Текст книги "Школа 1-4"

Автор книги: Илья Масодов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 31 страниц)

Марию давно не вызывали, и она чувствует, как зеленоватые глаза Антонины Романовны сверлят е? склон?нное над тетрадкой лицо. В классе стоит напряж?нная фоновая тишина, состоящая из дыхания учеников, шороха тетрадей и щ?лканья карандашей о парты. Мария смотрит в тетрадь Нади, но та ещ? только вычерчивает свой треугольник, и Марии приходится чуть подвинуться в сторону, чтобы тихонько подглядывать мимо плеча в тетрадь сидящей впереди отличницы Лены Астаховой. Черт?ж Астаховой уже оброс непонятными буквами, каждой вершине треугольника и каждой точке, выхваченной из неосязаемого пространства ч?ткими линиями карандаша, отличница дала правильные названия, даже в своей краткости не противоречащие друг другу и поражающие своей уместностью и полнотой. И тут Антонина Романовна со стуком откидывает обложку классного журнала на ж?лтый лакированный стол.

Пот прошибает Марию. Она лихорадочно срисовывает у Астаховой буквы, пока та не закрывает ей видимость локтем, уже начиная писать под чертежом решение. Она пишет и пишет, останавливая руку, чтобы подумать, а Марии ничего не видно. Антонина Романовна делает в журнале записи, но Мария знает, сейчас е? вызовут решать задачу у доски. От духоты ей нехорошо, карандаш вс? время выскальзывает из влажных пальцев, мелкая дрожь пробирает Марию, страх перед неизбежностью позора у ч?рной доски, крошечная надежда, что, может быть, вс?-таки вызовут не е?.

– Синицына! – резко выкрикивает учительница, откидываясь на скрипнувшем стуле, и душа Марии падает через ноги куда-то в пол, проваливается вс? ниже и ниже в холодные глубины ужаса.

Мария вста?т, придержав сиденье парты и, стискивая в руках бесполезную тетрадку, ид?т к доске. Походка е? не особенно тверда, но бледное лицо прямо смотрит на приближающуюся ч?рную гладь доски с разводами плохо смытого мела, и сердце отчаянно колотится в груди. Мария бер?т мел с маленькой полочки в стене под доской. Рука е? дрожит.

– Цветным, пожалуйста! – выкрикивает Антонина Романовна, нет, она не сердится, просто у не? голос такой. Мария бер?т кусок зел?ного мела и безнад?жно смотрит в молодое но уже взрослое лицо учительницы, небольшое и некрасивое, немного лоснящееся от крема, с двумя розовыми прыщиками у рта и бледно накрашенными губами. Потом она поспешно поворачивается к доске и ставит на ней мелом три жирные точки, которые затем начинает соединять линиями в треугольник, так нажимая на мел, что с него сыплются мажущиеся чешуйки пыли. В слабой руке Марии отсутствует нужная тв?рдость, и одна из сторон треугольника выходит кривой, так что приходится стереть половину е? мокрой тряпкой и рисовать снова. Единственная надежда Марии заключается в том, что неведомое существо Антонины Романовны может разделить решение задачи на несколько этапов, из которых на долю Марии выпадет только первый, подготовительный. Но, взглянув на учительницу по окончании своего труда, она понимает, что надежд нет.

– Дальше, дальше, – нетерпеливо говорит Антонина Романовна, постукивая линейкой, заменяющей ей указку, по глади стола.

Первое желанием Марии – попроситься в туалет, но оно настолько глупое и бесполезное, что она отказывается от него и решает отдаться своей судьбе. Нарисовав мелом по памяти списанные у Лены буквы, Мария начинает бессмысленно смотреть на черт?ж, чуть морща брови. Размеряемая стуком линейки тишина становится невыносимой. Мария незаметно вытирает вспотевшие пальцы свободной от мела руки о платье, готовясь к самому худшему.

– Проведи красным медиану, – приказывает Антонина Романовна.

Мария послушно находит на полочке красный мелок и рисует медиану. Она представляется ей длинной многоножкой, изготовленной волшебством из потускневшей, как пользованный пятак, красноватой меди, сквозь поверхностный слой которой вс? же прорывается неудержимый блеск.

