Текст книги "Школа 1-4"

Автор книги: Илья Масодов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 31 страниц)

– Да, не успели меня в комсомол принять.

– А где ж твой красный галстук?

– Не найти мне теперь моего галстука, – злобно ковыряет кле?нку Соня. – Мне бы Ленина найти.

– Ишь ты. Ленина ей. А пойди в Мавзолей, там твой Ленин и лежит. Тело бревном, в голове лампа.

– Вы дедушка старый, а говорите глупости. Вас Бог за такие глупости съесть может.

– Бог меня не съест, я в него не верю. Был бы Бог, не позволил бы он из кефира суп варить. Вот старуха моя, она в Бога верит, е? он и съест, – при последних словах старик пытается рассмеяться, но только хрипло сипит.

– Неправильно вы, дедушка, рассуждаете, – терпеливо объясняет Соня. – Вс? будет совершенно по-другому. Не Бог вашу старуху съест, а старуха ваша вас съест, когда умр?т. А насч?т Ленина вы не правы, вовсе он не умер, а жив?т до сих пор, только вы его не видели.

– А кто ж в гробу лежит, как не он? Я ж ходил к нему, горбушку в кармане носил, а от него ядом пахнет, как от черепахи в музее, – старик озлобляется и раздувает смрадную советскую папиросу Ватра.

– Ленин из гроба встал и уш?л, а в гроб искусственную куклу положили, чтобы все думали, что он умер, – говорит Соня. – Я знаю, в каком месте настоящий Ленин жив?т, только это место найти не могу. Там ч?рные оз?ра должны быть. Они глубокие, как колодцы, потому что дыры в земле. И ещ? там лес каменный, как зеркало, и снег ид?т. Не знаете вы, дедушка, такого места?

– Места такого нету на земле, а тебе, деточка, надо уколы в затылок делать. Моя старуха тоже раньше в клинику ходила, а теперь ходить не может.

– А старуха ваша, как вы е? называете, тоже не знает, где Ленин жив?т, или только притворяется?

– Да что ты заладила, кто это тебе про Ленина сказал?

– А вы, дедушка, быстро Ленина забыли.

– Мне помнить трудно, я старый.

– А он вас помнит, хоть ему-то уже больше ста лет. Видит он, как вы хлеб тут с кефиром едите. А вы его не видите. Даже портрета его у вас нету. Вы, дедушка, по всему видно, старый коммунист, а вс? равно сволочь. Потому что в коммунизм вы не верите и не верили поди никогда.

– Сама ты сволочь, – хрипло говорит старик, медленно куря папиросу узловатыми венозными пальцами. – Я б тебя убил.

– Это вы для того сделать хотите, чтобы я вам о молодости и светлом коммунизме не напоминала. Я у вас кошку заберу, вс? равно вам е? кормить нечем, а если хотите, даже купить могу, – Соня вытаскивает из нагрудного кармана испачканной цементом кофточки помятые деньги и клад?т их на стол.

– Ты кошку на мыло видно сдашь, – тяжело говорит старик, и в глазах его видна бессильная печаль.

Соня отодвигает ногами из-под себя стул назад, бер?т кошку и уходит коридором в спальню, где в кресле сидит изможд?нная болезнями старуха, смотрящая в окно. Возле кресла на стуле лежат е? очки и сложенная газета.

– Здравствуйте, бабушка, – говорит Соня, клад?т кошку на пол и, подойдя сзади к креслу, бер?т лежащий на комодике платок и ловко накидывает его старухе через голову на шею. От?чное лицо старухи наливается кровью, она с сипением хватает ртом недостающий воздух. Соня внимательно смотрит сбоку в е? выпученные глаза. – Ну что, бабушка, видите ч?рные оз?ра? – спрашивает Соня и приотпускает платок, за который старуха судорожно пытается схватиться руками.

– Вишу, фнушешка, – еле слышно шамкает она.

– А лес каменный? – снова затягивая удавку, Соня упирается коленом в кресло для приобретения дополнительной опоры. Старуха корчит рожи и думает только о своей смерти. Когда Соня снова отпускает, мозг старухи, затопленный больною почерневшею кровью уже не хочет восстанавливать контакт с остальными органами.

