Текст книги "Школа 1-4"

Автор книги: Илья Масодов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 31 страниц)

Остатки отряда пришли сюда по пометкам, оставленным на ветках товарищами. Пропавшие опоздали к месту сбора на сутки, и Медведь знал, что они уже не вернутся никогда. Только гибель могла заставить его непобедимых воинов нарушить приказ. Ведя оставшихся на неописуемо кровавую месть, Медведь с ужасом, впервые проснувшимся за многие годы войны, думал о том, что приближается последний бой.

Упырь нападает на Наташу сзади, отделившись от бревенчатой стены, и его тяж?лое, мокрое и зловоное тело сбивает е? с ног животом на траву. Прижав к земле руку женщины, намертво стискивающую топор, Упырь нажимает лезвием ножа своей жертве под ребро и сипло приказывает ей не двигаться. Однако Наташа с неожиданной для него силой выворачивается под ним на бок и оглушительно стреляет из пистолета Упырю в живот. В ответ на это широкий армейский нож пропарывает Наташе бок. Невзирая на боль, она с силой бь?т врага локтем в рыло и, освободив руку с топором, полз?т в сторону, чтобы иметь простор для замаха. Упырь хватает е? за ногу и снова наваливается сверху, с хрустом выкручивая Наташе руку, держащую топор. Наташа пытается выстрелить ещ? раз, но патроны уже кончились, и пистолет, направленный партизану прямо в звериные глаза, только бессильно щ?лкает.

Из-за древесного ствола беззвучно появляется грузная туша Медведя, поросшая на нижней части лица спутанной длинноклокой бородой. Он как-то странно чавкает, и Упырь, злобно скалясь, отползает в сторону, оставляя Наташу лежать на месте схватки. Она вста?т на четвереньки, держась за распоротый бок. Медведь смотрит на пятна крови, покрывающие наташину блузку в тех местах, где милицейские пули вошли в е? тело. Его заплатаная гимнаст?рка темна от воды, потому что отряд только что преодолел реку вплавь.

– Как зовут? – спрашивает он глухо и морда его, заросшая волосом, словно вытягивается впер?д. Он больше похож не на медведя, а на огромную обезьяну.

– Наташа, – отвечает Наташа, поудобнее ухватывая топор и готовясь к смертной битве.

– Кто стрелял в тебя?

– Легавые.

– За что?

– Людей много убила, вот и стреляли.

– Сколько?

– Не считала.

– Зачем убила?

– Потому что ненавижу.

– Так ты никак партизанка, – обрадовался Упырь, держащийся за простреленный Наташей живот. – А я тебя чуть не зарезал.

– Хрен ты меня зарежешь, – зло отвечает Наташа, поднимаясь с земли. – Был бы ещ? патрон в пистолете, мозги бы тебе вышибла.

На берегу появляются ещ? двое партизан, один из них одноноглазый, по кличке Крыса, а второй – темноволосая женщина в побуревшей от дорожной грязи косынке, которую зовут Ал?ной по прозвищу Оспа. Крыса тащит на спине ручной пулем?т для особо свирепого боя, на груди Оспы висит автомат, а на поясе три гранаты. Они редко расстаются, хотя при жизни не выносилм друг друга, а вот смерть принесла им любовь, не требующую ни поцелуев, ни прочей половой ласки.

– Наши тут пропали, – говорит Медведь. – Не слыхала их?

– Ваших не слыхала, – отвечает Наташа. – Или это они на том берегу стреляли?

– Я стреляла, – говорит Оспа. – Девчонка среди деревьев почудилась.

– Говорил тебе, нечего поганки было жрать, – хрипло сме?тся Крыса, показывая сгнившие зубы.

– У меня ж глаза волчьи, – с обидой говорит Оспа. – Настоящая фашистская девчонка, светловолосая и рожа у не? немецкая. Далеко только было, так я по ней очередью. Как сквозь землю провалилась. Выходит, не было е? на самом деле. Иначе б, дрянь, от меня не ушла...

– Я знаю эту девчонку, – перебивает е? Наташа. – Это не простая девчонка. Это страшная сволочь, настоящая фашистская гадина. Я е? сама убить хочу.

– Судить суку надо, – рявкает Упырь. – Медь в глотку заливать.

