Текст книги "Школа 1-4"

Автор книги: Илья Масодов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 31 страниц)

– Ладно, хватит, – цедит сквозь зубы Ольга Матвеевна и ставит чайник на пол. Она вынимает что-то из-за пазухи и, оперевшись на одну руку, наклоняется к Зине и су?т ей это другой рукой в разинутый визжащий рот. Разда?тся страшный грохот, Надежда Васильевна д?ргается в сторону и припадает на руку, отпуская ноги Зины, которые медленно валятся набок. Зина больше не кричит. Из-под головы е? выползает на пол т?мная лужа.

– Видишь, как вс? просто, – говорит Ольга Матвеевна. – Бах и готово. Как гвоздь в доску.

Надежда Васильевна глядит на повернувшуюся набок Зину и отряхивает себе пальцами юбку.

– Что, брызнуло? – спрашивает Ольга Матвеевна. – Вроде же вниз пошло. Рано я е?, да? Уж очень кричала сильно.

– В лесу зароем?

– Потом. Пусть пока тут полежит. Ты иди, Надь, я приберу вс?. Спокойной тебе ночи.

– Спокойной ночи, – отвечает Надежда Васильевна. – Давай, чайник отнесу.

Е? сапоги бухают в ступени, плечо – в дверь, которая со скрипом отъезжает в сторону, застревает на полпути, с приглуш?нным матом Надежда Васильевна свергает на сво?м пути какой-то дощатый хлам и вываливается во двор, где темнота кажется светлее от крупчатых зв?зд и молодого месяца среди них, и откуда доносится визг передравшихся на вечерней сходке у сортира девчонок.

– Слышь, Котова, вылезай, – окликает Ольга Матвеевна из подпола. – Иди сюда. Иди, я кому сказала!

Катя выбирается из-за двери, переступая ногами через деревянный лом. Зина лежит на том же месте, прикрытая собственной бурой кофтой, спиной к двери, Ольга Матвеевна стоит рядом с ней, отряхивая сапоги от накопившейся в подполе грязи. Пахнет сыростью и крысиным пом?том.

– Иди-иди, погляди на свою подружку, – улыбается она Кате. – Пока не погнила. А она здесь быстро гнить начн?т, – продолжает она, заботливо очищая скомканной Зининой юбкой сапог, – сыро. На ней тут и грибы вырастут.

Катя спускается с лестницы, искоса глядя на неподвижное тело Зины. Кофта доходит ей с одной стороны до согнутого затылка, едва прикрытого стрижеными т?мно-рыжими волосами, сбитыми набок, так что прижатое листообразное ухо теперь совершенно обнажено, а с другой – до начала поджатых б?дер, а голые икры Зины лежат прямо в грязи. Подойдя поближе, Катя замечает, что в волосы Зины замешалась густая т?мно-багровая масса.

– М?ртвых видела? – спрашивает е? Ольга Матвеевна. – Она уже м?ртвая. Не дышит, не чувствует ничего. Смотри, – она вдруг с размаху пинает Зину сапогом по спине. От удара тело девочки вместе с участком ватника сдвигается по земле. – А ну пни е?.

Стиснув зубы, Катя что есть силы пинает Зину сапогом. Та не изда?т ни звука, только вздрагивает.

– Ты видела, как я е? убила?

– Видела.

– Это было быстро, правда?

– Да.

– Убивать очень легко. Пять минут назад ещ? была живая – бах и нету. Я ей выстрелила в голову, понимаешь? Вот, погляди, – Ольга Матвеевна приседает около Зины и поворачивает е? лицо вверх. Глаза у Зины совсем белые, словно из них вылетели зрачки. – Вот сюда, в рот, – она оттягивает одной рукой нижнюю челюсть Зины и показывает указательным пальцем другой ход пули. Вот так и дальше, а потом, – она ловко поворачивает голову девочки, как глобус, – туда. Навылет, в землю. Видишь, сколько натекло.

При виде влажного пятна со склизкими комками под головой Зины у Кати кружится голова и она, помогая себе руками, садится на кирпичи.

– Но ты понимаешь, что с ней? – спрашивает е? Ольга Матвеевна. – Она подохла. Она никогда больше не будет говорить, смотреть, жрать кашу, срать. Ты это понимаешь? Е? закопают в землю, и она будет там гнить. Ясно это тебе?

– Ясно, – одним дыханием отвечает Катя.