– Что теперь надо сделать? – устало спрашивает учительница. – Что прежде всего?

Но Мария не знает, ни что надо сделать прежде всего, ни что потом. Она смотрит на красную линию, разрезающую кровавой точностью ч?рную материю доски и тупая безнад?жность парализует е?, располагая всего несколько мыслей Марии на быстро вращающемся цветном деревянном диске.

– Площадь, – слышит она сдавленный ш?пот Нади.

– Найти площадь, – машинально говорит Мария.

– Площадь чего? – осторожно спрашивает Антонина Романовна, вставая и подходя к окну.

– Треугольника, – отвечает Мария. Чего же, в самом деле, ещ??

– Правильно, – соглашается учительница, глядя в окно на чирикающую листву. – Пиши.

Мария беспомощно оглядывается на Надю.

– Эс равно а-бэ умножить на аш разделить на два, – шепчет Надя, прикрывая рот рукой. Получается очень тихо, но острый слух Марии безошибочно выбирает формулу из шуршания, постукивания и смешливого переш?птывания. Мария пишет, несколько мгновений напрягая все силы, чтобы вспомнить, как рисуется буква "аш". Ей это уда?тся, но не успевает она обрадоваться успеху, как Антонина Романовна отрывается от окна и делает шаг к доске.

– Почему "аш"? Где у тебя "аш"? – строго спрашивает она, и Мария, краснея, дрожит, как осенний листик. – Что такое "аш"? – она стоит у самой Марии и Надя не решается подсказать.

– Дура, – отч?тливо шепчет Лена Астахова. – Вот тупая.

Губы Марии поджимаются и под?ргиваются, сдерживая плач. Все е? усилия направлены теперь на то, чтобы не дать слезам потечь из глаз, потому что это будет невообразимый позор.

– Что такое "аш"? – ещ? раз повторяет Антонина Романовна, глядя в лицо Марии.

– Медиана, – робко отвечает Мария, используя свой последний шанс.

– Садись, два. – Антонина Романовна наклоняется к журналу и записывает туда двойку.

Мария ид?т к своему месту, изо всех сил борясь с давящим на лицо р?вом. Она плохо видит проход между партами, потому что сл?зы уже застилают ей глаза. Она бер?т с края парты дневник и нес?т его Антонине Романовне, открывая на ходу, но никак не может найти нужную страницу. Учительница умело перелистывает дневник и красиво расписывается под изящной двойкой.

– Ты почему Синицына, ничего не учишь? Неси сво? домашнее задание.

– Я забыла домашнюю тетрадь, – с трудом выдавливая слова, чтобы не выпустить сл?зы, говорит Мария. Антонина Романовна ставит вторую двойку в клетку предыдущего дня, точно такую же как первая. Мария вытирает рукой выступившие сл?зы. Она не забыла тетрадь, но соврала, потому что не сделала в домашнем задании две задачи из пяти. Теперь получилось ещ? хуже.

– Как можно быть такой бестолковой, Синицына? – вздыхает Антонина Романовна. – Я же сто раз объясняла формулу площади, а высоту мы проходили уже в прошлом году. Может быть, тебе надо в спецшколу для тупых детей ходить? Там сейчас до сих пор проходят таблицу умножения.

В классе слышится смех.

– А вы е? спросите, может она и таблицу умножения не знает, – тихо, но так, что все слышали, говорит троечница Вика Лиховцева.

– Сколько будет семь-на-восемь? – громко спрашивает Володя Попов.

– Интересно стало, Попов? – огрызается за Марию Надя.

– Да на самом деле, интересно было бы узнать, Синицына, – говорит Антонина Романовна. – Помним ли мы таблицу умножения. Напиши нам е? на левой створке доски, каждый ряд новым цветом.

Мария снова вытирает сл?зы и плет?тся исполнять позорное приказание.

– Я сказала, на левой стороне, Синицына, ты, выходит, и лево от право отличить не можешь, – всплескивает руками Антонина Романовна. – Тебе определ?нно в спецшколу надо. Я поговорю с твоими родителями.