– Куда она шла, в какую сторону? – обращается Наташа к Оспе, морщась от боли в боку.

– Туда, – Оспа машет рукой на север. – Там скоро лес переста?т расти и начинаются немецкие поля.

– Е? надо догнать, – злобно решает Наташа.

– Обожди землю топтать, – говорит Медведь. – Сперва надо наших найти. В этой избе у них место схода было.

– Славная здесь была битва, – говорит Оспа. Кругом сгоревший лес лежит.

– Танки, – рычит Крыса. – Танками подавили.

– Брось чепуху молоть, – рявкает на него Медведь. – От танков бы в лес ушли. Это, знать, новые немецкие машины без крыльев, которые в воздухе как облака висят.

– Вертол?ты, – подсказывает Оспа выпытанное ею однажды у одного гитлеровского мальчишки слово. Оспе пришлось отрезать тому мальчишке четыре пальца, пока он не выдал военную тайну, и она очень гордилась своим терпением.

– Ох ты, мразь поганая, – ругается в т?мное небо Крыса.

– Может кто хоть уш?л, – мрачно говорит Медведь. – Может хоть Сова.

Из зарослей тростника с хрустом выползает последний пятый партизан по прозвищу Леший. Его ж?сткие рыжие волосы длины и спутаны, как верблюжья грива. Ростом он мал, а позвонком крив.

– Там на песке у воды следы волчьи, – говорит он Медведю. -Трое наших в реку прыгали. И рыба вар?ная в траве позастревала.

Медведь стягивает с головы свалявшуюся ушанку. Партизаны молчат. Где-то вдалеке слышен шум уходящего поезда.

– Патроны у вас для пистолета есть? – нарушает тишину Наташа, осматривая кровавые ладони. Ей никто не отвечает, потому что отряд охвачен горем по погибшим товарищам.

Прочесав территорию, партизаны находят остатки одежды и т?мное место на земле, где упал Мешок, кровь которого оставила по стене избы вытянутое вниз пятно. Возле него они собрались в круг.

– Товарищи бойцы, – обращается к партизанам Медведь, обводя взглядом их суровые нечеловеческие лица. – Поклян?мся перед нашими геройски погибшими товарищами до последней капли крови сражаться против поганого фашизма, как сделали это они. – он поворачивается к Наташе. – Эту девушку, грудь которой вместо любви встретила вражеские пули, мы примем в наш отряд. Она встанет на место бойцов, павших за свободу Родины.

– Спасибо, – говорит Наташа.

– Завтра станешь комсомолкой, – решает Медведь. – Оспа, выдай новому бойцу Наташе обрез.

Соня спускается в овраг, припадая на раненую ногу. Оспа была от не? далеко и стреляла очередью по ногам, стремясь лишить жертву способности передвигаться. Только одна пуля попала в цель, но этого было бы достаточно, не сделайся Соня прозрачной как холодный воздух ночи. Соня могла исчезать полностью только в неподвижности, и пока Оспа осматривала кровавый след на траве, стоя всего в двух шагах от Сони, сидящей под деревом на опавших листьях, ей приходилось терпеть противную боль и зажимать рану на голени ладонью. Партизанка долго и молча изучала местность, пробуя кровь пальцем на вкус и водя дулом автомата по веткам деревьев. Когда она наконец ушла, матерясь и тяжело ступая сапогами в листву, Соня отпустила кровь спокойно стекать на землю, закрыв от боли глаза. Она не знала, сколько ещ? партизан движется в ночном лесу и чувствовала себя усталой и несчастной. Она думала о том, что было бы, если бы она попала под один из ударов Маши и золотые эмальные зв?зды навсегда остановились бы в е? глазах.

– Тебе, наверное, вс? равно, кто тебя хранит, – ш?потом обращатилась она к талисману, согревающему под кожей е? детское сердце. – Ты такой же жестокий, как все, ты не умеешь любить меня.

Самое трудное для Сони то, что она не может подняться над вершинами облетевших деревьев и лететь на север, не деформируя свой путь из-за их прочно вбитых в почву стволов. То ли погода нел?тна, то ли Соня истомилась до предела выниманием из пространства огненных кол?с, как бы то ни было, ей приходится идти пешком, несмотря на хромую ногу и необходимость по возможности скорее убраться подальше от вражеского походного пути. На самом деле Соня мучается зря, потому что не знает истории партизанского движения края, иначе была бы спокойна, ведь партизан осталось всего пятеро и движутся они в противоположную сторону, тщетно силясь отыскать в дебрях времени своих испытанных боевых товарищей.