– Мяшная лафка, – говорит старуха свои последние слова. Руки е? падают на живот. Соня вытаскивает из-под е? понурившейся головы платок и возвращает его на комодик. Наклонившись к лицу старухи, Соня слегка растягивает пальцами е? открытый беззубый рот и плю?т в него. Затем она ловит кошку, подходит к окну, забирается на подоконник и, отворив форточку, выбрасывает кошку с девятого этажа. Сделав это, Соня затворяет форточку и покидает квартиру, замечая, что старик по-прежнему сидит в кухне на том же месте и курит папиросу.

– До свиданья, – говорит Соня с порога. Старик не слышит е?, погруж?нный в воспоминания о своей молодости и светлом коммунизме.

Спустившись вниз на исцарапанном гвоздями лифте, Соня находит труп разбившейся при падении на асфальт кошки, из пасти которого теч?т кровь, а шкура на животе лопнула. Присев около него на колени, Соня вынимает у кошки сердце и откусывает его от сосудов. Потом она прячет сердце в рот и уходит солнечными холодными дворами в ту сторону, куда если очень долго идти, прид?шь к северному морю.

2. Нефтяные оз?ра.

...И если кто захочет их обидеть, то огонь выйдет из уст их и пожрет врагов их; если кто захочет их обидеть, тому надлежит быть убиту.

Откр. 11.5

Отец Наташи был строителем, а мать медицинской сестрой. Когда Наташе было девять лет, отец надорвал себе живот, таская на стройке камень и умер в больнице. На похоронах отца людей было немного, но по мокрому ч?рному асфальту и ступенькам парадного гнили растоптанные цветы. Наташа думала, что их подарили маме и, собрав цветы вечером картонной коробкой, поставила их в кувшин. Но мама выбросила цветы и скоро вышла второй раз замуж за прокуренного человека, лечившегося у не? в больнице. Наташа не любила нового мужа мамы и отказывалась называть его отцом, за что мама е? била сильной ладонью по лицу.

В четв?ртом классе Наташа начала курить, а в пятом на дне рождения своего соученика Вити – жить половой жизнью. Однако любимыми занятиями Наташи было танцевать на дискотеках и пить водку. Она часто напивалась пьяной, инстинктивно стремясь постичь суть вещей, и дралась с подругами, таская их за волосы. После восьмого класса она пошла учиться в строительное ПТУ, чтобы достроить дом, который не успел достроить е? отец. В ПТУ она сделала себе два аборта, а по его окончании стала работать на стройке. Наташа терпела мужчин только для постели, а вобще ненавидела, и все мужчины называли е? шлюхой. В последний вечер своей жизни Наташа сильно напилась сивушного раствора и позволила своим сотрудникам Диме и Толику оплодотворить себя в долгой одуряющей свалке на койке т?много вагончика. Во время оплодотворения все трое вели себя как животные, рычали, ревели, бились головами в неживые предметы, ругались матом и даже порвали на Наташе майку. Потная и изможд?нная многократным при?мом семени, Наташа погрузилась в подобный обмороку сон, пробуждение из которого было страшным. Из него Наташа запомнила только лицо красивой беловолосой девочки с неподвижным взглядом, похожим на дырки розетки, и ужас смерти, впившийся ей в голову своими когтистыми птичьими лапами.

Наташа лежит голая на ледяном столе, накрытая с головой целлофановым покрывалом. На покрывале проступает иней. Откуда-то сверху светит страшная белая лампа. Наташа думает, что она уже на том свете. Нечеловеческий мороз стоит перед ней как церковь со множеством колоколен, уносящихся ввысь. Губы Наташи начинают шевелиться, вспоминая соверш?нные ею грехи. От исповеди е? начинает сильно тошнить. Чьи-то сильные руки подхватывают Наташу под мышки и за ноги, тащат от лампы в темноту, кладут животом на холодное железо и сдирают покрывало.

– Ну как невеста? – спрашивает хриповатый мужской голос. – Разогревать не будем, не задубела почти. Веснушек даже на ней мало. Как живая.