– И ты тоже будешь гнить, когда умр?шь. Ты боишься гнить?

Катя кивает. Она старается не смотреть на белые глаза Зины и на дыру е? раскрытого рта.

– А вот погляди сюда, – Ольга Матвеевна бер?т Зину за ногу, подтаскивает е? в сторону, как овцу, так, чтобы Катя могла видеть и отбрасывает край кофты. Катя смотрит и, резко раздвинув колени, рв?т на земляной пол.

– Не узна?шь? – сме?тся Ольга Матвеевна. – Ты это лизала? Смешно выглядит, правда? Само на себя не похоже. А ну давай, поди, полижи.

Катя мотает головой, вста?т и отходит от рвотной лужи, вытирая рукавом рот.

– Что ж ты, малышка? – усмехается Ольга Матвеевна. – У м?ртвой не хочешь? Лижи, падло, – она вынимает из-за пазухи пистолет. – А то я сейчас и тебя тоже. Вот, тут дырочка, видишь? Оттуда вылетит пч?лка, и прямо по башке. Сильно, как кувалдой стукнет. Бац – и нету Кати. Что ты отворачиваешься? Бац – и нету Кати. Навсегда нету, понимаешь?

– Ольга Матвеевна, я не могу, – шепчет Катя, закрывая глаза. Она жд?т грохота и страшной боли, которая разобь?т ей голову. Она пытается представить себе небытие, но не может, только усиливающиеся волны ужаса заливают е? сжавшееся сердце. Ольга Матвеевна делает шаг и приставляет Кате пистолет ко лбу. Его дуло кажется Кате ледяной трубой, ведущей прямо в космос, по которой теч?т непостижимый зв?здный ветер.

– Открой глазки, – велит она. Катя знает, что если сделать это, Ольга Матвеевна сразу е? убь?т. – Не бойся, зайчик, открой глазки. Я хочу только посмотреть, как ты умираешь. Я ничего больше на свете не хочу. Мне правда ничего больше не надо. Не веришь? Я обещаю тебе, что сразу после тебя я сама застрелюсь. Засуну пистолет себе в рот и выстрелю. Вот, тут у меня партбилет. На, посмотри. Я клянусь тебе на н?м, именем Партии. Ну пожалуйста, открой глазки. Я умоляю тебя, – в голосе Ольги Матвеевны послышались сл?зы. – Ты не понимаешь, нас всего двое сейчас на свете, ты и я. Никого больше нет.

Катя плачет из-под закрытых глаз. Сл?зы она не вытирает, потому что думает, что сейчас вс? равно умр?т. Но холодный клюв, уп?ршийся ей в голову, соскальзывает вниз.

– Ладно, живи, – чужим голосом произносит Ольга Матвеевна. – Раз не хочешь по-настоящему, – голос е? срывается.

Катя прижимает ладони к лицу. Е? сильно знобит.

– Гадина, – тихо всхлипывает Ольга Матвеевна. – Что же мне с тобой делать, гадина?

5. Ангелы

Зину Ольга Матвеевна уволокла потом через дверь сарая куда-то в ч?рный горизонтальный колодец двора, чтобы она не начала вонять. Натекшее из е? несчастного тела на землю заскребли носками сапог и притоптали, то место потом поели и порыли крысы. Ночью Катя увидела Зину во сне, одетой в ватник, она похожа была на мальчишку, губы у не? посерели, она курила и молчала, а потом вдруг коснулась Кати рукой и это было очень больно, как будто рука Зины была сделана из ледяного железа. Так ничего и не сказав, она ушла, а Катя снова, привычно заплакала, не от жалости, а от абсолютного своего одиночества. Зину ведь убили у не? на глазах, так и е? когда-нибудь сделают м?ртвой, и никто не поможет.

– Она же не любила тебя, – говорит ей Ольга Матвеевна. – Она просто хотела кем-нибудь владеть, чтобы ты е? боялась. В этом разница – я не хочу, я могу сделать с тобой вс?, что угодно. Вот где начинается любовь. Ты понимаешь, гадина? Я могу вот так взять и врезать тебе по морде. Даже товарищ Сталин не может, а я могу. Я бы на тебя, зайка, целое ведро кипятка вылила, прямо на голову, ты ведь такая прелесть!