На дне оврага, где струится морозный ручей, холодно и сыро. В ручье Соня находит заснувшую до весны лягушку и ест е?, согревая кусочки во рту прежде чем глотать. Она отламывает острый сучок и вытаскивает из ноги пулю, прошедшую голень почти насквозь и засевшую у самой кожи с другой стороны.

Соня выходит из оврага и ид?т долго, так долго, что лес начинает редеть, будто устав изобретать перед глазами Сони новые деревья. Она снова чувствует на коже лица дыхание ветра и скоро проваливается в простор убранных комбайнами полей. Ступая босиком по отвердевшей от холода перепаханной под озимые земле, Соня думает о сво?м одиночестве во Вселенной, где отсутствует нежность настоящей жизни. Она думает об вымерших цветах, чьим бутонам уже не раскрыть навстречу солнцу своей крастоты, и об улетевших птицах, которым уже некуда возвращаться. Дождь кончился, из разрыва туч является луна, освещая поле и дерево, одиноко ростущее у обрыва времени, и ржавый трактор, погрузший кол?сами в нейтральную полосу между небом и земл?й.

Колхозный тракторист Ф?дор Петухов отъездил на своей сельскохозяйственной машине двадцать пять лет. Трактор он любил как родную мать Евдокию Алексеевну, которая померла от душевного расстройства, когда Ф?дор, по пьяни л?жа в поле, попал под сенокосилку и лишился обеих ног. В городской больнице Ф?дору выдали вместо ног костыли, на которых он мог ходить, но не водить тяж?лую технику. Ф?дор сразу начал пить самогон, не давая отдыха ослабевшему от казни телу, и очень быстро допился до бешенства, начал бить жену и детей, а под Новый Год даже дал по морде председателю колхоза коммунисту товарищу Гурину, когда тот пытался образумить Ф?дора в отношении семейной жизни. По причине такого скотского поведения от Ф?дора ушла жена, а прочие колхозники сторонились озлобившегося тракториста, который был вечно пьян и страшен в безудержном буйстве.

Однажды, когда надравшись по своему обыкновению до состояния злой свиньи, Ф?дор ковылял летним вечером по околице деревни и нечленораздельно ревел пахабную песню, его внимание вдруг привлекли зв?зды, рассыпавшиеся над крышами почерневших в наступающей темноте изб. Ф?дор замедлил сво? шкандыбание и вытаращился на светила, разинув рот, и тогда ему в глотку сильным толчком вдруг вошла бесовская сила безногого героя Великой Отечественной войны л?тчика Мересьева. Осатанело заревев, Ф?дор поскакал на костылях по капустному полю, мотая мордой и плюясь из разинутой пасти, словно пытался избавиться от вселившейся в него чертовщины. Посередине поля он совершил особенно длинный прыжок и, не удержав равновесие, с разгону повалился наземь, бросил костыли и пополз, загребая руками и отталкиваясь культями от почвы.

Но сила м?ртвого л?тчика не оставила Ф?дора, и он окончательно озверел, поселился на просторах полей и забыл свои костыли, а для перемещеня в пространстве ипользовал способ перекатиполя, достигая такой скорости, что ни на комбайне, ни на тракторе угнаться за ним было невозможно. Питался Ф?дор дождевыми червями, которых выкапывал рылом из пашни, а также давил катящейся массой кур, которых никто у него не решался отобрать, и он пожирал их сырыми, л?жа в поле под днищем списанного заржавевшего трактора, который стал ему теперь домом. Правда, однажды колхозный зоотехник Григорий пытался пристрелить взбесившегося тракториста из берданки, но пуля Ф?дора не взяла.

Когда хромая Соня появляется на лесном горизонте, окаймляющем ареал Ф?дора с юга, он только что вылез из-под трактора и валяется на меже, радуясь окончанию долгого дождя и наступлению л?тной погоды. Луна освещает его смешанные с земл?й волосы и ветер бь?т с неба в лицо. Оскалившись, Ф?дор раскидывает мозолистые руки наподобие крыльев, и темнота земли сливается для него с темнотой неба, как бывает всегда, перед тем как он отправляется на сво?м ржавом тракторе в боевой вылет. Кругом стоит чистая, омытая дожд?м, смертельная тишина осени. Ф?дор летит, один, свободный от тяж?лой военной машины.