Таблица умножения получается у Марии криво, к тому же цифры почему-то становятся книзу крупнее, так что ей приходится трижды стирать несколько рядов и начинать заново. Решать дальше задачу вызвали Гену Пестова, который получает в итоге пять, потому что решает сразу две задачи, но весь класс не обращает на них внимания, пялясь на мариину таблицу. Завершив свой мучительный труд, измазанная разноцветным мелом на платье, волосах и лице, которое она вс? время вытирала руками, Мария дожидается наконец позволения сесть на место. Когда она ид?т между партами, Лена Астахова вдруг показывает пальцем на доску и выкрикивает:

– У не? ошибка!

В грянувшем смехе сердце Марии останавливается и сильно колет, словно в него воткнули цыганскую иглу. Она холодея оборачивается назад, проводя глазами по рядам написанных на доске цифр, которые отсюда кажутся такими неуклюжими, смешными и чужими, словно написала их не Мария, а кто-то совсем другой.

– Вон, семь-на-девять – шестьдесят пять! – весело констатирует Лена.

– Это не пять, а три, – жалобно протестует Мария, вжимая пыльные от мела пальцы в ладони. – Просто тройка плохо вышла.

– Садись, Синицына, – сухо отрезает Антонина Романовна. – Ты не знаешь самых простых вещей. Ты не делаешь домашних заданий. Если ты не будешь учиться, ты вырастешь полной тупицей. Если ты в седьмом классе не знаешь, что такое высота и сколько будет семь-на-девять, то уж извините, тебя вообще надо оставлять на второй год.

Мария не может больше сдерживаться. Сл?зы потоками текут по е? щекам. Сделав оставшиеся несколько шагов до своей парты, она садится, закрыв руками лицо и плачет навзрыд.

– Выйди, пожалуйста, Синицына, и реви в коридоре, – говорит через несколько минут Антонина Романовна. – Ты мешаешь вести урок.

Мария вста?т и уходит из класса, пошатываясь от рыданий и неумело закрывает грохнувшую замком дверь. Она прислоняется в коридоре спиной к стенке, е? тряс?т и корчит от судорожного плача. Дверь класса снова отворяется.

– Вернись, Синицына, и закрой дверь тихо, – звучит возле не? недовольный голос Антонины Романовны.

– Не хочууу, – ноет Мария, у которой горе подавило покорность безжалостной воле взрослых. – Вы хорошо учились, вы и закрывайте.

– Ты мне, Синицына, хамить не будешь, – уверенно предсказывает Антонина Романовна и, притворив дверь класса, хл?стко бь?т Марию рукой по голове. Мария сжимается от удара.

– Я вс? расскажу твоему отцу, – продолжает Антонина Романовна. – Мне осточертело биться над тобой, над твоим хамством и ленью.

– Не надо ему рассказывать, – тихо шепчет Мария срывающимся голосом. – Я буду хорошо учиться, я все домашние задания буду делать, только не надо ему рассказывать.

– Нет, я расскажу, – спокойно повторяет Антонина Романовна. – Раз ты его боишься, я обязательно ему расскажу.

Мария убирает лезущие в рот волосы с покрасневшего заплаканного лица и вытирает глаза тыльной стороной запястья. Потом она опускается перед учительницей на колени.

– Пожалуйста, – тихо просит она, – не надо рассказывать, он меня будет бить.

– Встань, Синицына, – тв?рдо говорит Антонина Романовна. – Я знаю, что ты вырываешь страницы из дневника. У тебя было достаточно времени, чтобы взяться за ум. Я сегодня же позвоню твоему отцу.

– Пожалуйста, Антонина Романовна, – жалобно шепчет Мария. – В последний раз.

– Никаких последних раз. Вс?. Мо? терпение лопнуло. Отца своего будешь просить. А меня просить не надо.

– Пожалуйста, Антонина Романовна, я обещаю вам, честное слово, в последний раз, честное-пречестное... – Мария хватается руками за платье Антонины Романовны, глядя на е? узкие ч?рные туфли с бляшками. Бляшки расплываются в глазах Марии за туманом новых сл?з и она поднимает голову, пытаясь различить в этом тумане лицо учительницы.