И Ольга Матвеевна выливает ведро кипятка, только не на Катю, а на Лену Мошкову из первого барака, привязав е? сперва к стулу в том же самом подполье и исхлестав е? пряжкой своего военного ремня, так что на спине и руках Лены вздуваются алые рубцы, проточенные кровью, и она призна?тся Ольге Матвеевне, что состоит в тайном вредительском кружке, организованном Зиной, что они читают брошюры Ленина, хранящиеся в красном уголке, задом на пер?д, заменяя "партия", "пролетариат", "коммунистический" и другие важные слова ругательными, что они учат других девочек курить, непристойно ругаться и заниматься онанизмом, что кружок их назывался "Ч?рная зоря", что все они лижут Зине и по ночам органы выделения и размножения, устраивая оргии, к которым принуждаются и те, кто не хочет, а под конец Лена выда?т всех своих сообщниц, общим числом девять душ. Надежда Васильевна тщательно записывает все показания Лены в планшет, сидя на досках, пальцы е? м?рзнут и постоянно перекладывают ручку поудобнее.

– Видишь, Надя, я ведь тебе говорила, что давно надо было устроить следствие. Эта антисоветская сволочь никогда не станет на правильный путь, – заявляет Ольга Матвеевна, глубоко выдыхая и отирая пот с лица. – Сколько волка не корми, а он вс? в лес смотрит, – стиснув от натуги губы, она поднимает двумя руками с пола дымящееся ведро и опрокидывает его на полураздетую, привязанную к стулу Лену, которая взд?ргивается и визжит так, что Катя затыкает уши, а Ольга Матвеевна ещ? жд?т, пока она наор?тся и надрыгается всласть, и только потом, когда Лена уже охрипла и кожа на ней попузырилась и полопалась до кровавого мяса, особенно на спине, Ольга Матвеевна бер?т е? руками за волосы, зайдя сзади и, упрясь коленом в исст?ганную спину, сильно рв?т на себя, ломая девочке шею. Изо рта Лены выпл?скивается кровь, взбулькивая от воздуха, идущего горлом после оборвавшегося предсмертного стона, и Надежда Васильевна мучается тяж?лым сладостным спазмом живота, со стоном трясясь на досках, она зажмуривается и рев?т, как больная скотина, а Ольга Матвеевна д?ргает Лену ещ? несколько раз за волосы, внимательно прислушиваясь к хрусту е? позвонков. Потом Надежда Васильевна отвязывает м?ртвую девочку от мокрого дымящегося стула и тащит е? за ноги земл?й, лестницей, мимо Кати сараем, в холодную ночь.

На следующий день допрашивают Лиду Васильеву, тоже из первого, бедная Лида сразу начинает плакать, как только ей велят раздеться, но упорно не призна?тся во вредительстве, за что ей льют кипяток на ступни и колени, потом Надежда Васильевна разводит в яме на полу огонь и жж?т Лиде раскал?нной докрасна железкой грудь, и тогда Лида хриплым от крика голосом призна?тся во вс?м, она громко рассказывает, что есть ещ? у вредительниц свои пионерские звенья, а ч?рные галстуки они рисуют у себя на груди кусками угля, и что планируют ночью убить Макарыча кирпичом по голове и бежать, уйти в лес, организовать банду и прорываться в тайгу, где до сих пор бродит недобитая кулацкая сволочь, и что Зина говорила, будто у Ленина есть сын, которого держат в застенках НКВД, а ему Ленин наказал перед смертью всю правду, а Сталин хочет сына ленинского расстрелять, чтобы правда погибла. И пока Лида вс? это рассказывает, Ольга Матвеевна бер?т и засовывает ей раскал?нную железку сзади между ног, и ставит колено Лиде на спину, чтобы прижать е? к железке животом, и Лида даже орать уже не может, всю е? как свело, тряс?тся только на стуле, раскрыв рот, а Ольга Матвеевна кривится и глубоко железку всаживает, наклоняя Лиду коленом впер?д, хрипит, лицо раскраснелось, а Надежда Васильевна как взвизгнет, и сама хвать эту железку двумя руками.

– Что же она не воет, Ольга, – хрипит она, слюни изо рта, и на спину Лиды капают. – Что не воет?

– Подогреть надо, дура, остыла уже, – отвечает ей Ольга Матвеевна, тоже сильно задыхаясь.

Надежда Васильевна вытаскивает железку, из-под Лиды и су?т е? в огонь.

– Мама, – вдруг по-птичьи всхрипывает Лида. – Мама.