Соня останавливается над ним, отбрасывая почти прозрачную тень от плывущей в небе луны.

– Куда летите, дяденька? – тихо спрашивает она, чтобы не очень помешать парению безногого человека. – К зв?здам?

Ф?дор отсутствующе смотрит на не?.

– Отдыхаю я перед учебным воздушным боем, – нелюдимо отвечает он. – Уйди, девочка, не мешай.

– Мне сказали, здесь поблизости лес каменный раст?т, – скромно говорит Соня, нагибаясь, чтобы потрогать раненую голень.

– Лес каменный не здесь, а очень далеко, только в него никто не верит. А я его с самол?та видел, – говорит Ф?дор.

– Я верю, – говорит Соня. – Покажете мне дорогу?

– Не дойд?шь ты, девочка, – вздыхает Ф?дор, почему-то растроганный пониманием Сони до состояния, близкого к человеческому. – Вон и ножка у тебя поранена. Давай я тебя на самол?те отвезу.

– А где же ваш самол?т?

– А вот, стоит, – Ф?дор взмахивает рукой в сторону трактора. – Только вот горючего нет.

– Как же без горючего? – спрашивает Соня, недоверчиво осматривая покрытый ржавчиной механизм, кол?са которого погружены в землю, как в прибрежную воду.

– Горючее возле колхозного музея в ведре стоит, только мне туда не добраться, через забор не могу.

Не только не обнаружив в тракторе никакой способности к пол?ту, но и вообще сомневаясь в его мобильности, Соня вздыхает.

– Ты, девочка, не грусти, машина в полном порядке, – Ф?дор, приподнявшись на кулаках выпрямленных рук, подползает к колесу трактора, где гвозд?м криво нацарапаны зв?зды, обозначающие вероятно число разбитых вражеских тракторов. – Сходи за горючим и сразу полетим.

– Ладно, – устало соглашается Соня. – Где этот ваш колхозный музей?

– А прямо пойд?шь, выйдешь на околицу, к избе Володьки, так мимо не? и иди прямо, упр?шься в забор, а справа калитка. Постучись, тебе Кириловна отопр?т. Скажешь, музей приехала посмотреть. А там хватай ведро и сюда. Поняла?

– Поняла.

Прихрамывая, Соня направляется к деревне. В лунном свете видны маленькие ободранные домики деревенской окраины, прячущими за жалкими облетевшими яблонями свою старческую наготу. Вдалеке, посреди полей, горит одним ж?лтым фонар?м крупная постройка, где отстаивается до весны колхозная техника. Чуя приближение Сони, деревенские собаки поднимают лай.

Колхозный музей больше походит на сарай, из стены которого тр?хпалой рукой торчит подсвечник для праздничных красных знам?н. Штукатурка на н?м облезла, дворик зарос сухим бурьяном, а стекло в т?мном окне разбито посередине камнем, отчего изнутри окно заколочено досками. Соня стучит в дощечку с надписью "Музей колхоза имени Мичурина", косовато прибитую на заборе. Никто не откликается на стук, и Соня с силой бь?т ногой в калитку. Собака в соседнем дворе захл?бывается от лая, гремя натянутой цепью. Из музея появляется Кириловна с рыбацким фонар?м. Она светит в жмурящееся лицо Сони, не в силах очнуться от долгого предсмертного сна. Е? лицо, сморщеное, как старое яблоко, выражает испуг по поводу прихода неизвестного существа, потому что старуха опасается, уж не смерть ли за ней пришла.

– Я, бабушка, из города приехала, музей посмотреть, – говорит Соня, заслоняя рукой глаза.

– Ночью-то? – спрашивает Кириловна сама у себя. – Утром приходи. Сейчас музей закрыт.

– Мне утром в школу надо, – вр?т Соня.

Сразу поверив Соне, как реальности своей потусторонней жизни, Кириловна отпирает калитку и кряхтя доста?т из тулупа блокнот, чтобы выписать девочке билет.

