Текст книги "Школа 1-4"

Автор книги: Илья Масодов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 31 страниц)

– Мне на тот берег надо, – говорит Соня.

Григорий охает и снова крестится, потому что знает, что на том берегу девочку будут ещ? больше мучать, а потом и совсем убьют. Там, на лесном холме, недоступном тяж?лым ноябрьским туманам, стоит заброшенная церковь, откуда дьявольское зверство царствует над безжизненными полями. Если б не река, текущая из святой подземной купели, нечисть давно бы уже пришла и сожрала Григория, не брезгуя ж?сткостью присохшего к костям старческого мяса. Две деревни, находящиеся на том берегу выше по течению, полностью опоганились. Григорий не раз видел, как возле церкви горят костры и слышал заунывное сатанинское пение, а однажды приметил на песчаной косе женщину в ч?рном, мывшую в ледяной реке своего странно молчащего младенца.

– Повез?те меня на тот берег? – Соня поднимает на Григория свои чистые глаза, полные неземной скорби.

Лодочник вста?т и ид?т к двери, отирая прозрачные от многодневного недоедания сл?зы. Наивная жертвенность божьей дочки отнимает у него силы. Он понимает, что даже жалость неуместна при исполнении предреш?нного Богом дела. Тяжело стаскивая в воду старую лодку, Григорий молится, призна?тся кошкоглазому небесному мужику, что его совершенно проняло, и решает пойти в поисках спасения по дальним монастырям, не дожидаясь для этого смерти.

Раз за разом поднимая окаменевшие в?сла, Григорий вез?т Соню на истязание. Она сидит тихо, вс? так же сложив руки на коленках, и глядит в воду. Раз она даже по-детски улыбается, отчего Григорий хочет повернуть назад, но, стиснув зубы, не покоряется слабости и продолжает сво? тяж?лое иудино дело, вслушиваясь в дыхание предназначенной на страшную муку девочки.

Когда нос лодки ударяется в песок, Григорий застывает в неподвижности, глядя в холодное безжалостное пространство. Соня выбирается из лодки на обезображенную гибелью траву.

– Помоги тебе Бог, девочка, – крестясь и теряя существенные сл?зы говорит Григорий.

– Спасибо, – отвечает Соня и гладит старика рукой по плечу. Боясь, как бы силы вовсе не покинули его, Григорий отчаливает в дождь. Стискивая от горя челюсти, он догребает до середины реки, где отпускает в?сла и оглядывается назад. Сони уже нет на берегу, и место, где ступили е? ноги, выглядит пустым и страшным. Тогда Григорий начинает выть, закрыв руками лицо и не замечая, что в его старой лодке уже полно натекшей сквозь пробоину под банкой воды, которая постоянно продолжает прибывать.

Соня ид?т по тропинке среди огромных ч?рных деревьев. На небе не видно зв?зд. Вокруг Сони медленно теч?т страшная тишина, бесшумным водопадом срываясь через край закрытого лесом горизонта. Соню мучает голод, и когда она видит за ветвями маленький оконный свет, то сразу сворачивает с тропинки в надежде найти возле человеческого жилья что-нибудь съедобное. Выбравшись из зарослей буро-красного шиповника, она видит каменную церковь на просеке, окруж?нную крестами православных могил, в голубином окошке которой и теплится замеченный ею свет. От церкви пахнет сырым камнем и палой листвой. Уперевшись ногами в ступени, Соня двумя руками отодвигает тяж?лую дверь и опасливо проникает в мокрую тьму. Там, в просторной гробовой темноте, начерчен александритовым светом огненный круг, по которому теч?т сатанинская кровь двух забытых Богом деревушек: Малой и Большой Гороховок.

