![](/files/books/160/oblozhka-knigi-razgovory-s-zerkalom-i-zazerkalem-167259.jpg)
Текст книги "Разговоры с зеркалом и Зазеркальем"
Автор книги: Ирина Савкина
Жанры:
Культурология
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 29 страниц)
Савкина Ирина Леонардовна
Разговоры с зеркалом и Зазеркальем:
Автодокументальные женские тексты в русской литературе первой половины XIX века
Моему мужу Алексею Савкину
Предисловие
В этой книге речь пойдет о женских дневниках, воспоминаниях, автобиографиях и письмах, написанных в России в первой половине XIX века. Использованная в названии исследования метафора зеркала кажется по отношению к названному материалу вызывающей банальностью: ведь зеркало – это то, что на уровне обыденного сознания слишком тесно связывается с женщиной и женским. Множество юмористов попаслись на вечнозеленой лужайке сюжета «свет мой, зеркальце, скажи…», легион критиков прошелся насчет темы женского творческого нарциссизма; сравнение женского дневника с будуарным зеркалом отнюдь не блистало новизной и оригинальностью уже в 40-е годы XIX века, когда его употребил М. Катков в статье о творчестве Сары Толстой [1]1
Катков М. М.Сочинения в стихах и прозе графини С. Ф. Толстой // Отечественные записки. 1840. Т. XII. Отд. V. С. 31.
[Закрыть].
Но символика зеркала, как известно, не сводится к сюжету о Нарциссе. Мотив зеркала тесно и сложно связан с дихотомиями внешнее/внутреннее, видимое/невидимое, свое/чужое, приватное/публичное.
М. Бахтин в одной из своих ранних работ заметил, что «видение себя в зеркале – это всегда взгляд на себя глазами другого (ведь наша собственная наружность не имеет для нас цены)» [2]2
Бахтин М. М.Автор и герой в эстетической деятельности // Эстетика словесного творчества. М.: Искусство, 1979. С. 31.
[Закрыть], и, смотря в зеркало, мы придаем лицу то выражение, которое кажется нам желательным или «нормальным» с точки зрения значимых для нас других.«Стоя на касательной к миру, я вижу себя [в зеркале. – И.С.] целиком находящимся в мире, таким, каким я являюсь только для других» [3]3
Бахтин М. М.К вопросам самосознания и самооценки // Бахтин М. М. Собр. соч. М., 1996. Т. 5. С. 73.
[Закрыть], – отмечает Бахтин в другой своей заметке. То есть, смотрясь в зеркало, мы видим скорее не себя для себя, а себя для другого: для того, кто смотрит на нас.
Кто является таким «другим» (или другими?) для пишущей женщины? Как это связано с ее положением в патриархальном социуме, где на нее всегда направлено, по выражению Э. Сиксу, «запрещающее око всевидящего зеркала» [4]4
Сиксу Э.Хохот Медузы // Введение в гендерные исследования. Ч. II: Хрестоматия / Под ред. С. В. Жеребкина. Харьков: ХЦГИ, 2001; СПб.: Алатея, 2001. С. 801.
[Закрыть]? Насколько актуально подобное присутствие «недреманного ока», контролирующего взгляда другогодля сугубо приватных, на первый взгляд, автодокументальных жанров? Эти и подобные вопросы и будут лейтмотивом моей книги.
Однако парадокс зеркала состоит не только в том, что ты видишь в нем себя самого/самое чужими глазами, не только в эффекте отчужденности. Взгляд в зеркало – это на самом деле обмен взглядами, диалогмежду Я, которое находится здесь,и Я-отражением, которое находится нигде(в Зазеркалье?).
Болгарская исследовательница Милена Николчина анализирует этот аспект зеркальности в незаконченном эссе М. Фуко «О других мирах» («Of Other Spaces»). Она отмечает, что, когда человек смотрит в зеркало, отражение смотрит на него из места, где его нет. То есть отражение в зеркале позволяет видеть себя там, где меня нет (в своего рода Зазеркалье). Взгляд, исходящий от зеркала, превращается в материальную силу, «которая вынуждает меня воссоздавать меня там, где я есть» [5]5
Николчина М.Запад как интеллектуальная утопия // Гендерные исследования. 2004. № 12. С. 23. У Фуко речь идет о понятиях гетеретопии/утопии, которые он описывает с помощью метафоры зеркала. Точная цитата из статьи М. Николчиной звучит так: «Я пристально смотрю на нигде (мое отражение в зеркале); пристально глядя на меня, возвращая взгляд, так же, как и мое отражение в зеркале отражает мой взгляд, нигде осуществляет своего рода контрдействие по отношению к той позиции, которую я занимаю, и таким образом застывает в своем существовании. Утопия, подобно отражению в зеркале, является „безместным местом“, которое позволяет мне видеть меня там, где меня нет. Гетеротопия – это трансформация взгляда, исходящего от зеркала и превращающегося в материальную силу, которая вынуждает меня воссоздавать меня там, где я есть».
[Закрыть].
Автодокументальные жанры – письма, дневники, воспоминания и т. п. – это своего рода разговоры с зеркалом, со своим другим Я, отчужденным и возвращенным себе. Женщины пишут, осуществляясь в акте письма; увидев себя в зеркале и Зазеркалье автотекста, они воссоздают себя, утверждая: «я есть, я пишу, значит – существую».