– Вот живучая тварь, – удивляется Ольга Матвеевна, ещ? сильнее нажимая коленом на склон?нную спину девочки. – Надя, ну что ты там возишься.

Когда Надежда Васильевна поднимается с корточек от костра и снова всаживает под Лиду сзади конец железки, алый, как кремл?вская звезда, Лида не кричит, она уже успела умереть.

– Подохла, сволочь, – со злым разочарованием, чуть не плача, стонет Надежда Васильевна. – Вот падло, подохла.

– Ничего, Надюша. Не вечно же она терпеть может. Тебе бы так под жопу всадить, вот бы выла, – Ольга Матвеевна устало сме?тся, подмигивая Надежде Васильевне.

– Мне-то за что, я не враг народа, – обиженно хмурится та, гася сапогом кост?р.

– Нет? – лукаво улыбается Ольга Матвеевна. – Ну конечно, ты не враг. А если вс? равно, взять вот так – и под жопу? В качестве следственной ошибки? Лес рубят – щепки летят, так, кажется, говорил товарищ Сталин?

– Шутки у тебя, Ольга, – тихо произносит Надежда Васильевна, отвязывая труп Лиды от стула. – Скоро их, свиней, некуда класть станет.

– А мы их в лес потащим, – не унывает Ольга Матвеевна, сгребая тряпкой из Лидиной одежды, прижатой к земле сапогом, кровавую грязь. – Там-то места всем хватит. Даже нам с тобой.

Надежда Васильевна морщится и плю?т в землю.

Этой ночью Катя просыпается много раз, крики терзаемых девочек звенят в ней непрекращающимся эхом, и вс? время снится, будто Ольга Матвеевна рв?т за волосы, ломает одной из них шею, а потом вдруг поворачивается к двери и кричит: "Котова, а ты-то что? А ну вылазь!", а ведь она может, разве знаешь, что ей в голову прид?т. Катя не сомневается, что рано или поздно е? тоже обольют кипятком, и невыразимый ужас стягивает е? своими ледяными путами, вот так заставят раздеться и обварят, как курицу, потому что им ведь вс? равно, им никого не жалко.

А следующая по списку – Маша Калугина, увидев чайник с кипятком, она со слезами молит, чтобы ничего не делали, но Надежда Васильевна крепко бер?т е? за плечи, а Ольга Матвеевна зажимает Машину руку под мышкой и аккуратно ль?т кипяток из чайника на пальцы, Маша вопит, бь?тся и топает по земле, она выда?т всех своих сообщниц, она кричит, что ходила ночью в парашу плевать между ногами в яму и называть имена вождей коммунистической партии, начиная со Сталина, а после имени Ленина надо было плевать три раза, и другие девочки тоже ходили, а Люба Авилова говорила, что Ленин из мавзолея выходит каждую ночь и воет на луну, потому что он не может умереть, пока мировая революция окончательно не победит, и после всего этого признания Маша уста?т от боли и, всхлипывая, воет, повторяя одно и то же, хотя Надежда Васильевна ругает е? матом, а Ольга Матвеевна крутит и надкусывает ей пальцы, до крови, а потом они е? бьют по лицу, и она даже руками не может закрыться, потому что руки ей связали за спиной, рот разбили, и нос, а потом Ольга Матвеевна спички зажигает и подпаливает девочке волосы и уши, а Надежда Васильевна голову Маше держит набок, тогда Маша ещ?, плача, призна?тся, что Настя Хвощ?ва онанировала на портрет красногвардейского матроса, бьющего белую сволочь мускулистыми руками и ногами, и засовывала портрет себе под майку, и спала с ним. Потом Маша ор?т, что ни в ч?м не виновата, чтобы отпустили, что она больше не будет, а Ольга Матвеевна да?т Надежде Васильевне ремень, и та начинает сзади им Машу душить, а сама Ольга Матвеевна приседает перед девочкой на корточки, налегает грудью ей на живот, и смотрит в лицо, и язык показывает, и неторопливо, сильно щипает девочку, пока та ещ? жива. Маша д?ргается, хрипит под ремн?м, вцепившись в него руками, и выгибается, тщетно ищет воздуха раскрытым ртом.