– Отпусти платье, – резко отвечает Антонина Романовна, борясь с сильным садистским желанием ударить девочку коленом в рот. – Отпусти, гадость. – В е? голосе чувствуется такая тв?рдость палача, что Мария в ужасе разжимает пальцы и только смотрит на Антонину Романовну глазами, полными сл?з. Антонина Романовна поворачивается и заходит в класс, мягко прикрывая за собой дверь. Она садится за стол, оглядывая класс и думает, слышал ли кто-нибудь разговор за дверью. Антонина Романовна сильно возбуждена, и от того, что сидящие за партами дети не могут ещ? понять е? возбуждения, оно становится только сильнее. В своей памяти Антонина Романовна несколько раз повторяет удар, который она нанесла Марии, и она представляет себе, как будет бить девочку отец, жестоко и сильно, наверное до крови. Он, видно, часто бь?т е?, раз она так боится. У Антонины Романовны был пятилетний сын, но она никогда его не била, сама мысль ударить его казалась кощунственной, совсем другое дело эта чужая тупая девочка. Именно то, что девочка чужая, избавляло Антонину Романовну от перебивающей садистское наслаждение жалости, а то, что она тупая, придавало побоям искусственное извращ?нное оправдание, тупых надо бить. Антонина Романовна даже жалела, объясняя у доски новую теорему, что так мало била Марию, надо было ударить ещ?, по рукам, по голове, вс? равно бы ничего ей за это не было, девочку давно бьют, она уже привыкла. Сейчас она наверняка стоит за дверью, вытирает сл?зы и жд?т, пока прозвенит звонок, чтобы забрать свои тетрадки. Можно выйти, как бы по делам, и дать ей разок, лучше всего по морде.

Закончив объяснение, Антонина Романовна зада?т классу ещ? одну задачу и осторожно выходит в коридор, как охотник, выслеживающий дичь. Но в коридоре нет никакой Марии, и Антонина Романовна ид?т в туалет, думая найти е? там, умывающую опухшее после плача лицо. Однако в туалете Марии тоже нет, только мухи бьются о грязное стекло над засохшими телами своих уже упавших в безвременье другой жизни сородичей. Антонина Романовна злобно сжимает руки и тихо ругается таким словом, какого от не? никто никогда не слышал. Она с ненавистью думает о том, как нескоро ей вновь может представиться возможность избить чью-нибудь тупую дочь.

Путь исканий Антонины Романовны изобличает в ней плохого знатока детской психологии, потому что Мария ни за что бы не пошла в туалет на том же этаже, где проходит урок, ведь любая ученица класса, свидетельница е? позора, могла бы ни с того ни с сего застать е? там, а Марии теперь очень не хотелось ни с кем встречаться, ей нужно было дождаться конца урока, чтобы забрать свой портфель и уйти. Она и не думала даже идти на последний урок русского языка, который был бы наполнен для не? нестерпимым стыдом, какой Мария испытывала, например, когда Гена Пестов подстер?г е? в узком коридоре раздевалки и стал лапать, прижав к стене своим сильным тяж?лым телом, а Мария не могла даже кричать, да если бы и могла, то не стала бы от этого самого сжигавшего е? душу стыда. Гена тогда долго не мог налапаться и даже целовал Марию в щ?ку своими липкими от какой-то еды, наверное от пирожка с повидлом, губами, а Мария молча рвалась на волю, упираясь в него руками, и позорная дрожь окатывала е?, как брызги ледяной воды, каждое мгновение ей казалось, что больше она не выдержит, но невыносимая реальность длилась и длилась, как кошмар, от которого нет пробуждения. Наконец кто-то стал спускаться по лестнице в раздевалку, и Гена оставил Марию, нырнув в душный увешанный одеждой полумрак, а она долго ещ? не могла опомниться, до самого дома чувствовала следы пальцев Гены на теле и мучительную дрожь, словно воздух ада проникал в не? уже сейчас, на земле.