Когда я несколько лет назад писала первый вариант этой книги как докторскую диссертацию в университете г. Тампере (Финляндия) [6]6
Савкина И.«Пишу себя…» // Автодокументальные женские тексты в русской литературе первой половины XIX века. Tampere: University of Tampere, 2001.
[Закрыть], главным моим мотивом было вслушаться в голоса давно умерших женщин, которые «писали себя», но не были прочитанными и услышанными. Сам предмет исследования – женские автотексты – казался тогда находящимся ad marginem– на обочине столбовой дороги «Великой литературы».
Но в самое последнее время ситуация, по-моему, существенно изменилась. Дело не только в том, что возрастает интерес к «невымышленной литературе», идет процесс легализации понятий «женская проза», «женское письмо» и пр., меняются интерпретационные парадигмы. Принципиально важно и другое: возникновение новых возможностей коммуникации (развитие Интернета, электронной почты, мобильной телефонной связи, электронных СМИ и т. п.) радикально трансформирует многие базовые для fiction/non-fiction литературы понятия.
Некоторые автожанры (в частности, дневник и его модификации), став необыкновенно востребованными – в литературе, журналистике, в Интернете, – заметным образом трансформировались. Например, в случае онлайнового дневника автор не только рассчитывает на публичное чтение своего текста (практически в режиме реального времени), но может влиять на выбор аудитории чтения (ограничивать доступ к своим блогам, делать их чтение доступным только определенной, отобранной им самим категории лиц и пр.); пристрастные и беспристрастные читатели получают возможность комментировать чужой дневник, превращая его в гипертекст. Понятия публичности/приватности, открытости/закрытости, адресованности/неадресованности дневника в этом случае радикальным образом переопределяются.
При этом вопрос о реальности, аутентичности дневникового текста, который в названном случае представляется, на первый взгляд, абсолютно избыточным, на самом деле оказывается весьма непростым, ибо при всей своей «онлайновости» интернет-дневники – в высшей степени маскарадное и игровое пространство.
В случае «традиционного» non-fiction текста один из способов отличить вымышленного автора, героя, автора/героя от реального – это возможность референции, то есть удостоверения личности другими, внетекстовыми способами. Но как проверить и отследить авторов интернет-дневников в случае, если они пишут под псевдонимами-никами? Один и тот же человек может писать под разными псевдонимами одновременно или менять их последовательно. Интернет-пространство становится полем абсолютной мистификации – оно насквозь текстуально и «фиктионально». Значит ли это, что проблема референции снята и заменена чем-то принципиально иным, или это значит только то, что изменились способы референции?
Чтобы обсуждать и решать подобные «проблемы будущего», которые стремительно оказываются проблемами «настающего настоящего» (выражение М. Бахтина), нужно иметь какие-то точки отсчета.
Мне представляется, что изучение истории автодокументальных жанров, в том числе и того материала, о котором пойдет речь в этой книге, поможет в какой-то степени понять, что происходит с нами, здесь и сейчас, какие разговоры мы ведем с зеркалами – в том числе с зеркалом-экраном нашего компьютера.
Однако я должна признаться, что для меня самой в этой книге важны не только научные проблемы, но и живые женские истории, женские голоса, заглушенные временем и пренебрежением патриархальной академической традиции. Я хочу, чтоб они были услышаны.
ВВЕДЕНИЕ
Жанры и женщины в тени Великого канона
Как уже отмечалось, материалом данного исследования будут женские письма, дневники и воспоминания, написанные в России в первой половине XIX века. Для обозначения совокупности этих текстов я буду использовать термин женские автодокументальные жанры(женские автодокументы) [7]7
Это словосочетание, не придавая ему терминологического значения, использовал критик А. Урбан. См.: Урбан А.Автодокументальная проза // Звезда. 1970. № 10. С. 4–77. Его же.Художественная автобиография и документ // Звезда. 1977. № 2. С. 203. Конечно, избранный мною термин не единственно возможный. Магдалена Медарич предлагает, например, в этой ситуации использовать термин «автореференциальные тексты» (см.: Медарич М.Аатобиография/Автобиографизм. // Автоинтерпретация / Под ред. А. Б. Муратова и Л. А. Иезуитовой. СПб.: Изд-во СПГУ, 1998. С. 7); Н. Пушкарева пользуется термином «эгодокументы» ( Пушкарева Н. Л.У истоков женской автобиографии в России // Филологические науки. 2000. № 3. С. 62–69).
[Закрыть], понимая под «автодокументальными» такие тексты, которые «настаивают» на своей референциальности, соотнесенности с реально бывшим, причем эта «установка на подлинность» создается в первую очередь за счет «удостоверения авторской подписи», референциальности авторского Я, субъекта эпистолярного, дневникового или мемуарно-автобиографического дискурса [8]8
Подробнее обо всем вышесказанном речь пойдет ниже, в главе, посвященной теории.
[Закрыть].
Интересующий меня материал только в самые последние годы попал в «зону видимости» русской литературоведческой традиции, до этого же подобные тексты находились в позиции тройной маргинальности.
Во-первых, в качестве автобиографическойлитературы, которая со времен Белинского имеет статус «пограничного» жанра [9]9
Я имею в виду часто цитируемое высказывание Белинского о том, что «mémoires – последняя грань в области романа» (см.: Белинский В. Г.Полн. собр. соч. М.: АН СССР, 1958. Т. X. С. 316).