Началось это несколько лет назад, когда в избе старой Пелагеи из Малой Гороховки в жестоких родах преставилась е? похотливая племянница Милка, которая даже на деревенском безмужичье нагуляла по полям себе живот. Милка перед смертью давилась и блевала, остервенело ревя от боли, но из не? текла только кровь, а дитя так и не вышло. Когда потаскуха навсегда затихла, Пелагея со сноровкой распорола е? вздутое брюхо, как не раз распарывала по осени свиней, и вытащила уродку, такую страшную и крупную, что старуха сразу перестала удивляться милкиной смерти. Уродка был жива и волосата, но от уродства своего не могла даже орать, а только хрипела, выделял кровищу и корчилась в руках повитухи. Пелагея, однако, пожалела е?, окрестила Машей и отдала на прокорм деревенской дуре Матр?не, которая пряталась у Пелагеи от психиатрических врачей и по дурости всегда была при молоке, которое обычно сдаивала каждое утро пелагеиному старику Трофиму на лечебное пить?. Под умильные взгляды Пелагеи, безоглядно любившей вс? живое, Маша с хрипом кусала взвизгивавшую Матр?ну за грудь и медленно, но непрерывно подростала.

Вскоре по Большой Гороховке, что и самом деле была больше Малой почти вдвое, пош?л слух про страшного урода, ползающего по потолку в доме Пелагеи и поднимающего м?ртвых из гробов. На завалинках говорили о том, что капуста родится теперь от дьявольщины плохо, что в деревенской церкви почернела щеками целящая икона Божьей Матери и что за последние два года в Большой Гороховке умерло три старухи и два деда, а в Малой – никого. Обе деревни были населены сплошь стариками, вся молод?жь разъехалась по городам, и гороховцы занимали передовой окоп в линии обороны человека от смертной печали. По третьей весне в Малую Гороховку отправился большегороховский дед Панкрат с просьбой отдать урода для житья в Большую, а из Малой пользовать его по мере надобности. На Панкрата обрушилась матерная ругань, и вокруг Малой спешно стал возводится крепкий плетень.

Однако большегороховцы не могли просто так смириться с вечным господством у них в деревне смерного ужаса, и т?мной мартовской ночью Панкрат, напившись водки и горланя фронтовые песни, на колхозном комбайне проломил плетень, а толпа высохших от голода и немочей большегороховских старух, вооруж?нных топорами, ножами да вилами, ринулась в образовавшуюся брешь. Малогороховцы, впрочем, по причине гнетущей старческой бессонницы, были всегда готовы к обороне, и в т?мной ночи, втайне от государственной власти, завязалась кровавая бойня, озаряемая двумя подожж?нными агрессором избами и сопровождаемая сварливой старческой руганью. Пелагея сражалась кочергой, которой с матом разбивала вражеским старухам головы и вышибала мозги на землю, не пощадив при этом и свою куму Тамару Лукичну, у которой после удара Пелагеи даже изо рта что-то потекло ручь?м, как из упавшего ведра. Панкрат, давивший комбайном носившихся с топорами по дворам в спальных рубахах и тулупах вражеских старух, собирался было переехать и Пелагею, но Трофим разрядил в него охотничью двухстволку, и комбайн с м?ртвым водителем с разгону врезался в сарай, погубив Пелагее всех шестерых кур. После этого, в отсутствие патронов, Трофим умело орудовал прикладом, но получил топором по в хребту и пал, кряхтя и плюя кровью, у порога своей избы, на труп свежезабитой им ударом приклада в зубы большегороховской старухи Кондратьевны. Пелагея была пригвозжена вилами к стене разломанного сарая и в корчах отдавала душу Сатане, когда подоспела подмога, возглавляемая вторым малогороховским дедом – Иваном Федотовичем, и большегороховцы отступили, бросая боевой инвентарь и смертельно изувеченных на произвол врагу.

На поле боя остались двенадцать трупов, не считая курей. Но гибель их не была напрасной, потому что по смерти жадной Пелагеи пришло согласие, Маша была поселена в помещении нейтральной гороховской церкви, и оказалось, что по потолкам она не ползает и м?ртвых не оживляет, зато, дав пососать свой указательный палец, возвращает молодую силу. После побоища в обеих деревнях осталось только два мужика: Иван Федотович из Малой и Нил Гаврилыч из Большой, и теперь каждый из них зав?л себе по десять старух ж?н, совершенно презирая былой христианский обычай. Набожные старухи покрестились, но подались греху, а скоро дошли и до полного скотства, которому во многом способствовал старческий маразм и поголовное впадение в детство. Т?плыми летними днями прямо на деревенских улицах можно было увидеть худых полуголых старух, червивой кучей совершающих групповое сношение прямо на бесплодной земле, либо пляшущих шатающимся хороводом под выкрик непристойных частушек вокруг колодца, а то и с хохотом покачивающихся, болтая куриными голенями на плетне, каждая с зажатой между сморщенными ляжками метлой.