Умывшись в туалете этажом ниже, Мария прошла пустым, резко пахнущим мастикой, коридором до ближайшего окна во двор и теперь смотрит в него, облокотившись на подоконник, через двойное стекло. Она смотрит не наружу, а на само окно, занозы облупившейся белой краски, под которыми видна ч?рная, словно сделанная из измельч?нной в пыль грязи, древесина рам, на мумии павших мух, невесть как пробравшихся внутрь, в вертикальный мир, ограниченный двумя ст?клами, и так до самой смерти не понявших, что выхода нет. Мария ни о ч?м не думает, но сл?зы иногда сами текут из е? глаз по уже неискаж?нному, безразличному лицу, потому что бессмысленное существо Марии, которое она даже не может себе определить, уже чувствует надвигающуюся из будущего жестокую судьбу, состоящую сплошь из боли и позора. Оно не может выразить себя словами, потому что не умеет не говорить, и только непрекращающееся пришествие сл?з, рождающихся в глазах Марии, есть воплощение его ужаса перед неминуемым.

Звенит звонок. Когда его эхо растворяется в т?плых солнечных коридорах школы, некоторое время ещ? царствует тишина. Потом за стенами классных комнат нарастает гомон, за спиной Марии в конце коридора открывается дверь, и несколько учеников младших классов со смехом вырываются на долгожданную свободу, на ходу поправляя ранцы и раздавая друг другу пинки. Открывается ещ? одна дверь, за ней другая, и скоро весь коридор уже наполнен смехом, криками и топотом бегущих ног. Мария выжидает несколько минут у окна, и поднимается наверх, где к Антонине Романовне уже заходят ученики следующего класса. Машинально ответив на приветствие одной знакомой девочки, но не решившись поднять на не? покрасневшие глаза, Мария быстро собирает свои вещи в портфель. Лавируя среди ещ? несущегося коридором потока младшеклассников, иногда больно задевающих Марию каменным детским локтем или плечом, она спускается на первый этаж и выходит во двор. На улице совсем тепло, еле заметные древесные животные ветра пробираются листвой стоящих перед школой каштанов, на белом заборе, в переменчивом световом мире виноградных лоз чирикают воробьи. Мария заворачивает за угол школы и, идя под самой стеной, достигает пролома в заборе. Она оглядывается, чтобы убедиться, что никто не наблюдает за е? бегством, выставляет из отверстия наружу портфель, затем перебирается сама и быстро ид?т по тротуару к перекр?стку.

Когда Мария погружается в прохладную тень родного двора, холод ужаса пронизывает е?. Она думает о том, что сделает с ней отец, если узнает о двойках. Злополучная страница дневника уже лежит, скомканная в урне на троллейбусной остановке, Мария вырвала е?, зайдя в парадное близлежащего дома, поставив портфель на пол и прижав раскрытый дневник к животу. Но если Антонина Романовна действительно позвонит папе, как она говорила... Мария не хочет думать о том, что будет тогда, но вс? равно думает, представляя себе вс? так, как бывало раньше. Папа будет долго и спокойно говорить с ней, а потом велит встать на колени, зажать руки между ногами, и начн?т бить по голове и, хватая за волосы, по лицу. Это всегда кончается тем, что Мария начинает вопить и закрываться руками, и тогда отец затыкает ей лицо подушкой, чтобы соседи не слышали крика, и бь?т сложенным вдвое ремн?м, оставляя на руках кровавые полосы, больно, очень больно, так что в конце она уже просто свернувшись, лежит на полу, сама прижимая подушку к лицу, вцепившись в не? зубами, и молит про себя, чтобы кончилось истязание, чтобы очередной удар был последним. Маме папа называет вс?, что происходит с Марией, непонятным словом "экзекуция", и мама никогда не жалеет Марию, и пока та не прид?т вечером к отцу в гостиную и не скажет, что будет изо всех сил стараться и учиться хорошо, вообще не разговаривает с ней и на любое слово Марии отвечает, что не хочет разговаривать с проклятой дурой.