[Закрыть]и исследователи которой должны каждый раз приводить свидетельства о ее «законнорожденности» и праве присутствовать в приличном обществе прочих узаконенных литературных жанров.
Во-вторых, в качестве женскихтекстов, «второсортность» и сомнительность которых «очевидна» для патриархатной критики [10]10
О том, с помощью каких аргументов и в какой форме происходило вытеснение женщин из канона или, точнее, невключение их в канон, см., напр.: Russ J.How to Suppress Women’s Writing. Austin, 1983; Хайденбранд P. фон, Винко С.Работа с литературным каноном: Проблема гендерной дифференциации при восприятии (рецепции) и оценке литературного произведения // Пол. Гендер. Культура / Под ред. Элизабет Шоре и Каролин Хайдер. М., 2000. Вып. 2. С. 72–80; Шоре Э.Женская литература XIX века и литературный канон. К постановке проблемы // Пером и прелестью. Женщины в пантеоне русской литературы. Ополе: Опольский ун-т, 1999. С. 95–104; Савкина И.Пути, переулки и тупики изучения истории русской женской литературы // Женский вызов: русские писательницы XIX – начала XX века / Под ред. Е. Строгановой и Э. Шоре. Тверь: Лилия-Принт, 2006. С. 11–27.
[Закрыть].
И наконец , русскиеженские автобиографии – «бедные родственницы» в том смысле, что? в отличие от своих западных сестер по жанру, они относительно редко становились предметом исследовательского интереса [11]11
Конечно, некоторые работы на эту тему существуют, например статьи и книги, авторами которых являются О. Демидова, И. Кабанова, М. Balina, Т. Clyman, S. Fitzpatrick, G. Goes, J. G. Harris, B. Heldt, H. Hoogenboom, B. Holmgren, C. Isenberg, C. Kelly, M. Liljestrum, S. Pratt, A. Rosenholm, M. Rytkonen, J. Vowels, M. Zirin и др. (см. библиографию).
[Закрыть]. Как справедливо отмечает Барбара Хельдт, в русской автобиографической традиции, заметно озабоченной социальными и политическими проблемами, воспоминания женщин, которые не сделали общественной карьеры или не были связаны с социально значимыми мужчинами, практически неизвестны, не выделены в архивах и не учтены в библиографиях [12]12
См.: Heldt Monter В.Terrible Perfection.Women and Russian Literature. Bloomington and Indianapolis: Indiana University Press, 1987. P. 64.
[Закрыть].
Одной из главных причин упомянутой маргинализации и автодокументальных, и женских текстов является, на мой взгляд, влиятельность для русской культурной и литературоведческой традиции концепции Великого канона, идеи великой и настоящейЛитературы, где акцентировано представление о персональной и жанровой «табели о рангах». Даже активные усилия напористых теоретиков и практиков постмодернизма на русской почве, кажется, почти не смогли поколебать укоренившегося со времен Белинского убеждения, что «роман – эпос нового времени» [13]13
См: Белинский В. Г.Несколько слов о поэме Гоголя «Похождения Чичикова или „Мертвые души“» // Белинский В. Г. Полн. собр. соч. М.: АН СССР, 1955. Т. 6. С. 254.
[Закрыть]занимает в этой иерархии «генеральское» место, а все остальные жанры располагаются пониже, каждый на соответствующей ступени иерархической лестницы.)
«Пограничные» жанры
Несмотря на то что в последние десятилетия интерес к автодокументальной литературе (мемуарам, автобиографиям, дневникам, письмам и т. п.) растет – как со стороны читателей, так и со стороны критики и науки [14]14
Альфред Хорнунг пишет, что только в США в течение 80-х годов! было опубликовано более ста монографий, посвященных автобиографическим жанрам (см.: Horrtung A.Autobiography. In: International Postmodernism:) Theory and Literary Practic / Ed by Hans Bertens, Douwe Fokkema. Amsterdam:) Benjamin, 1997. P. 221).
[Закрыть], – все же с точки зрения Великого канонаэти жанры находятся за его пределами или, в лучшем случае, на границе. По крайней мере русские исследователи [15]15
Так обстоит дело не только в России. Например, немецкий исследователь Алмут Финк замечает, что даже в «золотые времена» «никто не занимался автобиографией как литературнымжанром. Автобиографические жанры не считались литературой» ( Finck A.Subjektbegriff und Autorschaft: Zur Theorie und Geschichte der Autobiographie // Einführung in die Literaturwissenschaft / Hg. von Miltos Pechlivanos (et al.) Stuttgart, Weimar, 1995. S. 283). См. также эссе Филиппа Лежена «Сто лет борьбы с автобиографией» (Иностранная литература. 2004. № 4. С. 110–115).
[Закрыть]текстов такого типа постоянно должны возвращаться к «остро стоящему вопросу» – «о возможности применения к мемуарно-автобиографической литературе критериев художественности» [16]16
Елизаветина Г. Г.«Былое и думы» А. Герцена и русская мемуаристика XIX века. Автореф. дис. … канд. фил. наук. М., 1968. С. 4.