– А ведь давно пора бы уже, – отвечает ему голос помоложе. – Без веснушек что за девочка. А холодная, тварь!

– Да, эта не из тех, что греют, – сме?тся старший. – Может, вместе наляжем?

– Ты же знаешь, что я этого не терплю, – брезгливо говорит молодой. Сперва уж я, а то потом ты станешь е? тело скальпелем пороть, ты ж без того не можешь, чтоб тело скальпелем не пороть.

– Какой же секс без скальпеля, – соглашается старший и слышно, как он медленно уходит, насвитывая и хрустя обувью о засыпанный грязью линолеум.

Молодой, взяв тяж?лое от смерти тело Наташи за щиколотки, подтаскивает е? животом к краю стола и опускает е? ноги к полу. Потом, сняв штаны, он наваливается на наташин зад, тихо называя е? при этом Людмилой. Резко извернувшись, Наташа хватает его за горло и начинает душить. Он пытается оттолкнуть е? от себя, но она несколько раз, глядя ему в глаза, с размаху бь?т его своим холодным и влажным от испарившегося инея лбом в переносицу. Из носа мужчины ль?тся кровь, зрачки закатываются под веки. Когда он переста?т дышать, Наташа отпускает его упасть грудью на стол, наклоняется и от отвращения с гавканьем рв?т т?мной трупной слизью.

Рядом стоит ещ? один стол, на котором лежит покрытый множеством потемневших ножевых ран голый труп старика, не верившего в вечную жизнь Ленина. После ухода Сони старик долго ещ? сидел на кухне, а потом пош?л к старухе, чтобы она напомнила ему, как его звали двадцать лет назад. Что-то тяж?лое навалилось на него в т?мном коридоре, сбило с ног и стало, царапаясь, грызть беззубыми челюстями его лицо. Вспомнив слова Сони, старик испугался и стал бить м?ртвую старуху по голове своими слабыми кулаками. Однако старуха задавила его и он умер, теперь уже убежд?нный в сониной правоте. Старуха приволокла из кухни нож и ела старика сырым, вспомнив забытый вкус мяса, потом вылезла с ножом и кровавым куском в зубах на балкон и перевалилась через перила, думая, что сумеет летать, но упала и разбила себе голову, обретя таким образом вечный покой.

Наташа снимает с м?ртвого мужчины свитер и надевает его на себя. Штаны одевать ей противно, и она голая ниже пояса тащит мужчину за волосы в морозильню и разбивает кулаком белую лампу. Выбрав три мужских трупа, один женский и один труп мальчика, Наташа, подчиняясь непонятной тяге, пускает им свою рвоту изо рта в рот, забираясь с ногами на полки. Когда приходит напарник убитого, светя перед собой фонариком, Наташа не да?т ему включить аварийный свет, а нападает на него сзади и, обхватив одной рукой за горло, выдавливает пальцами другой глаза. Мужчина от этого падает с громким воем обезьяны на пол, роняя фонарик, и Наташа со всей силы бь?т его ногой по голове, пока с коротким хрустом не сворачивает шею.

В пять часов утра во дворе морга появляется группа из шести мертвецов обоего пола, высокий лысый мужчина вооруж?н топором, а молодая женщина в свитере, в которой нетрудно узнать Наташу, держит в руках металлическую палку для перетаскивания трупов, загнутую на конце в острый гак. Вторая женщина, с ожогом на лице, кутается в т?много цвета плед, а идущий последним мужчина сильно хромает, потому что у него нет куска ступни. Они забираются в салон микроавтобуса, выполняющего роль катафалка, прич?м хромой садится за руль, а Наташа на переднее сидение рядом, и выезжают по направлению к давно прекратившему по финансовым причинам отравление окружающей среды химическому заводу, расположенному на северной окраине города. Они едут пустыми улицами в темноте, водитель ч?тко соблюдает полосы разметки, наприст?гнутая ремнями безопасности Наташа расслабленно сидит, откинувшись назад на спинку кресла, и невидяще смотрит на мелькающие фонари.