– Только у меня денег нету, – грустно вздыхает Соня. – Я их на поезд все истратила.

– Не нужно денег, внучка, – говорит Кириловна, протягивая Соне трясущейся высохшей рукой листок из блокнота, на котором что-то нацарапано затупившимся карандаш?м. – Вс? одно давно никто уже не приезжает музей смотреть.

Внутри музея тесно, главную часть его занимают железная печка и койка Кириловны, на стене напротив окна висит обитая дырявым алым бархатом доска колхозного поч?та, к которой приклеены фотокарточки председателя колхоза и других коммунистов и коммунисток, в основном давно уже м?ртвых. На задней стене висит портрет старого человека в профессорских очках и при бороде, должный изображать великого селекционера Мичурина, именем которого назван колхоз. Под портретом стоит столик с двухлитровой банкой из-под огурцов, на дне котрой насыпались дохлые мухи и бурая грязь.

Кириловна зажигает голую лампочку, ростущую на проводе прямо из стены и рассказывает Соне легендарную историю становления колхоза, берущую начало ещ? в мифические годы коллективизации и борьбы с нечистой кулакацкой силой. Соня не слушает е?, тоскливо осматривая портрет старика над столом и терзая руками шнурок своей грязной куртки.

– А что это у вас в банке, – вдруг ни с того ни с сего спрашивает она Кириловну.

Сбитая с толку Кириловна тупо смотрит на запыленное стекло банки, на котором ещ? видны следы плохо отодранной наклейки.

– Это, деточка, семена гранатовых евкалиптов, которые подарил нашему колхозу уч?ный Мичурин, – наконец вспоминает она.

– А что ж вы их на посадите? – интересуется Соня, наклоняясь к банке.

– Для памяти, девочка. Семена эти погниют в нашей м?ртвой земле, и память о великом садоводе погибнет. Вот и лежат они здесь долгие годы, коммунизма дожидаются, когда вся земля ожив?т.

– А можно посмотреть, – говорит Соня, хватает банку и высыпает е? содержимое на стол.

– Нельзя! – старчески взвизгивает оторопевшая от святотатства Кириловна. Что ж ты, пакость, творишь-то!

Соня успевает увидеть в кучке пыли и подохших мух несколько крупных ч?рных семян, прежде чем старуха отталкивает е? от стола. Соня поворачивается и со всей силы бь?т Кириловну банкой по голове. Банка трескается и разваливается в сониных руках, а Кириловна, отшатнувшись, валится на пол, только после этого положив руку на лоб.

– Убить хочешь, паршивка, – хрипло говорит она.

Соня, навалившись коленями на грудь Кириловны, стаскивает с кровати подушку и прижимает е? рукой к лицу старухи. Кириловна мычит и д?ргается, задыхаясь и вяло ударяя морщинистыми кулаками по Соне, которая свободной рукой доста?т из кармана бритву и, подвинув подушку чуть вверх, перерезает старухе дряблое горло. Иссосанное жизнью костлявое старческое тело долго теряет кровь, дрожа под Соней в предчувствии наступающей смерти, но потом коченеет и затихает. Покончив с бабкой, Соня выбирает из кучки на столе мичуринские семена и прячет их в карман куртки. Потом она находит во дворе вед?рко, о котором говорил Ф?дор. Оно оказывается полным простой зацветшей дождевой воды.

Когда Соня приносит безногому ведро, он уже сидит в своей машине, с лязгом двигая длинные рычаги. Он выливает принесенную жидкость в мотор, трактор хрипло кашляет, д?ргаясь с места, и начинает громко тарахтеть. Соня успевает взойти на ступеньку кабины, прежде чем Ф?дор, с яростным воем качающийся в седле, сдвигает машину с е? гнездовья. Шатаясь, трактор выбирается на сельскую дорогу, разбрасывая кол?сами комья сырой земли. Безногий Ф?дор, обуздавший его трясущийся ржавый горб, уверенно правит к северу, выкрикивая самому себе матерные команды и изредка резко и бешено воя.

К пасмурному рассвету Соня забирается на обрубленные колени тракториста, обнимает его руками за шею и, прильнув головой к его груди, засыпает, уставшая от прошедшей ночи. А Ф?дор в одиночестве продолжает везти е? туда, где сам никогда не был.