[Закрыть]и считать необходимым как-то реабилитировать свой материал и оправдать перед лицом литературоведческого истеблишмента свое право заниматься, по выражению Е. Фрич, исследованием «фактов словесной культуры, лежащих вне „большой литературы“, но оказывающихся как бы ее жизненным подслоем» [17]17
Фрич Е. Ф.Начало пути Л. Н. Толстого и документальная автобиографическая проза конца XVIII – первой половины XIX века. Автореф. дис. … канд. фил. наук. М., 1976. С. 4.
[Закрыть].
Отмеченное пренебрежение к «неканоническим» жанрам сохраняется, на мой взгляд, до самого последнего времени, несмотря на то что (как замечает один из самых авторитетных в этой области исследователей Филипп Лежен) «если еще позавчера приходилось с жаром доказывать, что автобиография принадлежит к литературе, то сегодня автобиография, кажется, грозит литературу поглотить» [18]18
Лежен Ф.В защиту автобиографии. Эссе разных лет // Иностранная литература. 2004. № 4. С. 108.
[Закрыть].
В русском контексте вопрос о месте и роли автодокументальных жанров уже в 1920-е годы продуктивно обсуждался русскими формалистами, и прежде всего Ю. Тыняновым.
В его статьях «Литературный факт» (1924) и «О литературной эволюции» (1927) ставится вопрос о том, что канон (жанровый, стилевой и пр.), в том числе канон, определяющий литературу как литературу, является динамической, подвижной системой, причем изменения в нем происходят за счет того, что между литературой и бытом (литературным бытом) нет жесткой границы. В той и другой сфере существуют явления одинаковой формы, поэтому возможна диффузия, миграция их по ту и другую сторону границы: то, что в одни времена ощущалось как факт быта, может при определенных условиях, когда литература жаждет обновлений, сделаться фактом литературы. В качестве примеров Тынянов приводит малые формы: «салоны, разговоры „милых женщин“, альбомы <…> и наконец письмо» [19]19
Тынянов Ю. Н.Литературный факт // Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. С. 265.
[Закрыть], которые во второй половине XVIII века совершают такой прорыв из быта в литературу.
По Тынянову, речь идет не о том, что бытовые явления чуть перемещаются за заветную черту литературности: «текучими здесь оказываются не только границылитературы, ее „периферия“, ее пограничные области – нет, дело идет о самом „центре“: не то что в центре литературы движется и эволюционирует одна исконная, преемственная струя, а только по бокам наплывают новые явления, – нет, эти самые новые явления занимают именно самый центр, а центр съезжает в периферию» [20]20
Там же. С. 257.
[Закрыть]. В статье «О Литературной эволюции» Тынянов уточняет, что «существование факта как литературногозависит от его дифференциального качества (т. е. от соотнесенности либо с литературным, либо с внелитературным рядом), другими словами – от функции его. То, что в одной эпохе является литературным фактом, то для другой будет общеречевым бытовым явлением, и наоборот, в зависимости от всей литературной системы, в которой данный факт обращается… Ср. литературность мемуаров и дневников в одной системе и внелитературность – в другой» [21]21
Тынянов Ю. Н.О литературной эволюции // Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. С. 273.
[Закрыть]. Речь идет о границах литературного канона и месте интересующих нас жанров по отношению к нему.
Ученица Тынянова Л. Я. Гинзбург в статье 1929 года, посвященной «Записной книжке» П. Вяземского, опирается на названные выше работы Тынянова, но в чем-то и корректирует их. Свою задачу она видит не в том, чтобы включить тексты типа «Записной книжки» в состав канона, возвысить их до Большой Литературы, но в том, чтобы рассмотреть их как особую, своеобразную литературу, перенеся акцент с вопроса об их литературной легитимности на проблему их специфическойлитературности. Называя Вяземского теоретиком и практиком «промежуточной» литературы [22]22
Гинзбург Л. Я.Вяземский и его «Записная книжка» // Гинзбург Л. Я. О старом и новом. Л.: Сов. писатель, 1982. С. 62.
[Закрыть], Гинзбург подчеркивает, что «опыты Вяземского „живы“ именно этой „промежуточностью“, сталкивающей в себе признаки и условия двух рядов <…>. Создать законченные словесные конструкции, не убивая и не пролитературивая факт, – в этом пафос „Записных книжек“, и в этом же их основная техническая проблема» [23]23
Там же. С. 84.
[Закрыть].
К названной теме Л. Я. Гинзбург возвратится в книге «„Былое и думы“ Герцена» (1957) и особенно в монографии «О психологической прозе» (1971), где будет говорить о «документальной литературе», «литературе факта» как о литературе особого типа. Она вводит здесь чрезвычайно, на мой взгляд, важное понятие «установки на подлинность» (10), к которому я еще вернусь подробнее ниже, и обсуждает вопрос видовой специфики (авто)документальной литературы в связи с проблемой ее функционирования в системе писатель – текст – читатель.
Но, как мне кажется, ни теоретические открытия формалистов и Л. Гинзбург, ни постперестроечное разрушение ксенофобной замкнутости русского литературоведения и бурно происходящий в последнее время процесс адаптации его к западным исследовательским парадигмам (и, в частности, к идеям постструктурализма с его деконструкцией всяческих иерархий, стиранием границ между священным и профанным, интересом к маргинальным жанрам и явлениям и т. п.) – не заставили пока радикально пересмотреть концепцию Великого канона, отодвигающую автодокументальные жанры в область сомнительной легитимности [24]24
См., напр.: Колядич Т. М.Воспоминания писателей. Проблемы поэтики жанра. М.: МГПИ, 1998; Мемуары на сломе эпох: Круглый стол // Вопросы литературы. 1999. Январь – февраль. С. 3–34.