Вс? происшедшее кажется Наташе странным, но не пугает е?, наверное потому, что она не верит в свою смерть, не находя ей причины. Лениво подняв руку, она трогает рану на голове, засовывая в не? пальцы. Сзади начинает доноситься хрип одного из воскреш?нных Наташей мужчин, который, согнувшись пополам на грязном полу микроавтобуса, корчится от пожирающей его изгнивший кишечник боли. Хрип переходит в глухой р?в, мужчина бь?тся головой в оболочку машины и ползает боком между молча сидящими на полу товарищами.

– Стой, – говорит Наташа водителю и автобус тормозит у обочины пустого проспекта. По тротуару ид?т, пошатываясь, нетрезвый человек в раст?гнутом пальто. Наташа бер?т свою палку, другой рукой ведро из-под ног и вылезает на усыпанный красными листьями квадрат сырой земли, где раст?т кл?н. Человек сразу замечает приближающуюся к нему полуголую женщину с ведром и железным гачком, плохо освещ?нную фонарями, зрелище это ему не нравится, но, объясняя его действием чрезмерной дозы алкоголя, он просто пытается убежать в глубину незнакомого переулка. Ускорив шаг, Наташа легко настигает свою жертву и бь?т е? гачком по голове. Человек сразу падает, и Наташа основательно расшибает ему голову меткими ударами гачка. Усевшись на асфальт и подставив край ведра под кровяной фонтан, она облизывается и обводит глазами т?мные окна домов. Место, где Наташа доит убитого, находится в отдалении от ближайшего фонаря, так что даже бодрствующие в это время не могут увидеть выражения этих глаз.

Первым пь?т из ведра водитель, противно урча, затем, когда автобус трогается, Наташа протягивает его в салон. Женщина, зав?рнутая в плед, отливает себе крови в консервную банку, хмурый мальчик черпает ладонью и с отвращением морщится, остальное с сосущим чавканьем пь?т лысый мужчина, а тот, что корчится на полу, уже не может принять участие в трапезе, изо рта его лезет что-то густое и вонючее, похожее на куски развалившихся внутренностей, и р?в его давится в этом отвратительном материале, переходя в шаркающий хрип. Около шести часов утра, когда уже начинает едва заметно светлеть, автобус останавливается у проваленной во многих местах бетонной ограды химического завода.

Соня пришла на завод пешком, для чего ей потребовалось много времени, но время значило для не? мало, кроме того ей пришлось задержаться в одном из новых микрорайонов, через который пролегал е? путь, чтобы убить в парадном возвращавшуюся из школы ученицу седьмого класса по имени Надя, с целью завладеть е? ботиками и колготками, чтобы босиком не так бросаться в глаза. Ботики были немного велики Соне, но нравились ей своей формой и ч?рным цветом. Колготки были телесные, чего Соня не любила, к тому же рваные на тыльной стороне правого бедра. Надя, впрочем, носила длинное школьное платье и дыру никто не мог видеть, пока она была жива. Соня подошла к ней возле лифта и, резко схватив Надю обеими руками за волосы, сильно ударила е? головой в стену. В лифте Соня с хрустом сломала шею потерявшей сознание школьнице, посадив е? на пол и ударив ногой в подбородок. Затем она поехала на самый верхний этаж, заволокла Надю по железной лестнице на крышу, где между небом и земл?й сняла с не? ботики и колготки, вытащила из школьного ранца ч?рный фломастер, вырвала из тетради листок и, написав на н?м большими буквами надиным почерком: "Хочу навсегда остаться девственной. Надя", положила его возле трупа на тв?рдую смолу крыши. Потом она нарисовала на лбу м?ртвой девочки крест.

Совершив эти святотаства, Соня пошла по крыше на другую сторону дома, откуда обычным своим образом перелетела на соседний. В новых ботиках леталось хорошо. Двигаясь и дальше по крышам одинаковых домов, словно созданных для таких, как Соня, которые, в отличие от птиц, не умеют летать вверх, она ушла очень далеко от места своего последнего преступления, после чего спустилась на поверхность улицы и продолжила свой путь.