Но этого им мало, и пока Ольга Матвеевна вытаскивает труп наружу, Надежда Васильевна приводит из бараков полусонную Настю Хвощ?ву, которая кутается в ватник, наброшенный поверх спальной одежды, и Ольга Матвеевна сразу, без вопросов, бь?т е? ногой в пах, Хвощ?ва со стоном падает, корчится на земле, а Ольга Матвеевна пинает е? и топчет ей пальцы, Настя визжит, схаркивает идущую ртом кровь, потом скорчивается от удара в живот, и обе женщины бьют е? сапогами, молча, тяжело дыша и краснея от натуги, глухо лупят в сжавшееся, пыльное тело, которое под?ргивается от пинков и сдавленно стонет, волосы прилипают к разбитым губам, а они вс? бьют и бьют, а Надежда Васильевна потом прыгает на Настю с размаху, обеими ногами, взвизгивая, потом снова, и Настя замолкает скулить, потому что они е? убили, и е? тоже, даже не спросили ничего. А они ещ? долго бьют бездыханную Настю тяж?лыми сапогами, топчут е?, давят, прыгают, и воздух со звуками выходит из их вибрирующих горл, волосы взметаются вверх, на лицах крупными каплями выступает пот, потом Ольга Матвеевна, которая всегда что-нибудь да придумает, хватает Настю за одежду и бросает головой в кирпичи, и снова бь?т сапогами, стараясь попасть в разбитое, изуродованное лицо, тащит за руку по земле, а Надежда Васильевна ид?т следом и топчет, кровь брызгает, в девочке влажно хрустят кости, и Ольга Матвеевна, присев над ней, став на колени, начинает рвать руками одежду Насти, е? волосы, нос, рот, стонет хрипло, по-звериному, будто от внутренней тоски, и Надежда Васильевна тоже садится и рв?т, руки у них в крови, плоть Насти лопается и отста?т, а они стонут и давятся слюной, отталкивая друг друга, так велика их страсть уничтожить пойманное зло, вс?, без остатка, изорвать м?ртвое Настино лицо, чтобы забыть его навеки, чтобы исчезло оно с белого света, словно не было его никогда.

Катя смотрит, как зачарованная, на двух тяжело стонущих женщин, сосредоточенно возящихся при тусклом свете керосинки над телом девочки, которое превратилось уже в бесформенный т?мный предмет. Когда-то, в близком, но уже неуловимом прошлом, она перестала верить, что это не сон, она забыла, зачем она здесь и как сюда пришла, она забыла и сво? страшное будущее, и теперь только настоящее теч?т перед ней, страшное, неотвязное, полное нереального, негасимого света, настоящее, не стремящееся больше никуда, живущее лишь само в себе, и нет из него выхода, и не будет ему конца. Она смотрит, как Ольга Матвеевна слизывает кровь Насти со своих пальцев, ?рзает коленями по грязному полу, губы у не? уже в крови, полосы крови на щеках, Надежда Васильевна вста?т, держа растопыренные руки опущенными перед собой, сглатывает, пошатывается, оглядываясь по сторонам, и Катя знает: если бы Надежда Васильевна сейчас заметила е?, сразу бы набросилась и стала живь?м рвать на куски, как надоевшую куклу, кусать, бить и царапать, драть, драть своими острыми лакированными ногтями. Поэтому Катя прячется в хламе, прижавшись к стене, закрывается руками и дрожит. Сейчас, думает она, сейчас будет моя очередь. Затаив дыхание, Катя вслушивается в приглуш?нные голоса, там, внизу. Куда она тащат их потом, наверное, зарывают в песок, и сколько их уже зарыто там раньше, замученных, ослепших и оглохших навсегда, истлевших, поеденных червями, утопленных в непроницаемой темноте.

– Я не хочу туда, – ш?потом просит Катя. – Не надо меня туда.

Она вс? время жд?т, когда они позовут е?, надо будет бежать, но бежать некуда, кругом стена, запертые дома, не спрячешься, они вс? равно найдут, потащат в подвал, будут бить, будут смеяться, будут ошпаривать кипятком, жечь железом, будут лизать кровь с разодранного лица. Она вс? время жд?т, время остановилось на краю пропасти, накренившись уже вниз, как огромный ржавый шкаф, и нет сил его удержать, сейчас оно с грохотом обрушится в бездну, наступит конец. Она вс? время жд?т, она не может уже терпеть, обмочилась, трусы мокрые, колготки тоже, она засунула костяшки пальцев в рот, чтобы не выть от ужаса, вот Надежда Васильевна поднимается по лестнице, отворяет дверь, останавливается на пороге, что ж она остановилась? Запах, понимает вдруг Катя. Она чует запах моей мочи. Теперь она меня найд?т. Сдавив зубами пальцы, Катя дрожит и совсем переста?т дышать, вся в холодной капельной сыпи. Надежда Васильевна медленно проходит сквозь помещение сарая во двор. Катя разжимает челюсти, расслабляется и вдруг проваливается под толстый ч?рный л?д, переставая чувствовать и жить.