[Закрыть]. Особенно это заметно, если речь идет не о воспоминаниях или письмах «выдающихся писателей» типа Пушкина или Л. Толстого, а об автодокументах людей, не претендующих на «почетное звание» Автора, тем более – о женских автодокументальных текстах.
Женское ad marginem
Проблема статуса автодокументальных жанров в мире Большой (Настоящей) литературыбезусловно «рифмуется» с проблемой женского творчества, которую концепция Великого канона в еще большей степени вытесняла в область несерьезного, дилетантского и эпигонского. («Автобиография – жанр плебса, женщин, малолеток… короче говоря, низкийжанр» – так озвучивает Филипп Лежен первый аргумент противников легитимации автожанров [25]25
Лежен Ф.Сто лет борьбы с автобиографией // Иностранная литература. 2004. № 4. С. 113.
[Закрыть]).
Исследовательница из ФРГ Криста Бюргер на материале немецкой литературной истории конца XVIII – начала XIX века показала, как в переписке Гете и Шиллера возникла «институализация литературы», как кристаллизовалось понятие «истинных произведений» (Werken) и «подлинное творчество» отделялось от нелитературы дилетантизма. При этом, как продемонстрировала Бюргер, дефиниции дилетантизма охватывали все то, что не принадлежало к собственной практике веймарских классиков, но примерами дилетантской литературы часто (или чаще всего) выступали женские тексты. «Творчество писательниц постоянно становилось наглядным примером дилетантского, и шиллеровское определение дилетантизма сконструировано через оппозиции активный, продуцирующий, действующий // пассивный, рецептивный, страдающий и соответствует почти дословно набросанному Вильгельмом фон Гумбольдтом противопоставлению мужского и женского» [26]26
Bürger С.Leben Schreiben: Die Klassik, die Romantik und der Ort der Frauen. Stuttgart: J. B. Metzlersche Verlagsbuchhandlung, 1990. S. 28.
[Закрыть]. «Так исподтишка дилетантизм превращался в бабский дилетантизм („Dilettantismus der Weiber“)» [27]27
Ibid. S. 29.
[Закрыть].
Тексты, о которых идёт речь в монографии Бюргер, – это в основном написанные женщинами дневники, письма, записки и т. п. Именно они принадлежат «срединной сфере», как выражается исследовательница, – сфере между искусством и жизнью, с одной стороны, и высокой и тривиальной литературой – с другой. Эта сфера, как комментирует Линда Линдхоф, «оказывается местом, где иерархические дифференциации исчезают, и вопрос о том, что такое искусство, ставится вновь» [28]28
Lindhoff L.Einführung in die feministische Literaturtheorie. Stuttgart; Weimar: Verlag J. B. Metzler, 1995. S. 53.
[Закрыть]. Не соответствуя художественному канону, они одновременно ставят под вопрос сам этот канон.
Такая двойственность соответствует «косому взгляду» («der schielende Blick» – термин Зигрид Вайгель [29]29
Weigel S.Der schielende Blick: Thesen zur Geschichte weiblicher Schreibpraxis // Stephan I., Weigel S. Die verborgene Frau: Sechs Beiträge zu einer feministischen Literaturwissenschaft. Berlin: Argument-Sonderband AS, 1988, S. 83.
[Закрыть]) феминистского литературоведения, осознающего себя одновременно и внутри, и вне «институционализированной литературы». Эти автодокументальные женские тексты, которые не являются «настоящими произведениями», трудно поддаются определению. Литературоведение не имеет для них готовых понятий, они могут быть определены только как дефицитные, ущербные [30]30
См.: Bürger C.Op. cit. S. 109; Lindhoff L.Op. cit. S. 54.
[Закрыть].
Интересно в этом примере из немецкой литературы то, какопределяется, создается с точки зрения формирующегося господствующего литературного канона (освященного именами Гете и Шиллера) место «неканонических жанров» (автодокументальных) и женской литературы: и то и другое отодвигается в сферу «полуискусства», «дилетантизма», в сферу литературной неполноценности.
Нечто подобное, на мой взгляд, имеет место в русской литературной истории в 40-е годы XIX века, когда (прежде всего в статьях Белинского) формируется новая идейно-эстетическая концепция, которая позже будет названа «критическим реализмом». С точки зрения интересующей меня проблемы особенно показательна статья В. Белинского «Сочинения Зенеиды Р-вой» (1843), посвященная творчеству Елены Ган.
Большинство исследователей называют эту статью переломной и оценивают ее в высшей степени позитивно, говоря, что в ней критик резко пересматривает собственные патриархальные взгляды и создает традицию нового, серьезного отношения к женской литературе [31]31
См., напр.: Ученова В.Забвенью вопреки: Творчество русских писательниц первой половины XIX века // Дача на петергофской дороге. Проза русских писательниц первой половины XIX века / Сост. В. Ученова. М.: Современник, 1986. С. 8–9; Demidova О.Russian women writers of the Nineteenth Century // Gender and Russian Literature: New Perspectives / Trans, and ed. by Rosalind Marsh. Camridge: Cambridge University Press, 1996. P. 97; Göpfert F.Dichterinnen und Schriftstellerinnen in Russland von Mitte des 18. bis zum Beginn des 20. Jahrhunderts // Slavistische Beiträge. Bd. 289. München: Verlag Otto Sagner, 1992. S. 105.