Не имея особенной потребности во сне, Соня вс? же забралась к шести часам вечера спать на высокую старую липу, омелы в ветках которой срослись в большой зеленоватый ком, служивший испокон века гнездом всякой погани. Удобно устроившись на кривом суку, Соня уснула с открытыми глазами, глядя на окна стоящего напротив дома, которые попеременно то зажигались, то гасли, повторяя в ускоренном ритме судьбу огромных светильников космоса. Ветер с шелестом н?с по асфальтированной земле непрочитанные никем листы газеты, кружил их и комкал, поднимая высоко над земл?й. Давно уже стемнело, загорелись редкие розовые фонари. Их печальный, бледный и несколько тусклый свет, освещавший ровные улицы между домами, ч?рные дворы с силуэтами полуоблетевших деревьев, мусорные баки и поломанные лавочки, на которых от холода кроме кошек никто не сидел, вызывал ощущение безграничности смерти и одиночества, которое так любила Соня. Эти т?мные пространства в просветах домов напоминали ей щемящую неизвестность, охватывавшую е? в детстве, когда она ходила к подружке, глядя на зв?здное небо, ?жась от холода и думая о забытых дома перчатках, о красоте осенних кл?нов, виднеющихся за забором детского сада, о чужеродной тьме оврагоподобных улиц, проваливающихся во все стороны света, которая представлялась ей будущим, неизвестностью е?, сониной, судьбы. Ей встречались тогда косые от ветра люди с трудноразборчивыми, чужими лицами, похожие на тени, скользящие по стенам домов, они шли ниоткуда и спешили в никуда, будто несомые ветром, их непонятная т?мная жизнь казалась Соне и е? будущей жизнью, ей становилось страшно, мелкие колючие мурашки безысходности собирались у не? между лопаток. В парадном, где жила подружка, сидели вечерами в темноте взрослые люди, кружились красные огоньки сигарет, влюбл?нные лизали друг другу открытые рты влажными языками, звучали гитары и пахло вином. Вызывая лифт, Соня прижималась к косяку его дверей, дрожа, когда кто-то спускался мимо не? по ступенькам, словно е? могли взять и уволочь наверх, по т?мной лестнице, к ч?рному небу, туда, где эти оборотни живут в своих пещерах, высеченных в айсберге времени. Однажды молодой мужчина, сходивший по лестнице, заметил Соню и, остановившись возле не?, спросил, как е? зовут, и Соня открыла ему сво? имя, мучительно ожидая, когда же опустится вызванный ею лифт, а мужчина тихо засмеялся, обдавая Соню запахом вина, взял е? за плечи и поцеловал в лоб, и губы его обожгли Соню холодом вечного проклятия и перев?рнутых подземных церквей. И тогда Соня поняла, что Дьявол любит е?.

В половине восьмого Соня выплюнула высосанное до кожуры кошачье сердце, улучшила момент, когда возле дерева никого не было, спустилась вниз и стала приставать к прохожим с вопросом, где находится мясная лавка. Наконец одна женщина, сотрудница банка, губы которой были покрашены фиолетовой помадой и от которой сильно пахло духами и шампунем, показала ей дорогу, потому что сама часто посещала мясную лавку, чтобы купить бараньего мяса для своих ужасных детей.

Когда Соня вошла в лавку, там никого не было, кроме мясника, которого звали Коля, и который, только увидев Соню, сразу представил е? себе раздетой и лежащей животом на разделочном столе. Соня подошла к прилавку и стала рассматривать висящее на стене за ним мясо. Она рассматривала мясо молча и пристально, словно речь шла о предмете изобразительного искусства. Коля тоже молчал, сложив свои сильные руки на груди и тщательно четвертовал в сво?м воображении Соню большим мясным ножом, жарил куски е? тела на вертеле и ел. Желание раздеть, зверски изнасиловать, зарезать, разрубить и сожрать стоящую перед ним девочку настолько переполняла ленивое медвежье существо Коли, что он с трудом подавлял в себе порыв сразу схватить в одну руку, испачканную в крови и сале крупного скота, сонины волосы, а во вторую тесак и начать сво? дело.

Особенно дались Коле медленно ползущие по кровавым обрубкам туш живые и красивые глаза девочки, они почему-то даже заставили его сглотнуть слюну. В остальном же он видел перед собой е? тело, подвешенное ртом на крюк, распоротое спереди, так что видно синеватые дыхательные органы, ведущие от задранной головы к л?гким, волосы девочки испачканы липкой красной массой, и оставшаяся кровь, уже иссякая, стекает по ногам Сони в лужицу на полу.