Оспа с хрипом корчится на траве, изо рта е? выползает бледно-зел?ная пена, а зрачков совершенно не видно между разинутыми веками.

– Ишь как корячит, с тр?х поганок-то, – уважительно говорит Медведь, штопая себе шапку.

– Гляди, подохнешь, Оспа, – беспокоится Крыса, бродя вокруг лежащей подруги и скрипя натружеными от пулем?та плечами.

– В поганках – сила, – говорит Медведь, откусывая нитку.

Наташа лежит, опершись на локоть, возле поваленного ствола и смотрит, как рв?т пальцами траву терзающаяся шаманством партизанка. Леший курит самокрутку и чистит оружие, остекленело пялясь на реку. Невидимый Упырь нес?т в кустах сторожевую вахту. Дождь прекратился, и из-за серых теневых облаков таинственно выглядывает бледная луна.

– Вижу! – ор?т вдруг прозревшая Оспа, тыча рукой в небо и плюясь пеной. Крыса валится на не? и крепко держит за плечи, пока бешеная кондрашка колотит сильное тело его подруги. – Вижу сады огненные, на воде ч?рной растущие! Вижу девчонку, на север едет, на север нес?тся, земную кожу рв?т! Дьявол е? вез?т, дьявол е? волочит, неутомимая сила фашистская! Птицы мясо дерут, рвут, разрывают мясо кровавое! Рвут мясо сочное, кровью брызгают! вопли Оспы срываются в бредовую бездну. – Рожи синие, мясо кровавое! многократно воет она, выгибаясь под Крысой. – Рожи синие, мясо кровавое!

Подоспевший на подмогу Крысе Леший окатывает голову Оспы ледяной речной водицей из котелка. Медведь поднимается, нахлобучивая шапку на голову. Сквозь узкие морщинистые прорези в лице глаза его не по-доброму смотрят на север, словно обдумывая, как покончить со всем миром.

В неясном свете зарождающегося ноябрьского утра на мосту через реку тормозит машина с надписью "Хлеб". Посигналив, водитель спрыгивает на асфальт и подходит к опущеному шлагбауму. Небритая рожа его искаж?нно отражается в стекле будки, становясь похожей на колючее свиное рыло. Он грохает по шлагбауму монтировкой и ор?т матом на будку, выкатывая водянистые глаза. В ответ ему звучит автоматная очередь. Водителя перед?ргивают попадающие в него пули, и он грузно падает спиной на асфальт, звякая монтировкой. Во мгле возникает кривоногая фигура Лешего, который, придерживая рукой оружие и дымя самокруткой, сперва пробует сапогом лицо водителя, а затем придирчиво осматривает грузовик. Короткий свист означает, что машина в порядке. Явившиеся из-под моста, словно из-под земли, партизаны загружаются в кузов, вышвыривая лотки с вражеским продовольствием прямо в реку. Леший поднимает шлагбаум, переступая через лежащий в будке труп фашистского регулировщика и поднимается в кабину. Пересекая мост, грузовик рев?т, и в р?ве его чувствуется нарастающая злость.

Соня просыпается, когда уже совсем светло. Над ней движутся густые дымчатые облака, голубе проруби в которых озарены по краям лучами осеннего солнца. Грохот идущего тарктора разрывает тишину засыпающих к зиме полей. Пять птиц неровным клином плывут на мелкой волне ветра к востоку, полагая что там, откуда вста?т солнце, ещ? много тепла и света. Л?жа щекой на сильной груди Ф?дора, Соня зевает и сонно глядит в тянущиеся мимо поля.

Партизаны нагоняют трактор около полудня, когда дорога пересекает облетевший лес. Грузовик ид?т на обгон и, остановившись метрах в пятидесяти впереди по дороге, разворачивается и медленно едет навстречу трактору. Сзади из кузова партизаны спрыгивают в бездорожную грязь и идут пехотным способом за машиной.

– Сдавайся, сволочь! – кричит Леший из покачивающейся на горбах кабины.

– Сдавайся, сволочь! – кричит Оспа и щ?лкает автоматом.

Ф?дор замедляет ход, не выключая мотор. Соня слезает с его колен, не делая резких движений, чтобы не началась стрельба. Е? тело слегка дрожит от страха перед тяж?лыми ударами пуль. Сдаваясь, она поднимает руки вверх.

– Брать живыми, – рявкает Медведь, тяжело разрушая сапогами наполненную водой колею.

Сближение транспортных средств медленно продолжается. Ф?дор окостенело глядит на забрызганное грязью лобовое стекло грузовика и на страшное лупоглазое лицо советской машины, оскалившее свою жаберную пасть. Наташа ид?т по левую сторону от грузовика, стискивая лакированными ногтями обрез. Тонкая прядь волос падает ей на лицо и она сдувает е? сквозь стиснутые губы. На талии у не? повязка, перетягивающая раненый бок. Она смотрит в светлые полупрозрачные глаза Сони, спокойные и неподвижные, как зв?зды. Она смотрит на нерасч?санные волосы Сони и на е? поднятые вверх руки, тонкими запястьями вылезающие из рукавов куртки. Она смотрит на раскрытые ладони девочки, показывающие, что у не? нет никакого оружия, и видит сияющий бледным ж?лтым светом метровый круг в воздухе над кончиками е? пальцев. Как зачарованная смотрит Наташа на ясное солнечное кольцо, чуть размытое полевым ветром, пока оно не срывается со своего места и, беззвучно скользнув в пространстве, со звоном расшибает стекло грузовика и охватывает кабину пламенем.

С диким воем Леший выпрыгивает из кабины на обочину, од?жда на н?м горит. Наташа ищет глазами Соню, чтобы пристрелить е? из обреза, но Сони больше нет, она видит только бешеное лицо Ф?дора, направляющего трактор прямо на не?, чтобы обогнуть слева брошенный водителем грузовик. Наташа бросается в деревья, на ходу стреляя по трактористу, сзади не? Медведь открывает огонь из автомата. Пули разбивают тело Ф?дора, вырывая из его одежды кровь вместе с мясом, но тв?рдые руки безногого вс? больше разгоняют сатанински ревущую машину. Медведь отсупает в сторону, продолжая всаживать в Ф?дора пулю за пулей, откуда-то с другой стороны дороги, перекрывая р?в мотора, начинает стрекотать пулем?т Крысы. Шины трактора лопаются, он начинает буксовать в грязи. Где-то с другой стороны врезается в дерево грузовик, окончательно разбивая свою горящую кабину. Сквозь трактор проходит огненная волна, пронизывая пламенем стоящего посреди колеи Медведя. От боли командир отряда свирепо рев?т и пятится под прикрытие деревьев. Далеко впереди трактора Наташа замечает бегущую по дороге Соню, утратившую от быстрого движения свою невидимость. Наташа прицеливается в не?, приложив обрез к плечу. Фигурка Сони расплывается в горячем воздухе, идущем от охваченного огн?м трактора, где находит себе достойное великого викинга погребение безногий Ф?дор, и вдруг просто исчезает в воздухе. Наташа кричит от злобного бешенства и тяжело начинает бежать ей вслед, но дорога впереди совершенно пуста, и она скоро останавливается, бессильно рыдая и, подняв обрез, не целясь стреляет в безжизненный лес.

6. Ч?рная Москва.

Он положил на меня десницу Свою и сказал мне: не бойся; Я есмь Первый и Последний, и живый; и был мертв, и се, жив во веки веков, аминь; и имею ключи ада и смерти.

Откр. 1.17 – 1.18

На ходу сорвав с себя куртку и бросив е? на дорогу, Соня бежит и бежит от места боя, не замечая, что ни партизан, ни горящих машин сзади уже нет. Она останавливается, только когда из воздуха появляются л?гкие снежинки, липнущие к лицу и холодными капельками остающиеся на коже. Заслонив запястьем глаза, она оглядывается назад и видит только поле под сплошным снежным небом. В поле стоит такая тишина, что слышно, как шуршат друг о друга снежинки. Соня ид?т по покрытой белым нал?том дороге, оставляя маленькие босые следы, пока впереди не появляется широкая т?мная полоса каменных деревьев.

Каменный лес заполнен кладбищенским снежным покоем. Соня не отражается ни в зеркальной коре ч?рных стволов, возносящихся в туманную бездну зимнего неба, ни в перламутрово мерцающем лабиринте антрацитовых ветвей, словно е? не существует в реальности. Здесь снег падает непрерывно и медленно, не тревожимый никаким ветром, и никакая птица не прерывает неподвижность деревьев, когда-то охваченных неразрушимой вечностью своего нового материала.