[Закрыть]. Однако Катриона Келли, признавая огромную влиятельность этого текста в течение практически всего XIX века, считает, что именно названная статья вводит в обиход те категории так называемой «демократической критики», которые придают писательницам-женщинам маргинальный или второстепенный статус [32]32
Kelly C.A History of Russian Women’s Writing 1820–1992. Oxford: Clarendon Press, 1994. P. 24–25.
[Закрыть].
Главной целью Белинского в названной статье, несмотря на подробный разбор текстов Ган и упоминание множества других имен женщин-писательниц, является не обзор женской литературы или творчества Ган, а построение (как и в большинстве его других статей сороковых годов) модели социальной, исполненной серьезных общественных идей литературы и утверждение ее как единственно верной и приемлемой. Вся предшествующая литература, преисполненная романтическим идеализмом, чувствами, а не мыслями, предстает как период «детства», незрелости. В качестве примеров такой дилетантской словесности Белинский приводит целый список женскихимен и произведений, особенно иронизируя над романами девицы Марьи Извековой, которая становится олицетворением незрелого романтико-сентиментального пансионерского сочинительства: «то были плоды невинных досугов, поэтическое вязание чулков, рифмотворное шитье» [33]33
Белинский В. Г.Сочинения Зенеиды Р-вой // Белинский В. Г. Полн. собр. соч. М.: АН СССР, 1955. Т. 7. С. 654. В дальнейшем все цитаты из статьи по этому изданию с указанием страницы в тексте.
[Закрыть]. Хотя среди изжитых и забытых «младенческих» опытов литературы Белинский называет и произведения мужчин, своих литературных оппонентов, но в основном он сосредоточивается на женском творчестве, и это, возможно, объясняется не только непосредственным предметом статьи, но и тем, что категории дилетантизма, ни к чему не обязывающей болтовни, чувствительности, несерьезности, слабости, неразвитости имплицитно присутствуют для литераторов рассматриваемого периода в самом определении «женское творчество».
При этом представления Белинского о называемых им авторах в достаточной степени предвзяты, так как он проговаривается иногда, что по крайней мере некоторых из них не читал. Зенеида Р-ва (Е. Ган), в отличие от девицы Извековой или столь же смешной для критика Анны Буниной, до некоторой степени приближается к заявленной модели серьезной, идейной литературы. По крайней мере, у нее есть не только «полнота чувства», но и мысль. Правда, с точки зрения критика, писательница высказываетэту мысль о порабощенности, «овеществленности» женщины, ограниченности женской жизни «кораном общественного мнения» (666), но не осмысливаетее: «сознавши существование факта, <она> была чужда сознанию причин этого факта» (667). Талантливая (что подчеркивается) писательница предстает в статье в роли ребенка, начинающего чувствовать и сознавать, но нуждающегося в опытном наставнике, который объяснил бы ему самому и другим эти мысли. Статья пестрит выражениями типа: «ребяческий» (671), «ребячески-идеально и детски неправдоподобно» (671), «ребячески и приторно идеальна» (672), «самое пансионское произведение» (673), «детск<ий> отвлеченн<ый> идеализм» (675). Талант Е. Ган «не был развит, <…> кроме таланта должно еще быть направление таланта…» (670).
Одновременно с отодвиганием женской литературы в область незрелого, детского, маргинального в русской критике того же времени (и даже чуть раньше) развивается идея о том, что автодокументальные жанры и особенно дневник – это тот вид текстов, который лучше всего подходит для женского творчества. М. Катков в статье о творчестве Сарры Толстой [34]34
Катков М.Сочинения в стихах и прозе графини С. Ф. Толстой // Отечественные записки. 1840. Т. XII. Отд. V. С. 15–50.
[Закрыть]излагает типичные для критики того времени стереотипы неестественности, опасности и безнадежности для женщин занятий литературой. При всей своей внешне декларируемой симпатии к женскому творчеству и даже женской эмансипации (в разумных пределах), он не скупится на предостережения и проклятия тем женщинам, которые решатся-таки выйти в сферу публичного творчества, попытаются овладеть языком как орудием власти. Пространство женского творчества – это будуар, а женская поэзия – своего рода будуарное зеркало, способ вглядеться в себя. Практически единственным жанром, естественным для женщины, объявляется дневник в качестве орудия скорее даже не самопознания, а самовоспитания.
Таким образом, уже в первой половине XIX века в русской критике (как это было и в европейских странах) понятия автодокументального, автобиографического и женского (женского творчества) пересекаются и отчасти даже накладываются друг на друга.
При этом и в русской критике (практически до настоящего времени) при обсуждении вопроса об автобиографичности женских текстов часто применяется, по выражению Домны Стантон, «двойной стандарт»: термин «автобиография» употребляется как позитивный или нейтральный, когда речь идет об Августине или Руссо, но получает негативные коннотации, когда применяется к женским текстам. Он используется, когда надо сказать, что женщины не способны думать о существенном и трансцендентальном, а могут размышлять только о том, что касается их личного Я.Такое специфическое употребление термина автобиографическийспособствует сохранению представлений о второсортности женского творчества [35]35
Stanton D. С.Autogynography: Is the Subject Different? // The Female Autograph: Theory and Practice of Autobiography from the Tenth to the Twentieth Century / Ed. by Domna C. Stanton. Chicago; London: University of Chicago Press, 1987. P. 4.