– Вот ты куда забралась, – говорит ей Ольга Матвеевна с керосиновым светом смерти в руке. – Испугалась? – она становится возле Кати на колени и садится на поджатые голенища сапог. – Открой рот.

Катя открывает рот. Надо слушаться, иначе все ногти поотшпаривают. Ольга Матвеевна всовывает Кате в рот свои страшные пальцы.

– Оближи.

Катя чувствует вкус крови. Это свежая Настина кровь.

– Вкусно? – ш?потом спрашивает Ольга Матвеевна. – Правда, вкусно? Ты давно, наверное, мяса не ела? Давай Настю откопаем и покушаем.

Катя мотает головой.

– Не хочешь? Почему? Она вкусная, ты же видишь, какая вкусная. Ты не думай о том, что это девочка. Представь себе, что ешь обычное мясо, телятину например. Я тебе на костре пожарю, будет очень вкусно. Пошли. Пошли, кому говорят.

В подвале Ольга Матвеевна разрывает руками притоптанную сапогами землю. Сначала показывается бледная рука Насти, потом присыпанная земл?й шея. Катя отворачивается, чтобы не видеть ободранного лица девочки, которое сильно залепила грязь.

– Тебе пожирнее или как?

– Меня сейчас вырвет, – откровенно говорит Катя.

– Почему, зайчик? Это уже не человек, она м?ртвая. Обычное мясо. Самое обычное мясо, – Ольга Матвеевна тщательно выговаривает букву "ч", словно именно она отличает хорошее мясо от плохого. – Труп – это просто мясо, больше ничего. Не заставляют же тебя есть е? живой.

– Вс? равно вырвет.

– Ну если и вырвет, что тут такого? – пожимает плечом Ольга Матвеевна. Например, ноги, б?дра, например. Мясо вкусное, жирненькое. Ой, не тошни здесь, отойди на пару шагов, – она вынимает нож, ловко распарывает Настину одежду и вспарывает лезвием бледное Настино бедро. – Погляди, ей и не больно. Ей вс? равно. Фу, хватит, довольно, где же ты сожрала столько? А я р?бра люблю.

Свой кусок мяса Ольга Матвеевна зажаривает прямо на лезвии ножа. Катя сидит на земле возле лужи собственной блевоты, обхватив колени руками и с отвращением смотрит на керосиновую лампу.

– Я есть совсем не хочу, – говорит она. Говорить трудно, потому что горло режет от рвоты.

– Аппетит приходит во время еды, – весело возражает Ольга Матвеевна и тихо сме?тся своей шутке. – Не грусти, лапочка. Я знаю, почему ты грустишь – ты испугалась, мы же е? на твоих глазах. Но тебе ведь ничего не было, правда? Ты только описялась и вс?. Видишь, я вс? про тебя знаю. То, что ты описялась – это не страшно и не стыдно, это естественно. Со мной такое тоже было. Да, да, представь себе, со мной тоже. Мне снились страшные сны в детстве, и я часто мочила постель. Мать меня за это била. А мне снились иногда очень, очень страшные сны. Однажды мне приснилась... огромная ч?рная... птица, размером с дом. Она нагнулась ко мне своей мордой, такой волосатой, что не найти было глаз, и дохнула на меня из клюва, а дыхание у не? было ледяное, как руку в прорубь сунуть. Вообще-то это была вовсе не птица, а что-то другое, не знаю, что. У не? морда была какая-то не птичья, какая-то...

Почему он тебя не сожрал, с ненавистью подумала Катя. Почему он не расклевал тебя в кровавую кашу.

Ольга Матвеевна вцепляется зубами в немного подгоревший кусок. Она грыз?т его с хрустом и тихим чавканьем. – Вот ведь невинное существо, – говорит она, проглатывая и снова начиная грызть. – Я имею в виду, она ещ? и с мальчиками не спала. У Надежды Васильевны, например, мясо, я думаю, жирное и воняет. Ты как думаешь? Возьми, попробуй. Катерина!

Катя смотрит на мясо и отворачивается, потому что е? снова начинает рвать.

– Ну и противная же ты, – с досадой кривится Ольга Матвеевна. – Вот же чучело.

– Я правда не могу, – выговаривает наконец Катя.

– Тебе что, Настю жалко? Ты с ней дружила?

– Не дружила. Но есть не могу.

– Дура. Так что же ей, зря в земле гнить? Она кашу ела, росла, жира набиралась, а теперь так и скиснет? Послушай, Котова, – вдруг быстро зашептала Ольга Матвеевна, чуть не поперхнувшись. – Знаешь, ведь это и есть настоящая, настоящая любовь, ты е? просто ещ? не чувствуешь, а я уже – о, я уже чувствую, настоящая любовь – человека съесть, и не нужно желать, чтобы человек лучше стал, не нужно, Котова, это утопия, его нужно кушать таким, как он есть, принять в себя, растворить в себе, какое тут отвращение, потому что гадость у человека в сердце, в голове, и она лишь потом переходит в мясо, позже, ты понимаешь, Котова, вот Настю возьми, она же гадина была, маленькая сволочь, а мясо у не? хорошее, кровь сладкая, хорошая плоть, чистая, пропадать не должна, она должна в человечество переходить, это и у Ленина написано, а ты как думаешь, Ленин про это писал, он страшной силы был человек, и мне один мой родственник рассказывал, что во время коллективизации бедняки мясо кулацких детей ели, это было правильно, и кровь надо было пить, а ты знаешь ещ?, Котова, что если коровье мясо – это чтобы тело жило, то человеческое – в н?м больше, и ты знаешь что, Котова, мне бы знаешь, я бы Ленина поела, это же страшной силы был человек, вот тело его в мавзолее лежит, как запас бесценный, ещ? Христос говорил, я в Библии читала, а ты не читала ведь Библии, так вот он говорил, чтобы тело его съели, а вместо того все ели хлеб, потому что Христа же на всех не хватит, Котова, его и в гробу не нашли, а знаешь почему, Котова, ничего ты знаешь, потому что съели его, ученики собственные же и съели, мученики, чудотворцы, думаешь зря они м?ртвых воскрешали, ты бы подумала об этом, Котова, за одну ночь съели, двенадцать же мужиков, ты думаешь, религия – это опиум для народа, а я тебе скажу, что е? понимать надо, ведь никто же не понимал, только люди знающие, а Христос сам так жил и ученикам своим завещал: мучаться, умереть, и чтобы съели тебя, а знаешь зачем, чтобы так человека лучше сделать, чище, не Настю, не Зину, а человека, потому что Настя, Зина – это мясо, мясо говорящее, им бы только какать да хихикать, они функции своей не знают, а функция их – мучаться, мучаться и м?ртвыми стать, пока яд в теле не накопился, и тут их есть надо, саму жизнь их, пока она в теле ещ?, кровь от этого чище делается, да что кровь, сама душа, душа, Котова, это главное в человеке, что есть, это сила непоколебимая, вот ты писяешься и тошнишь на пол, ты крови не любишь, боишься видеть, как человек умирает, потому что душа у тебя маленькая, недоразвитая, жалкая, дрожащая у тебя душа, Котова, с такой душой коммунизма не построишь, для коммунизма уже понадобилось миллионы врагов убить, и ещ? больше убивать надо, для коммунизма человек из одной души состоять должен, тело и душа должны быть у него одно, он должен землю есть уметь, не только Настю Хвощ?ву, чтобы вс? лучшее, что на свете существует, в людей перешло, скон-центри-ровалось, а товарищ Сталин – он у Ленина кусок съел, потому он всей страной огромной руководить может, всем народом, на это же сила нечеловеческая нужна, а всякие там оппортунисты и прочие – они мясо есть боялись, хотели курицу в яблоках, вот они от яда своего и задохнулись, потому что им, подонкам, человек был безразличен, маленькая эта вредительница Настя – до жопы, есть она, нет е? – вс? равно, а е? любить надо, любить, Котова, она же полезная, в ней сока жизни много...

Ольга Матвеевна переста?т говорить, потому что устала и временно потеряла дыхание. Во время своей речи она придвинулась ближе к Кате, обняла е? и дышит теперь ей прямо в волосы. Катя молчит и думает о том, как Ольга Матвеевна станет е? есть. Она чувствует себя не в воздухе, а будто внутри пригодной для дыхания воды, по коже текут прохладные токи, плывут сквозь голову, кружатся и смешиваются между собой.