Соня вс? глубже уходит в лес, чувствуя на лице обжигающее дыхание царствующего в н?м мороза, но снег уже не жалит е? босых ступней, а только с нежным хрустом заворачивает их в свои мягкие ладони. Сквозь занавесь падающих снежинок Соня начинает различать среди сугробов замороженые фигуры м?ртвых пионеров, поднявших руки для салюта и прямо глядящих синими лицами в вечный покой зимы. Алые галстуки пылают на их шеях, снежинки тают на ш?лковой ткани, не в силах погасить космического огня детской памяти. Соня проходит мимо них, вглядываясь в спокойные юные лица с такими же ясными, как у не?, глазами. Она находит среди них Таню, стройно выпрямившуюся у зеркального ствола с поднятой рукой, и новая эта рука, не знающая крысиной крови и ядовитых ночных дождей кажется чище всего тщательно вымытого смертью таниного тела.

– Ты узна?шь меня, Таня? – ш?потом спрашивает Соня, останавливаясь напротив Тани. Таня молчит. Е? глаза смотрят сквозь Соню в вертикальное течение снега. Обернувшись, Соня видит, что напротив Тани стоит Алексей, и лицо его больше не мрачно, а полно чистого и светлого созерцания времени, которому суждено наступить через множество лет.

– Таня, это я, Соня, – Соня касается пальцами лица девочки. Кожа Тани холодна как речной л?д. Не слыша сониного голоса, она продолжает смотреть на своего друга Алексея. Ресницы е? покрывает иней, а волосы полны нападавших с неба снежинок. Соня клад?т ладони на танины щ?ки и дышит ей в лицо. Но даже е? жаркое дыхание не может растопить вечную мерзлоту заколдованного сна Тани.

Соня ид?т по каменному лесу, иногда подходя к инеевому мальчику или инеевой девочке и тщетно пытаясь заставить их вспомнить о жизни. Она гладит пионеров руками, целует их синие с золотыми губами лица, прижимает к ним сво? горящее сердце. Однако страшный вечный мороз, не имеющий температуры, сильнее сониной любви, и пионеры продолжают отдавать свой салют, и снег продолжает опадать, как лепестки цветущих на небе ледяных вишен, и зеркальные деревья, словно покрытые негативной пл?нкой, отражают его непрерывное движение вниз.

Лес редеет и Соня выходит на бесконечный мраморный космодром. Снег не лежит на н?м, но ступни Сони вс? равно пронизывают морозные иглы, когда она ступает босиком на полированный ч?рный камень. Посередине каменного пространства стоит огромная ч?рная пирамида, и двенадцать прекрасных комсомолок с заплет?нными косами, в ч?рных платьях до колен, держат в руках факелы, горящие синеватым пламенем коммунистической весны.

Соня медленно приближается к пирамиде, и снежинки тают на е? немигающих глазах. Она подходит к лестнице, восходящей по стене пирамиды к вершине. Комсомолки спускаются к ней, неслышно ступая стройными босыми ногами по широким мраморным ступеням.

– Здравствуй, смелая девочка, – шепчет ей одна из них, у которой каштановые волосы. – Наконец ты пришла, девочка со страшным талисманом в груди, чтобы солнце надежды встало над вечной зимой, – комсомолка наклоняются к Соне и целует е? в висок.

– Кто вы? – спрашивает Соня.

– Мы – архангелы революции, – в один голос отвечают ш?потом девушки. – Мы весталки Ч?рной Пирамиды, хранительницы вечного огня коммунизма, мы, комсомолки, умершие юными и безгрешными, собираем человеческую кровь, чтобы огонь коммунизма не погас в сердцах будущих поколений. Наши ноги, ступающие по ступеням священного камня, не знают неудобных туфель, уши, слышащие все звуки мира – золотых серьг, ногти, касающиеся жервенных пиал – химического лака, а рты, несущие вещее слово коммунизма – лживой помады. Наши косы не могут быть расплетены, потому что их заплетает завет вождя, наши платья не могут быть сняты, потому что их скрепляет завет вождя, наши мысли всегда чисты, потому что в них вечно длится мысль вождя...