[Закрыть].
Проблемы женской автобиографии и других женских автодокументальных жанров в последние десятилетия довольно активно изучаются в теоретическом и историко-литературном аспектах. Но при этом, как уже отмечалось, работ, написанных на русском материале, не так много. Данное исследование имеет целью в какой-то мере восполнить этот пробел, по крайней мере в отношении определенного временного промежутка – первой половины XIX века. Обозначая интересующий меня период таким образом, я, конечно, понимаю условность подобной удобно-округлой периодизации. На самом деле более точно было бы вести речь о времени с десятых по середину пятидесятых годов позапрошлого столетия.
Этот период в русской истории – один из тех, когда в культурной жизни ясно ощущается женское присутствие, женщины выходят «из-за кулис» на «авансцену».
Сами понятия женщина-писательница, женщина-поэт (поэтесса), женская литератураначинают активно употребляться в русской критике и журналистике именно в конце 10-х – 40-е годы XIX века; точнее, с этого времени о женском творчестве начинают говорить не как о милом или странном курьезе и домашней достопримечательности, а как о явлении, имеющем (или претендующем на) определенный публичный, культурный статус. В то же время критика уже тогда, как было показано выше, начинает говорить об «автобиографизме» и «дневниковости» как специально женском литературном качестве.
Во второй половине 1850-х годов в общественно-культурной жизни России начинается иной период, когда ясно и зримо меняется положение женщины, формы ее участия в общественной и культурной жизни, возникает женское движение [36]36
См., напр.: Тишкин Г. А.Женский вопрос в России // Феминизм и российская культура. СПб., 1995. С. 157–161; Юкина И. И.Историко-социологический анализ женского движения России середины XIX – начала XX века. Автореф. … канд. социол. наук. СПб., 2000.
[Закрыть]; обсуждение «женского вопроса» и способов литературной саморепрезентации женщин переходит в другую плоскость [37]37
Об этом см., напр.: Rosenholm A.Gendering Awakening. Femininity and the Russian Woman Question of the 1860s. Helsinki: Kikimora, 1999. P. 35–73; Белова А.Национальная и гендерная идентичность русской дворянки конца XVIII – первой половины XIX в. // Vater Rhein und Mutter Wolga: Diskurse um Nation und Gender in Deutschland und Russland / Hg. von Elisabeth Cheauré, Regine Nohejl und Antonia Napp. Ergon Verlag, 2005. S. 375–386.
[Закрыть].
Кроме того, к этому времени меняется и общелитературный контекст, происходит (и в теории, и на практике) становление реализма как доминирующего литературного направления, в то время как предшествующие десятилетия в основном проходили под знаком сентиментализма и романтизма. Этот период в России, как и во всей Европе, – пора расцвета литературы самоописания, время, когда дневники, письма, путевые заметки, записки пишут чуть ли не все поголовно. В 1826 году П. А. Вяземский в рецензии на парижское издание «Записок графини Жанлис» замечал: «Наш век есть, между прочим, век записок, воспоминаний, биографий и исповедей, вольных и невольных: каждый спешит высказать все, что видел, что знал, и выводит на свежую воду все, что было поглощено забвением или мраком таинства» [38]38
Московский телеграф. 1826. Т. VIII. С. 32.
[Закрыть].
Характерно, что эта мысль родилась у Вяземского по прочтении женскихзаписок. От этого времени до нас дошло немало и русских женских автотекстов, многие из них опубликованы; однако они практически никогда не становились предметом научного интереса сами по себе, а не в качестве исторических или литературных источников для биографий «знаменитых мужчин». Именно этот факт определил мое желание работать с этими уже опубликованными,но в то же время совершенно «неизвестными» – то есть невостребованными, непрочитанными как женские автодокументытекстами.
Часть из них (письма Н. Герцен, дневники А. Якушкиной, А. Керн, А. Колечицкой, А. Олениной, Е. Поповой, воспоминания С. Капнист-Скалон) написана женщинами, не считавшимися авторами или литераторами, другие тексты (Н. Дуровой, А. Зражевской, Н. Соханской) принадлежат перу довольно известных в свое время писательниц. Но с точки зрения задач моего исследования, которые будут подробнее сформулированы ниже, разница литературного (культурного) статуса авторов не столь существенна.
То, что некоторые из этих женщин не претендовали на роль профессиональных писательниц, не делает их тексты менее интересными в контексте изучения русской женской автодокументалистики, не отменяет проблем, связанных с женским субъектом такого рода текстов, так как вопрос о мотивах письма, о праве публично говорить о себе, репрезентировать себя в акте письма (тем более в акте собственного жизнеописания) здесь не снимается, а, может быть, в какой-то степени и обостряется. Как считает представительница популярных в последние годы Cultural Studies (культурно-антропологических исследований) Адель Баркер, такого рода тексты надо научиться рассматривать в качестве культурных документов, «рассказывающих о том, как конструировалась и „разыгрывалась“ гендерная идентичность, публичное/приватное в жизни личности и культурная мифология» [39]39
Barker A.Reading the Texts – Rereading Ourselves // Women and Russian Culture. Projections and Self-Perceptions / Ed. by Rosalind Marsh. Berghahn Books, 1998. P. 54.