Прош?л ещ? год, и у старух стали рожаться дети, кривые и сморщеные, будто уже состарившиеся, подавая надежду на возрождение вымиравших было деревень. Маша к тому времени превратилась в горбатую бледную девочку с оттопыренной нижней губой, жила она прямо в церкви, гадила по углам, и пом?т е? источал какую-то жгучую, незнакомую вонь. При помощи своего пом?та Маша беспрерывно портила иконы, наводя на ликах глаза и подмазывая им губы. По праздникам в церкви читали Евангелие задом напер?д, плевали в распятие и, по очереди залезая на алтарь, с визгом мочились на священное писание. Маша руководила оргией, выкрикивая хриплым голосом ругательства и в конце всегда испражнялась, подтираясь раскрытой Библией, после чего сразу начинался свальный грех.

Когда Соня появляется на пороге церкви, ид?т вечерная молитва, которую протяжно читает Нил Гаврилыч, спустив штаны до колен и на ходу заменяя все слова в молитве непристойностями. Над алтар?м качается, д?ргаясь и поворачиваясь вокруг своей оси, повешенная Машей кошка, из которой капает жидкое кошачье дерьмо. Вокруг стоят со свечками старухи в траурных платьях и платках, крестят себе тощие задницы и иммитируют ртами испускание кишечных газов. Зыслышав скрип дверных уключин, они оборачиваются к Соне. Их сухие востроносые лица кажутся Соне совершенно одинаковыми, словно Маша создала в Гороховках свой собственный народ.

Нил Гаврилыч переста?т богохульствовать и, направив волосатое рыло к двери, с прищуром глядит на Соню и сдавленно рычит. По знаку этого рыка старухи оскаливаются и начинают наползать на Соню, пятиточечно крестясь свободными от свечей руками. Но Соня смотрит не на них, а за алтарь, где стоит Маша. Глаза маленькой горбуньи блестят, как ч?рные яичные желтки, спутанные грязные косы свисают по обе стороны лица. Держа зубы сжатыми, она растопыривает губы и изда?т тихий свист. Соня чувствует, как талисман с ледяной болью вонзается ей в грудь, словно пытаясь спрятаться за тонкой сониной кожей. От боли Соня раскрывает рот и стискивает кулаки. Сквозь сл?зы она видит, как из задней затен?нной стены церкви является огромный человек с головой козла, одетый в ч?рную шубу. Его глаза, в точности такие же, как у Маши, приковывают Соню за ноги к полу.

Отец, хрипит Маша. Дай мне убить е?, отец. Или ты любишь е? больше меня.

Соня не может ни пошевелиться, ни крикнуть. Она чувствует только морозный взгляд козлоголового и боль в груди, куда вош?л талисман.

Дай мне убить е?, отец.

Старухи бросаются на Соню, хватают е? и тащат, как куклу, к стоящему у стены перев?рнутому кресту из двух бр?вен. Визгливо сквернословя, они раздевают Соню, царапая е? острыми ж?лтыми ногтями, и привязывают вниз головой за ноги на кресте. Нил Гаврилыч хрипло взывает к Богу, чтобы покрыть его отборной тошнотворной руганью. Старуха Григорьевна прибивает Сонины руки гвоздями к перекладине. От боли Соня закатывает глаза и дико ор?т. Бесноватые бабки выползают из всех углов, щипают тело девочки и суют кривыми пальцами ей в глаза, а одна из них, Ульяна Игнатьевна, тычет в живот Соне сапожным шилом. Нил Гаврилыч направляется к месту действия, чтобы изнасиловать Соню, пока она ещ? жива. Но горбунья хватает его за край рубахи и он непонимаще и зло рев?т, тыча руками в воздух. Наконец старух становится так много, что они поднимают вер?вками крест с пригвозжд?нной к нему Соней и крепят его на стене.

В зареве свечей видны следы ожогов и синяков на теле Сони. Подходит горбунья, от которой сильно пахнет мочой. Соня, кривясь от боли, всматривается в е? перев?рнутое лицо. Уродка прижимает растопыренную ладонь к сониному животу.

Я убью тебя и моей силы будет больше. Незачем делить силу. Скоро везде будет моя сила. Отец отда?т тебя мне.

Маша протягивает в сторону руку, повисающую в пространстве. Из темноты в не? ложится шило. Маша сжимает кулак и приставляет холодное колючее шило к сониной груди напротив сердца.

Уходи, говорит она и нажимает всем телом. Шило с тихим влажным хрустом проникает в Соню, которая вздрагивает, не закрывая уже больше стекленеющих глаз.

Маша вынимает шило, за которым из дырки в сониной груди сразу начинает течь стру?й кровь, и поворачивается к пастве.

– Мы причастимся ею, – говорит она. – Дайте только крови стечь на пол храма.

В ответ ей разда?тся склеротический вой. На фоне изумл?нно раскрытых остановившихся глаз распятой и кровоточащей Сони начинается земляная свадьба.

Путеец Василий совершает свой утренний обход. Он уже сильно напился по мучительной необходимости ежедневного опохмеления, поэтому ноги его ступают неровно, грузно сдвигая насыпной гравий. Василий неразборчиво гундит, пытаясь песней разбавить монотонную тоску своего пути, покрытого моросящим осенним дожд?м. Временами он с глухим звоном ударяет железной палкой по рельсу, прислушиваясь к отражению звука в неоглядной полевой дали. Рабочая жизнь Василия была бы похожа на путь осла, отставшего от своего каравана, если бы не пойло, которое он непрестанно заливает себе в глотку. От пойла Василию делается вс? до одного места и он забывает свой исчезнувший в зеркальной дали караван.

С мычанием Василий поднимает глаза от шпал и видит, как по железнодорожному пути ид?т голая грязная молодая женщина с пятном крови на лице. Василию наплевать, кто избил и изнасиловал женщину, он просто смотрит на е? ступающие по шпалам голые ноги. Он знает, что теперь прид?тся давать свидетельские показания серым милиционерам, но на это ему тоже наплевать. Он смотрит на голые ноги женщины, пока она не подходит совсем близко. В руке она держит искривл?нный на конце кусок ржавого железа. Женщина проходит мимо Василия и тот решает немного выждать, прежде чем обернуться и посмотреть на е? голый зад. И тогда железная палка наотмашь бь?т его сзади по голове.

Василий валится на насыпь и сползает по сыпящемуся гравию вниз. Женщина ускоряет его сползание ударами ноги, затем снимает с Василия в кустах одежду и надевает е? на себя. Из кармана оранжевой куртки она доста?т почти пустую бутылку вина и выпивает остаток. Потом она подбирает железную палку Василия как оружие более сильного действия и снова выбирается на насыпь. Невидяще глядя вдаль, она вытирает мокрой от дождя ладонью кровь на лице. Потом она улыбается, потому что вспоминает наконец сво? имя. Е? зовут Наташей. От трупа Василия начинается е? новый кровавый путь.

В девять часов утра Наташе открывает дверь пенсионерка Надежда Филипповна, ведущая домашнее хозяйство в квартире своего женатого сына Романа. Дождь уже окончательно смыл с лица Наташи кровь, а железную палку она выбросила в кусты. Наташа называется ремонтной рабочей и вежливо просит испитым голосом воды из крана для утоления жажды. Надежда Филипповна, морщась от исходящей от Наташи вони, которую она объясняет простым происхождением девушки, вс? же приносит ей воду в чашке, высовываясь из дверей, воспользовавшись чем Наташа сильно бь?т е? кулаком в лицо. Пенсионерка падает и Наташа добивает е? ногой, явно наслаждаясь возвращающейся к ней силой. Затащив труп в квартиру, она выбирает себе одежду и обувь из гардероба невестки убитой, выливает на себя полфлакона духов, моет руки и голову в ванной, живь?м съедает пойманного в клетке суматошного попугайчика, не выпл?вывая даже п?рышек, и густо красит себе м?ртвые губы найденной в ящичке у зеркала помадой. Потом она наводит себе глаза, наносит пудру на припухшие дыры по бокам носа, скрепляет волосы заколкой и мажет ногти кисточкой, макая е? в бутылочку с розовым лаком. Когда она выходит из квартиры, от обычной молодой и симпатичной женщины е? отличает только спрятанный в рукаве дубл?нки кухонный топор для рубки костей.

Около половины одиннадцатого Наташа убивает ударом топора по голове в парадном девятиэтажного дома ученика шестого класса Володю, который со своим товарищем Игорем прогуливает школьные занятия. Игорь пытается бежать, но Наташа догоняет его на лестнице, хватает за шиворот и тоже бь?т топором по голове. Ноги мальчика теряют под собой ступеньки, и он повисает в наташиной руке. Она разбивает обоим школьникам лица об стену парадного и, держа их за волосы, размазывает кровь и мозги толстыми полосами по белой штукатурке. При этом она представляет себе на месте мальчиков Соню и е? маленьких друзей.

Ещ? через полчаса Наташа нападает на школьницу Лиду, возвращающуюся домой после укороченного учебного дня, только потому, что у не? такого же цвета волосы, как у Сони, затаскивает е? в подворотню, душит и, прокусив горло, пь?т е? горячую детскую кровь, текущую Лиде за ворот куртки, держа труп за виски, так что ботинки девочки упираются ей в колени. Потом, положив Лиду щекой на парапет, Наташа с матом отрубает ей голову топором, чтобы не Лида не встала и не начала снова ходить.

Около полудня Наташа в подворотне убивает ударом топора по голове женщину средних лет, чтобы забрать у не? кошел?к с деньгами. На эти деньги она покупает в хозяйственном магазине настоящий мясной топор, а прежний выбрасывает в канализацию.

После этого Наташа кружит по городу, как бешеный волк, разбивая топором головы детям среднего школьного возраста и обмазывая их светлой кровью стены домов. Она чувствует, что милиция уже сжимает вокруг не? смертельное кольцо. Иногда она слышит на соседней улице лай боевых собак и истошный кликушеский вой сирен. Около четыр?х часов е? пытаются задержать, и она бежит навстречу милицейской машине, сжимая в руке топор. Двое милиционеров, надрываясь, кричат ей навстречу, приказывая остановиться. Пистолетные пули прошивают ей одежду на груди, заливая кровью белую блузку под расст?гнутой дубл?нкой. Наташа со вскриком бь?т одного из милиционеров топором, попадая по плечу. Второй продолжает стрелять в не? сзади. Одна пуля бь?т Наташу в голову. Несмотря на боль, она сильным ударом топора убивает упавшего на асфальт раненого врага и подбирает пистолет. Второй милиционер бежит к машине. Кутаясь в простреленную дубл?нку и пряча в кармане добытое наконец оружие дистанционного действия, Наташа уходит м?ртвыми темнеющими улицами. Круг е? кровавой траектории замыкается, возвращаясь к химическому бастиону среди полей. В наступившей темноте она подходит к ссыпной яме, откуда выбралась на бледном осеннем рассвете и, остановившись у накрен?нного неровностью земной поверхности автобуса и закинув голову с разинутым ртом, пь?т холодный дождь.

Именно в этот момент Соня снова начинает видеть своими широко раскрытыми глазами. Это комсомольский значок, закал?нный на пламенной груди молодой партизанки и ставший теперь частью души Сони, защитил сердце девочки от смертельного удара шилом. Крест, на котором она распята, уже лежит на полу посреди ч?рной церкви, а кругом снуют сатанинские старухи, готовясь изжарить и сожрать Соню. У алтаря сидит горбатая Маша, голыми руками разжигая кучу сырого хвороста. Сожмурившись от боли, Соня срывает хрустнувшие руки с гвоздей и вста?т с креста. Каннибалки шарахаются от не?, окружая горбатую Машу и крысино вереща. Соня поднимает голову к куполу церкви и видит нарисованный там небесный свод, и горящее длинными языками солнце посреди него. Соня улыбается, снова отыскав нить своей вечности и медленно поднимается в воздух.

Ах, какой свободой наполняется мерно бьющееся сердце Сони, когда ноги е? отрываются от земли, стремясь к нарисованным облакам, а глаза постепенно проплывают мимо колонн, лишь для правдоподобия поддерживающих церковный купол... Какая тьма струится в е? крови, полной зв?здной пылью и холодом бесконечных пространств, которые не в силах обогреть ни одно солнце..