– Скажите мне, где здесь ч?рные оз?ра? – вдруг спросила Соня, и тяж?лое тело Коли содрогнулось. Он тупо уставился на Соню, приоткрыв рот. – Мне нужны ч?рные оз?ра, – внятно повторила Соня, глядя прямо в его водянистые глаза.

Колю объял неясный страх. Раньше он думал, что никто кроме него не знает о ч?рных оз?рах, бездонных дырах в траве пригородной тундры, куда Коля вытряхивал ночами из ящика свои гнусные поделки из костей и внутренностей растерзанных детей, наполненные купленной на бойне скотской кровью, которой Коля пытаясь заменить пролитую им кровь маленьких человеческих существ. Он верил, что в покрытых ч?рным нал?том каменных башнях посреди оз?р живут могущественные демоны, любующиеся его дарами, которые дадут ему взамен силы стать бессмертным.

– Человечину ел? – с мрачной угрозой спросила Соня. – Бульон из р?бер детских варил? Тушил печень первоклассницы с картошкой? Отвечай, сволочь.

Коля схватил со стола топор и швырнул его Соне в голову, но не попал, потому что Соня отступила в сторону, и топор ударил в каменную стену лавки, выбив в кирпиче вмятину размером с кулак.

– Я с мозгами твоими вермишель по-флотски сделаю, – зарычал Коля и двинулся на Соню с ножом, отрезав ей путь к двери, которую сразу закрыл на засов. Со сладкими твоими, зайчик, мозгами.

Но Соня и не думала бежать.

– Лучше по-хорошему скажи, – ласково попросила она Колю. – А то я тебя калекой сделаю или совсем убью.

– Моя жена Люся из одной девочки неделю назад пельмени приготовила, остановился для воспоминания Коля. – Очень хорошие пельмени получились, только уже кончились. А из тебя пельмени будут невкусные, на котлеты только годишься. Или на перцы фаршированные. Я как реб?нка вижу, сразу знаю, что из него лучше готовить.

Коля хотел было двинуться дальше, но не успел, потому что Соня израсходовала треть кошкиной души на то, чтобы пустить ему изо рта в живот струю огня толщиной со стакан, которая прожгла Колю насквозь и выбросила сзади него фонтан крови и вар?ного брюшного жира. Коля выронил нож и упал спиной на пол лавки, схватившись руками за живот. Навстречу его ладоням вслед за выхлопом вонючего пара потекла жгучая пузырящаяся кровь, смешанная с содержимым кишечника.

– А-а, – заревел Коля от боли и страха за сво? нутро.

– Ну, где оз?ра? – тихо повторила Соня свой первоначальный вопрос, склоняясь над искаж?нным лицом мясника. – Если скажешь, я тебя вылечу.

– За городом... в полях... около химзавода... – завывая, пытался показать лбом направление Коля.

– В какой стороне света? На севере?

Вместо ответа Коля стал перекатываться с бока на бок, продолжая дико выть.

– Если стать лицом к восходящему солнцу, – медленно произнесла Соня. – То куда идти?

– Налево, – взревел Коля. Перекошенная рожа его постепенно начинала мертветь.

– На север значит.

– Помоги мне, девочка... помоги мне, девочка... – сипло заскулил Коля, закидывая голову назад от мучившей его нечеловеческой боли.

– Конечно я помогу тебе, раз уж я обещала, – спокойно ответила Соня. Убери руки.

Коля неуверенно отнял от рваной кровавой дыры в животе трясущиеся руки. Глаза его, слезящиеся по причине боли, жалобно смотрели на Соню. Она с силой ударила его ногой в беззащитный кровоточащий живот. Удар выбил с коротким водяным звуком веер кровавых брызг из мокрого скомканного месива на животе Коли. Вопль снова схватившегося за брюхо и поджавшего ноги Коли сотряс стены мясной лавки.

– До ночи ещ? подохнешь, – констатировала Соня, разворачиваясь к двери. Не будешь больше человечину жрать.