[Закрыть].
Дневники и письма, выбранные мною для подробного исследования, написаны в период с 1820 по 1852 год [40]40
Как уже говорилось выше, к средине 1850-х годов социокультурная ситуация в России заметно меняется, поэтому за пределами рассмотрения оказываются тексты, написанные позже, – например, дневники Веры Аксаковой (1854–1855) или Анны Тютчевой (1853–1882). Выбор дневника Елисаветы Поповой, которая – также была близка к славянофильским кругам, обусловлен не только тем, что он написан несколько раньше, но и тем, что это подневные записки уже очень немолодой по меркам того времени женщины, одинокой, без семьи и высоких покровителей, вынужденной самостоятельно содержать себя. Мне показалось важным и интересным рассмотреть автотекст и такого, достаточно «особенного» женского автора.
[Закрыть]. Они отражают формы и способы самоописания дворянок этого времени: замужних женщин (счастливых и несчастливых в браке), девушки на выданье, старой девы; столичных жительниц и провинциалок. Это именно те женские «типы», которые были самыми частыми объектами изображения в прозе того времени, в том числе и женской (например, в повестях Е. Ган или М. Жуковой).
Приблизительно та же «верхняя» временная планка выбрана и для анализируемых мемуарно-автобиографических текстов. Конечно, нельзя не отметить, что позже, в 1860–1890-е годы, были написаны исключительно интересные воспоминания А. Блудовой, М. Каменской (Толстой), А. Марковой-Виноградской (Керн), К. Павловой, Т. Пассек, А. Смирновой-Россет, А. Тютчевой и некоторых других женщин, чьи имена связаны в культурном сознании с первой половиной XIX века. Однако их записки о жизни создавались уже в принципиально ином социальном и литературном контексте. Насколько влияли (или не влияли) гендерные и жанровые трансформации, произошедшие во второй половине века, на принципы самовыражения и способы самоописания женщин, сформировавшихся в более ранний период, принадлежащих, по выражению Е. Ростопчиной, и сердцем и направлением другому времени [41]41
В письме М. Погодину (1851) Е. Ростопчина писала: «Я вспомнила, что принадлежу и сердцем и направлением не нашему времени, а другому, благороднейшему, пишущему не корысти ради, не из видов каких, а прямо и просто от избытка мысли и чувства» ( Ростопчина Е. П.Талисман: Избранная лирика. Драма. Документы, письма, воспоминания / Сост. В. Афанасьев. М.: Моск. рабочий. 1987. С. 297).
[Закрыть], – ответ на этот чрезвычайно интересный и важный вопрос требовал бы внимательного и предметного изучения изменившейся ситуации. Но, к сожалению (или к счастью), любое исследование должно иметь свои границы, как бы условны они ни были.
Кроме категорий жанри историко-литературный контекст,существенно важной для моей работы является категория гендер.
Гендер понимается в данном исследовании как социальный пол, который определяется через сформированную культурой систему атрибутов, норм, стереотипов поведения, предписываемых мужчине и женщине. Гендер – это конструкция, которую человек (мужчина или женщина) усваивает субъективно в процессе социализации. «Система пола-гендера является одновременно и социокультурной конструкцией, и семиотическим аппаратом, системой репрезентации, приписывающей значения (идентичность, ценность, престиж, место в родственных связях, статус в социальной иерархии и т. д.) индивидам в пределах общества. Если гендерные репрезентации – это разнящиеся по значению социальные позиции, то для кого бы то ни было репрезентация или саморепрезентация как мужчины или женщины подразумевает принятие всего того, что является следствием этого значения» [42]42
Лaypemuc Т. де.Технология гендера // Гендерная теория и искусство. Антология: 1970–2000 / Под ред. Л. М. Бредихиной, К. Дипуэлл. М.: РОССПЭН, 2005. С. 384 (Lauretis Т. de. Technologies of Gender. Essays on Theory, Film and Fiction. Bloomington and Indianapolis: Indiana University Press, 1987. P. 5–7). О содержании понятия «гендер» (gender), его соотношении с понятием «пол» (sex) в американской и европейской феминистской теории и критике идет активная полемика (см. об этом, напр.: Жеребкина И.Феминистская теория 90-х годов: проблематизация женской субъективности // Введение в гендерные исследования. Ч. I / Под ред. И. А. Жеребкиной. Харьков: ХЦГИ; СПб.: Алетейя, 2001. С. 49–79). Некоторые исследователи ставят под вопрос правомерность использования этого термина в русском контексте (напр.: Ушакин С.Человек рода он: знаки отсутствия // О мужественности: Сб. ст. / Сост. С. Ушакин. М. Новое литературное обозрение, 2002. С. 7–42 (особенно раздел «Подкованный гендер». С. 12–20). Соглашаясь с тем, что аргументы оппонентов весьма серьезны, я все же считаю, что для целей литературоведческого, культурологического исследования категория «гендер» в том социокультурном понимании, в каком ее интерпретирует де Лауретис, является вполне адекватной и полезной.
[Закрыть].
Сосредоточиваясь на подробном исследовании женских писем, дневников и воспоминаний определенного периода русской культурной истории, я хотела бы попытаться найти ответы на следующие вопросы: