как я чувствую, что тебя нет возле меня! Но также я ясно чувствую, что ты есть. Насколько полнее, звонче стала моя жизнь с тех пор, как она слилась с твоею, ты стала одна из самых необходимых струн (246).
…после твоего отъезда в душе моей чувствуется тоже, что «Consuela di mi alma» – мое милое дитя, мой друг, моя Natalie… я это говорю так от души, со всей силою, со всей полнотою, со всей страстью… да я люблю тебя ужасно! Твои письма делают яснее мою любовь к тебе, и я ею счастлива, счастлива, если б и ты меня так не любила… (254).
…мне так нужно иногда обернуться и увидеть тебя, хоть в спину, лишь бы увидеть. Мы б жили просто, без особенной нежности, без жертв друг для друга… (255).
…у меня есть картинка, которая напоминает тебя, я иногда долго смотрю на нее. Я тебя люблю, влюблена в тебя, всегда ли будет так или пройдет, не знаю, да и зачем? Теперь люблю, теперь хочу тебя, вот и все, и если теперь не исполняется то, чего я хочу – мне очень больно, у меня нет прежней твердости, ни самоотвержения, и глупее этого я ничего не знаю (259).
…ну вот пишу тебе и думаю: может, теперь тебе не нужно меня, так – тем лучше
(Наталья Алексеевна стала гражданской женой Огарева. – И.С.).
Ты все-таки остаешься самая близкая мне женщина, останавливаясь на тебе, я юнее, живее, свободнее, будто, опираясь на тебя, я прыгаю выше. <…> Впрочем, мне больно будет, когда ты перестанешь любить меня, я опять буду сиротой между женщин, моя Тата (маленькая) только разве. В тебе, Natalie, только в тебе я нашла товарища, только такой ответ на мою любовь мог удовлетворить меня, оттого, что я отдаюсь с увлечением, страстно, а они со мной все так благоразумны – так гадки – отвратительно мелки (261).…так я жду тебя, моя Тата! – Боже, как много в этом слове… ни одна женщина не была любима так женщиной, как ты (267).
Цитаты можно было бы продолжить, но и из приведенных выше ясно видно, что чувственное, эротическое, телесное играет важную роль в отношении старшей Natalie к младшей. Я не рискую здесь обсуждать вопрос, был ли в этой любви лесбийский элемент, или в эти отношения, в эту переписку, где Наталья Александровна чувствовала себя абсолютно свободной от цензурующего взгляда, она выпускала, изливала всю свою подавленную чувственность, сексуальность. Не случайно язык писем к Тучковой очень похож на язык любовных посланий Н. А. Герцен к Гервегу, написанных чуть позже и отчасти параллельно с письмами к Наташе.
Наталья Александровна не хочет больше соответствовать идеалу самоотверженной, исключительно духовной и живущей только интересами других и общего дела женщины, так как это кажется ей связывающим, мешающим самореализации.
При этом из числа тех других,к чьим ногам она более не намерена бросать свою жизнь и свое наслаждение, она безусловно исключает мужа и детей – они не другие, а часть ее самое, неразрывная и неотъемлемая. 13/1 ноября 1849 года она пишет Тучковой из Женевы: «Моя любовь или лучше пристрастие к тебе и Георгу – моя лебединая песнь, я не говорю об Александре. Боже, это я сама, об нем глупо говорить, еще бы уверять, что я люблю себя; с окончанием пристрастия моего к вам – конец моей жизни, то есть меня можно употреблять как мешок, как стакан или другую посуду какую – и только» [538]538
Лит. наследство. Т. 99. Кн. 1. М.: Наука, 1997. С. 664.
[Закрыть].
Это представление о месте и роли мужа в ее жизни, как мне кажется, отчасти позволяет понять, почему возникла и как виделась Наталье Александровне та сложная и странная ситуация, которую Герцен в своих мемуарах назовет «Кружением сердца».