– Социалистические дети должны быть голодные, – вдруг осеняет Ольгу Матвеевну. – Они тогда сами друг друга есть начнут. Вот ты, например, была бы голодная, так и Настины котлетки бы поела. Хочешь, я тебе сделаю? Я умею котлеты жарить, у меня вкусно получается. Тебе мама делала котлеты?

– Не хочу котлет из Насти, – заплакала Катя, содрогаясь от боли в горле. Ну что вам от меня нужно,.. ну что?

– Поплачь, зайчик, поплачь, – ласково зашептала Ольга Матвеевна. – А ты думала – это легко, новое общество, коммунистический мир, ты думала – это камень на камень – и готово? Кровь превращать нужно в камень, потому знамя у нас и красное, сама кровь человека светлее должна стать, и из не?, как из жидкого стекла, души будут строить, прозрачные, живые, чистые, как огонь. Ты любишь огонь, зайчик? Нет? Ты сейчас уже ничего не любишь, потому что забыть не можешь Зинки своей нутро, какая же ты дура, Зинка была и нет е?, смерть бер?т человека легко, шл?п, и можно в яму сваливать, ты же видела, чего жизнь стоит, шл?п – и повалилась в яму, мордой в землю, а ты про что вспоминаешь, хочешь, пойд?м сейчас, полюбуешься на не?, понюхаешь, как воняет, хуже говна, мы е? и в яму не закапывали, она в подвале столовой, в сол?ной воде лежит, вот те пирожки с мясом, которые вы сегодня ели, они знаешь из чего? Из Зины, из Лены, из Лиды пирожки. Ну видишь, ты же съела свой пирожок, и не отравилась, ведь не отравилась? Знаешь, какая она теперь, твоя Зина? На морде пятна, губы почернели, зелень всходит, хоть и л?д, растения лучше животных, они на смерти сразу расти начинают, без всякого переходного нэпа, превращают труп в цветы свои крошечные, а пальцы е? крысы поели, я видела, они пробираются туда, они вс? равно живут, сколько не трави. Я бы, впрочем, никогда е? есть бы не стала, она была порченая, горькая была, не то что Настенька, Настенька – такая прелесть, я по коже е?, по запаху сразу поняла: у не? кровь сладкая, ой какая сладкая, из не? мороженое делать можно... Ну не отворачивайся, зайчик, не бойся, я тебя не укушу, нет, ни в коем случае, видишь, просто лизнула, сол?ная ты, напотелась вся, что тебе пришлось пережить, милая, что тебе пришлось пережить, ну обними меня, ну поцелуй, у тебя столько нежности, я же знаю, тебя бь?шь, а ты потом целуешься, я от этого знаешь что, я от этого... Губы у тебя какие, слаще м?да, как же я люблю тебя, я так тебя люблю...

Больше Катя ничего не слышит, потому что падает в обморок, как в яму удаляющейся глубины. Кругом Кати стоят деревянные аисты, и на ч?рном небе светит ослепительное золотое солнце, из которого выходят короткие волнистые лучи, как рисуют в детских книжках. Катины ноги утопают в неощущаемой земле, так что она сразу уверяется в бесполезности ходьбы и садится, ложится в землю, как в кровать, раскинув руки, она лежит посреди ч?рного вспаханного поля в фонарном свете золотого солнца, словно на пляже, и слышит многослойный звон, может быть, это поют здешние птицы, может быть, они из стекла или алюминия.

Через зареш?ченное окно изолятора падает на пол маленький лимоновый треугольник. Окно выходит в тесное пространство между домом и цементной стеной интерната, и в н?м видна только сухая серая поверхность стены. Катя лежит на одной из двух стоящих в маленькой комнате кроватей, вторая кровать пуста. Уже очень светло и хочется есть, наверное, заполдень. Рядом с кроватью, на деревянной тумбочке, стоит стакан с холодным молоком и тарелка, в тарелке – кусок хлеба, вилка и застывший омлет. Увидев омлет, Катя вдруг представляет себе, что все последние месяцы она спала, а теперь наконец проснулась в какой-то неизвестной больнице, сейчас прид?т мама и забер?т е? домой. Она вста?т и подходит к белой двери, пробует е? рукой. Дверь заперта. Катя возвращается, садится на койку и ест вилкой омлет.