С этими словами Соня отодвинула засов и, выйдя на ударивший ей в лицо т?мный ветер, сразу свернула в подворотню. Какой-то человек из стоявших на улице пош?л за ней, но в т?мном проулке не увидел уже ни души.

Только глубокой ночью уставшая от долгого пути и битвы с мясником Соня достигает наконец химзавода. Он возвышается посреди т?мных осенних полей как чудовищный город древности, провалившийся в пучину разрушенного времени. Зв?здное небо сгущается над огромными цилиндрами газохранилищ и руинами м?ртвых корпусов. Соня находит провал в заборе, перетянутом рядами колючей проволоки, и проникает во внутренний двор. От мрачных строений пахнет сыростью и каким-то едким газом, от которого у Сони чешется в горле. Она чуть не наступает на труп собаки, валяющийся посреди двора, полупогрузившись в песок, как всплывшая их-под земли дохлая рыба. В накрен?нных цистернах на ржавых стояках и длинном тр?хэтажном здании с выбитыми ст?клами в окнах тоскливо воет одинокий ветер.

Параллельно этому зданию тянется другое, и по проходу между ними Соня выходит на центральную площадь, на которой стоит обстроенный пристройками главный цех с уходящими в небо трубами, огромный, как собор. Здесь запах усиливается. Соня садится на ржавую трубу, замет?нную песком, и начинает думать.

Пока она думает, из главного цеха появляется тень и, держась возле самой стены, подбирается к Соне. Это бывший ученик ПТУ номер двенадцать Алексей, некогда забравшийся в главный цех, чтобы испытать изготовленную им собственноручно бомбу массовго поражения, но, оступившись, упавший через сливную шахту в подвал и пролетевший по железному колодцу без малого тридцать семь метров, словно Алиса, направляющаяся в страну чудес. Незадолго до страшного удара в пол Алексей увидел исполинскую фигуру м?ртвого красноармейца, едущего верхом на исполинском боевом коне, от ударов каменных копыт которого сотрясалась зыбкая топь ночных полей. Мозг мальчика забрызгал стены и пол на значительном расстоянии от места его падения, и некому было слизать его, так как в отравленный сток не могли пробраться даже адаптировавшиеся к заводу крысы. Химические субстанции, сливавшиеся в подземелье многие годы, образовали окаменевший осадок на полу, вступавший в реакцию с проникающей водой, отчего происходили ядовитые газообразные пары, заполнявшие вс? здание главного цеха, стелющиеся плохо видимым зеленоватым туманом по территории завода и доползавшие до окраин города, отчего у жительниц этих окраин часто рождались дети без ног или рук, а то и без голов. Но на Алексея яд оказал благотворное действие, он через несколько суток ожил, встал и долгие месяцы блуждал по т?мным лабиринтам стоков, питаясь крысами и насекомыми. Потом он отыскал наконец проржавевшую дверь, через которую должны были спускаться рабочие-смертники для прочистки возможных тромбов в сливной системе, выбрался на подземный этаж цеха и стал там жить. Алексей убивал бродящих в покинутой индустриальной зоне детей, либо далеко отбежавших от хозяев во время прогулки домашних собак, консервировал их ядом и постепенно ел. Одну девочку, убитую им кирпич?м по весне, Алексей заволок на место своего второго рождения, и вскоре она действительно поднялась, правда одна рука е? вс? равно уже не слушалась, высохла и отпала до половины предплечья, так что вместо не? пришлось проволокой прикрутить кусок загнутой ржавой железяки, но Алексею это было нипоч?м, и Таня, как звали девочку, стала верной подругой его жизни. Со временем к ним присоединилась старшая сестра Тани – Люба, по которой та очень тосковала, а потом и Костик, бывший друг Алексея, так что их стало четверо.