О сложных отношениях любовного треугольника или, скорее, «четырехугольника», возникших в 1849–1852 годах между Александром Герценом, Натальей Герцен и Георгом Гервегом и его женой Эммой, написано уже немало. Самой известной версией этой истории являются, конечно, уже упоминавшиеся главы «Былого и дум» («рассказ о семейной драме»): они стали истоком, из которого возникла главная книга Герцена, но опубликованы были позже всех остальных частей – в 1919 году (издание М. К. Лемке, т. XIII). В этой ретроспективной версии событий Герцен практически всю вину за происшедшее возлагает на Гервега, пытаясь оправдать и возвысить Наталью Александровну.
Другая версия, которую публика узнала ранее, была изложена в воспоминаниях Анненкова. Он считал причиной всех трагических событий то, что и муж, и жена Герцены, разорвав с московским кружком и желая полностью «объевропеиться», выбросили из своей жизни все моральные уставы и нравственные регуляторы, существовавшие в их русском дружеском кругу. Такую позицию нравственной и физиологической свободы и (по мнению Анненкова) распущенности особенно проповедовал Огарев, который и «привил» ее обоим Герценам. Но если Александр приспосабливался к новым идеям, так сказать, бессовестного своеволия медленно и сложно, то на Наталье Александровне «разложение старых теорий и представлений отразилось полнее и решительнее» [539]539
Анненков П. В.Указ. соч. С. 316.
[Закрыть]. Соединение освобожденной от всякой «дисциплины» совести с «запоздалым, мечтательным и бесплодным романтизмом» и привело ее в объятия Гервега. «Она была счастлива в муже, в семье, в друзьях – и страдала отсутствием поэзии, которая не сопровождала все эти благодатные явления в той мере, как бы ей хотелось. Она предпочла бы романтические беды, глубокие несчастья и минутные упоения, окруженные симпатией и удивлением посторонних, – тому простому и безмятежному благополучию, которым она наслаждалась. Задачей ее жизни сделалось, таким образом, обретение романтизма в том виде, как он существовал в ее фантазии» [540]540
Там же. С. 318.
[Закрыть]. Умевший хорошо притворяться романтическим Лоэнгрином, Гервег был подходящим объектом для таких возвышенных страстей и не преминул воспользоваться наивностью романтической мечтательницы. Но под конец жизни Н. А. поняла, как она обманулась, и «глубочайшее отвращение и жгучее раскаяние <…> овладело всем ее существом и свело преждевременно в могилу» [541]541
Там же.
[Закрыть].
Версия Анненкова, изложенная в снисходительно-ироническом тоне, в общем представляет Наталью Александровну романтической дурочкой, сбившейся с пути и попавшей в сети к обольстителю.
По поводу интерпретации Анненкова Н. А. Тучкова в письме к Некрасовой замечает: «Это, конечно, пошлый вздор. Когда я встретилась с Натали, она ждала любви; вспомните, она говорила о своем возрождении в Италии; конечно, тому способствовало разочарование в А<лександре>; потом она находила, что он не способен на такую страстную привязанность, о какой ей мечталось; он слишком был поглощен общими интересами. Говоря о нем, она говорила: „У него отшибленный уголок“» [542]542
Лит. наследство. Т. 99. Кн. 2. М.: Наука, 1997. С. 241.
[Закрыть].
Е. Дрыжакова в своей работе, базирующейся на всех известных к настоящему времени материалах, наиболее подробно и «объективно» излагает историю драматических отношений Герценов – Гервегов. Трактуя мотивы, двигавшие Натальей Александровной, она отчасти солидаризуется с Анненковым: «наедине с собой (в Дневнике), а может, и в интимных беседах со своей „Консуэлой“ (Н. А. Тучковой) она признавалась в потребности какой-то другой, более духовной жизни, жаждала гармонических идеалов и романтических страстей. П. В. Анненков очень точно охарактеризовал ее как „поэтическую мечтательницу“, для которой „обретение романтизма“ сделалось задачей жизни» [543]543
Дрыжакова Е… Н.Указ. соч. С. 61.
[Закрыть].
Как мне кажется, мотивации поведения Натальи Герцен в этой ситуации были сложней и противоречивей. Здесь мне хотелось бы попытаться представить версию событий с точки зрения Натальи Александровны – по ее письмам Гервегу, мужу, Тучковой и Астраковой.