Сама мама бь?т Марию редко, в основном тогда, когда Мария провинилась, а отца нет дома или он устал, только один раз родители били Марию вместе, когда она случайно разбила вазу, которую папа подарил маме на день рождения. Это было два года назад, но Мария помнила до сих пор, как мама сильно д?ргала е? за волосы, зажав рот подушкой, заглядывала в глаза и говорила: "Будешь ещ?, дрянь? Будешь ещ?, дрянь?", а папа стегал ремн?м по чему не попало, и лицо его было покрасневшим и таким страшным, что долго потом снилось Марии. Родители в тот день были страшнее животных, словно взбесились, а когда Мария уже лежала в постели, д?ргаясь от плача, потому что вс? у не? болело и она думала, что умр?т, они как-то странно выли у себя в комнате, и мать кричала, словно отец хлестал е? саму ремн?м, только звука ударов слышно не было, а может Мария просто оглохла от долгого плача и крика.

Сегодня суббота, но Мария надеется, что отцу пришла очередь дежурить в больнице и он прид?т домой только завтра. В полут?мном парадном, куда, просачиваясь сквозь угол пыльного окна, проникает лишь ничтожно малая часть властвующего снаружи солнечного света, она нажимает тугую и шершавую от спичечных ожогов кнопку лифта, цвета засохшей крови. Лампочка внутри кнопки не зажигается, но лифт вздрагивает где-то под крышей дома, в сво?м логове, вздрагивает и замирает, чтобы с лязгом двинуться вниз, как топор огромной гильотины небес.

Стоя в его тускло освещ?нной кабине, Мария смотрит на пыльную линию ч?рной резины, разделяющую сомкнутые двери, глупо, как кролик, видящий приближение мужика с тесаком. Сердце бешено колотится у не? в груди, словно пытаясь вырваться из обреч?нного на нестерпимые мучения тела. В лифте противно пахнет табаком и удушливыми деш?выми духами. Возле панели с кнопками этажей на пластмассе нацарапано изображение мужских гениталий с соответствующей подписью.

Мария отворяет дверь квартиры своим ключом и сразу обнаруживает туфли отца на коврике в прихожей под вешалкой. Нетв?рдыми шагами она проходит коридором, останавливается возле двери гостиной и говорит сидящему в кресле с газетой отцу:

– Привет, папа.

– Принеси мне дневник, – не поднимая глаз от газеты, говорит отец, и Мария понимает, что Антонина Романовна уже позвонила ему прямо из школы. В голове Марии вста?т холодный фонтан и она чуть не падает в обморок.

– Сейчас, я только переоденусь, – тихо мямлит она и ид?т в свою комнату, уже плохо понимая, что она должна делать и где она находится. В комнате она ставит портфель на пол у письменного стола и садится на стул. На лице Марии выступает пот. В первое мгновение она подда?тся надежде, что, может быть, отец ничего ещ? и не знает, а просто решил проверить е? дневник. Он может не заметить вырванной страницы и вс? обойд?тся. Но Мария сразу убивает эту надежду, уж слишком холодно звучал голос отца, он даже не ответил на привет, сразу потребовал дневник, конечно, он уже вс? знает. Море безысходности заливает Марию, она затравленно оглядывается по сторонам, словно пытаясь отыскать в окружающих предметах хоть какой-нибудь выход, но понимает, что е? комната – это просто ловушка, в которую она попалась, и теперь ей конец. Сл?зы снова проступают на глазах, она всхлипывает и прижимает дрожащую руку согнутыми пальцами ко рту.

– Мария! – зов?т е? отец. Он хочет взять е? за волосы и бить. Она вдруг вспоминает, что около него на стуле лежал вынутый из брюк ремень. Сперва она не обратила на ремень внимания, но он автоматически запечатлелся в памяти, и теперь всплыл, как символ неотвратимого наказания, которое начн?тся уже скоро, через несколько минут. – Мария! – кричит из комнаты отец, и в голосе его уже проступают нотки ярости. Мария понимает, что чем злее он будет, тем дольше будет е? истязать, и вста?т со стула, чтобы идти на казнь. Она вся дрожит, целиком, когда пробирается коридором, касаясь стен, к двери гостиной, держа в руке дневник.