Пока Алексей подкрадывается к Соне, Люба потрошит наловленных в подземельи крыс на втором уровне главного цеха, сидя у ржавой банки, в которой горит синеватый огонь, а однорукая Таня с Костиком отправились в поля на поиски падали. Остановившись в нескольких метрах от Сони, Алексей извлекает из полуистлевшей своей куртки кусок цепи с гайкой на конце, которым собирается угрохать сидящую на трубе девочку. Цепь еле слышно звякает в свисте ветра, и Соня поворачивает голову в сторону т?мной полосы под стеной здания, где таится Алексей. Е? глаза излучают в темноте какое-то странное свечение, невидимое обычному человеку, от которого Алексею становится не по себе. Огромный ужас вдруг заполняет его, ужас перед каким-то неизвестным ему, но леденящим кровь мучением. Он представить себе не может, кто и как станет его мучить, но от этого ему только ещ? страшнее. И тогда он понимает, что это мысли Сони, которые он слышит благодаря долгому воздействию отравы, как слышал он порой мысли бегущих от него в темноту крыс.

Алексей захрипел, оружие выпало у него из руки. Холод входит в его изгнившее тело, как при погружении в прорубь. И он снова услышал тяж?лые, ломающие землю, шаги исполинского коня с черепами на сбруе, идущего по полям. Глаза Сони приближаются к нему. Он хочет кричать, но не может.

– Здравствуй, Ал?ша, – говорит Соня. При этом Алексей продолжает слышать е? мысли, непереводимые в слова, он и хотел бы не слышать их, но вм?рз и не может оторваться. Это звуки чужого языка, ч?рные точки и линии на коричневой ткани, языка, на котором говорят существа, матерью которых является смерть. Соня улыбается, и от этой улыбки Алексея так перекашивает, что из его рта тонкой струйкой теч?т т?мная сукровица.

– Уйди, падло, – чужим голосом говорит он, с трудом управляя мышцами рта.

– Ну что ты ругаешься, милый Ал?ша, – ласково произносит Соня, касаясь рукой его грязных слипшихся волос. – Не надо ругаться, расскажи мне лучше, как ты здесь жив?шь. Что ты делаешь здесь длинными холодными вечерами, кто твои друзья, милый Ал?ша, расскажи мне, я хочу это обязательно знать.

– Крыс ем, – выдавливает из себя Алексей. – Собак ем. Дохлых.

– Очень хорошо, – улыбается ему Соня. – А кто эта девочка, что там сверху за стенкой крыс жарит?

– Любка. Угрохал я е?. Гайкой. Потом она в шахте ожила. А Таньку я кирпич?м угрохал. А Костика мы с Танькой кирпичами угрохали. Потом они в шахте тоже ожили.

– Очень хорошо. А кто там, в шахте, жив?т?

– Никого, – говорит Алексей, и губы его из синих почему-то становятся цвета покрытой белым нал?том сливы.

– Очень хорошо. А от чего ж там, по твоему, трупы оживают?

– Хрен его знает.

– Ладно, пойд?м крыс есть, – Соня поднимает с земли гайку и да?т е? Алексею. – Вот, не забудь.

Вскоре Соня, Алексей и Люба сидят на железном полу второго этажа главного цеха, открытого внутрь здания и едят жареных крыс, бросая косточки через перила на первый этаж. У Любы нет верхней губы, потому что она отгнила. При разговоре она прижимает нижнюю губу к верхним зубам.

– И тогда я ему гайкой по голове дал и убил, – продолжал рассказывать Алексей. – А если бы он не споткнулся и не упал, то я бы его в подземный этаж заманил и там убил. Здоровый был мужик.

– Мы его две недели жрали, – робко добавляет Люба, обсасывая крысиную кость.

– Потом милиция приехала, но мы в травильне пересидели. В травильню никто не пойд?т. Там подохнешь. Костик себе самострел сделал и гвоздями из него стреляет, а гвозди в травильне на ночь в пол втыкает. Недавно он так здорового пса убил. Сразу подох, не завыл даже.

– А у Таньки ломик ядовитый, – снова добавляет Люба. – Она его очень метко бросать умеет, прямо по башке.

– Хорошо вы здесь жив?те, – констатирует Соня, облокачиваясь на стену цеха спиной. – Потому что дружные.

Наступает тишина, нарушаемая только похрустывающим чавканьем сидящих возле огня едоков.

– А ты сама-то кто будешь? – спрашивает Алексей, которому при этом почему-то становится нехорошо.