– Я иду, папа! – выкрикивает она, стараясь подавить сл?зы. Однако на самом пороге камеры пыток страх побеждает е?. – Сейчас, я только зайду в туалет, – говорит она. Да, ремень лежит на стуле. Отец смотрит на не? со своим безжалостным спокойствием, откладывая газету в сторону. – Я только в туалет, – повторяет Мария, прижимая дневник к груди.

– Хорошо, – отвечает отец. – Давай быстрее.

Мария направляется к двери туалета, соседствующей с входной, и, не отдавая себе отч?та, что творит, сбрасывает тапки, всовывает ноги в туфли, тихонько открывает дверь квартиры и выбирается на лестничную клетку. Не затворив за собой дверь, чтобы не щ?лкнуть замком, она бросается по лестнице вниз, боясь связываться с лифтом, она бежит и бежит, перепрыгивая через ступеньки, одной рукой хватаясь за перила, а другой держа дневник, спускается до первого этажа и выбегает на улицу, нес?тся вдоль дома, у самой стены, так чтобы е? нельзя было увидеть с балкона, заворачивает за угол, пересекает по вытоптанной тропинке газон и только тогда переходит на быстрый шаг, задыхаясь и оглядываясь, потом перебегает проезжую часть и прячется за газетным киоском на остановке троллейбуса. Уже там, в прохладной тени каштана, прислонившись спиной к железной крашеной синим стенке киоска и упираясь ногами в забросанный окурками и об?ртками мороженого участок ничейной земли, Мария осозна?т последствия своего бегства и ужасается им. Она представляет себе, что отец уже ищет е?, находит открытую дверь, ид?т по е? следам. Она осторожно выглядывает из-за киоска на другую сторону дороги, но отца там нет. Возле каштана стоит полная женщина с сумкой, откуда торчат стебли зел?ного лука. Мария знает, что все взрослые находятся в сговоре между собой, и что если сейчас появится отец и начн?т звать Марию, эта самая женщина выдаст е?, потому что в лице женщины тоже нет никакой жалости, она тоже принадлежит сообществу взрослых и тоже бь?т своих детей.

Троллейбус вс? не едет. С его красным телом, увенчанным тонкими рогами штанг связана теперь единственная надежда Марии. Ей нужно как можно быстрее уехать отсюда, вс? равно куда. Мария стряхивает с платья лоскуток паутинной пыли, прицепившийся к нему, вероятно, во время спуска по лестнице, вытирает глаза и снова выглядывает из-за киоска. Отца по-прежнему не видно на той стороне. Мария смотрит, как девушка с лицом неправильной формы, наполовину освещ?нная солнцем, прода?т двум школьникам мороженное из белого ящика, на котором нарисован смеющийся пингвин. Марии тоже очень хочется есть. Вдруг на тротуар из двора выходит отец. Он внимательно оглядывается по сторонам, ища глазами Марию, которая снова прячется за киоск, до боли стискивая пальцами пластиковую обложку дневника. Она слышит, как из-за поворота выезжает троллейбус, тягуче визжа и поминутно притормаживая, чтобы выбрать себе нужную дорогу на глади шоссе. Женщина с сумкой уже движется в сторону бровки, но Мария жд?т до последнего, и только когда слышит стук открывшихся к спасению дверей, покидает сво? убежище и заходит в жаркую духоту электрической машины, где сидят покрытые горячим потом пассажиры и бьются о стекло перевозимые против их воли на неизмеримые пространства голода мухи. Мария, едва зайдя в троллейбус, сразу же приседает, делая вид, что ей что-то попало в туфель, на самом же деле, конечно, для того, чтобы отец не заметил е? в полупустом троллейбусе через окно. Грязный резиновый пол под Марией трогается, троллейбус набирает скорость, минует перекр?сток, и только тогда Мария влезает на ж?сткое сидение с разодранной спинкой, упирая колени в тв?рдую плоскость предыдущей, и начинает думать о возвращении домой.

Ведь у не? нет никакого другого пути кроме пути назад, ей негде больше жить. Когда она верн?тся, родители, наверное, будут бить е?, как тогда, за вазу. Мария решает заболеть на улице от голода в надежде, что тогда е?, может быть, наконец пожалеют, поймут, наконец, до чего они е? довели, потому что Мария до сих пор, несмотря на все истязания, вс? ещ? верит, родители ведь любят своих детей. Когда она болела зимой гриппом, мама ведь не ходила на работу и сидела у е? постели, поила Марию чаем с малиной, мерила ей температуру и вздыхала, а ещ? по утрам пробовала лоб Марии губами, хотя могла сама заразиться и заболеть. А папа ведь подарил ей на день рождения велосипед, хотя Мария плохо училась и у не? в третьей четверти были почти все тройки.

Размышляя о сво?м мученичестве, Мария вс? же решает сперва зайти в гости к Наде Масловой, чтобы поесть, потому что от голода у не? уже начинает болеть живот, а денег совсем нету. Надя жив?т через четыре остановки, но когда троллейбус подъезжает к е? шестнадцатиэтажному дому, Мария вдруг понимает, что у Нади е? сразу найдут, наверное, отец уже позвонил родителям Нади, ведь он знает, что у Марии нет больше близких подруг. Поэтому Мария решает поехать к Рите Голубковой, которая жив?т ещ? через три остановки и учится в другой школе, а знает е? Мария с кружка художественной аппликации при дворце пионеров, куда ходила в прошлом году. Мария не была у Голубковой со времени е? дня рождения, то есть с сентября, но подумала, что если она вдруг прид?т к Рите, е? уж по крайней мере накормят обедом.

Мария выходит из троллейбуса на площади, где ещ? цветут по клумбам словно забытые после Первого Мая алые петушки. Ветер пролетает над ними, поднимая в воздух шмелей, и, бредя по узкой плиточной дорожке посреди красной от цветов земли, Мария на несколько мгновений забывает свой страх, погружаясь в беззаботный сон наступающего лета, полного невообразимой свободы огромных каникул.

План Марии провалился: Риты нет дома, она пошла на музыку и верн?тся только поздно вечером. Мария садится на скамейку посередине площади, под маленькой тенью юного тополя и сл?зы снова наворачиваются ей на глаза. Ну почему, почему она никому не нужна? Она сидит и вытирает сл?зы, рассматривая собственный дневник, в котором есть и хорошие оценки, например в самом начале есть пят?рка по рисованию, потом четв?рка по русской литературе, за то что Мария выучила наизусть стихотворение, потом четв?рка по географии, потом – по рисованию... Хотя троек и двоек у Марии больше всего.

Мария жд?т на площади вечера, и ей вс? больше хочется есть. Она с завистью смотрит на проходящих иногда мимо сытых смеющихся девочек. Потом она вспоминает, что читала в какой-то книжке, будто от голода люди падают в обморок, так что ей оста?тся только сидеть и ждать, она представляет себе, как отца вызывают в больницу и он видит там е?, лежащую без сознания на койке, с бледным лицом, и, может быть, вообще уже м?ртвую. Вот тогда он пойм?т, что наделал!

Однако сколько не жд?т Мария, обморок не наступает, а чувство голода становится мучительным. Она вста?т и отправляется к автоматам с газированной водой, в надежде найти возле них потерянную кем-нибудь монетку. Мария часто раньше встречала такие грязные монетки во влажной от сочащейся из автомата воды земле, но никогда их не подбирала, а теперь она подумала, что если насобирать несколько, можно купить на них пирожок с мясом. Но около автоматов нет как назло ни одной монетки. Мария тщетно обходит их по кругу, искоса всматриваясь в грязь и пугая переваливающегося под ногами серого голубя, занятого поиском невидимых крошек.

– Ты что-то потеряла? – спрашивает е? чуть картавый голос незнакомой девочки с т?мно-рыжими волосами, в зеленоватой блузке без рукавов, ист?ртых джинсах и белых испачканных дорожной пылью туфельках, похожих на чешки. В руке она держит шоколадное мороженое на палочке, ещ? наполовину зав?рнутое в синеватую бумажку с проступившей на узоре изморосью морозильника. – Ты что, кольцо уронила?

Мария глупо смотрит на девочку, такого же возраста и почти такого же роста, как она сама. У девочки голубоватые прохладные глаза и чуть загорелая кожа, которую может быть, следовало бы почаще мыть.