Застыв на высоте тр?х метров, Соня смотрит вниз и встречает злобный взгляд маленькой горбуньи. Старухи стаей худых ч?рных птиц шелестят вокруг своей хозяйки сухими губами, наш?птывая проклятия. Соня бер?т обеими руками из нарисованного неба огненное колесо и бросает его Маше в голову. Горящие старухи визжа рассыпаются по церкви, освещая своим пламенем давно забытые иконы. Как болотная кикимора, вторит их истошным предсмертным крикам вес?лое эхо. Одна за другой они падают на пол, превращаясь в продолговатые вьющиеся костры, напоминающие Соне е? последнее пионерское лето.

Одна только Маша оста?тся невредимой после удара огненного колеса. Пламя только опаляет ей косы, и она, прикрыв растопыренной ладонью лицо, продолжает смотреть на Соню. Е? глаза однако утратили власть над воскресшим сониным телом, в груди которого светится рубиновый металл. Когда она понимает это, сгусток невидимой тяжести проходит мимо резко отодвинувшейся в воздухе Сони, обдав е? зловонным ветром, и бь?т в стену церкви, пуская трещины по поверхности фресок. Следующий удар уходит в темноту ненамного выше сониной головы. Соня едва успевает спрятаться за ближайшую колонну и оттуда швыряет в Машу второе огенное колесо. Горбунья даже не пытается избежать столкновения с ним, платье на ней вспыхивает и расходится обугленными дырами, открывая нетронутую огн?м кожу. Два удара гигантского молота сотрясают колонну, за которой висит в воздухе Соня. С купола сыпется известь, застревая в е? волосах. Видя трещину в теле колонны, Соня перелетает за другую, в пол?те бросая третье колесо. Она видит как огонь окатывает Машу как невесомая вода, сжигая резинки, скрепляющие е? косы. И она видит в обнаж?нном горбу Маши е? второе лицо, маленькое и злое. Она видит маленькие ножки и ручки, торчащие назад из е? спины. Она видит машиного сиамского брата, который, питаясь дьявольской жизненной силой сестры, раст?т медленно, как деревья.

Боковая волна следующего удара задевает Сонино плечо и отбрасывает е? назад, крутнув в воздухе сонино тело вокруг оси. Она с трудом успевает снизиться, чтобы не врезаться в арку между колоннами. Не тратя больше сил на огонь, Соня летит по дуге, снижающейся к алтарю, возле которого стоит Маша. Сразу разгадав замысел Сони, маленькая горбунья вс? время держится к ней лицом, судорожно открывая и закрывая рот, как жаба. Церковь сотрясается от сыпящихся на стены таранных ударов, одна из колонн с грохотом рушится, за ней вываливается кусок стены, поднимая столб пыли и открывая огромное ломаное окно в шуршащую дожд?м ночь.

Налетев сверху, Соня ударом коленей в рот сбивает Машу с ног и, придавив тело девочки к полу и впившись ей зубами в подбородок, рв?т руками маленькое детское лицо на е? спине. Из горба Маши вырывается кровь, она хрипит и бь?тся в агонии, пытаясь руками за волосы оторвать от себя напавшую из воздуха смерть. Но Соня с урчанием упорно раздирает маленький рот, выламывает челюсти и рв?т реб?нку дыхательное горло.

Когда Маша переста?т д?ргаться, вытянув к костру испачканные пом?том босые ноги, Соня разжимает зубы и садится возле не? на колени. Она тяжело дышит, е? руки в крови.

– Незачем делить силу, – вслух говорит она, морщась от боли в д?снах, хотя никто е? уже не слышит.

Найденным на полу ножом Соня надрезает Маше горло и, схватившись двумя руками за е? виски, выламывает голову и отрывает от сочащейся кровью шеи. Потом она отрубает ей правую кисть, вытряхивает из не? на пол кровь и жарит кисть над костром на лезвии ножа. Обглодав противное на вкус подгоревшее мясо, Соня одевается и, волоча по полу за косы машину голову, покидает поле боя. Под дождевым сумеречным небом она видит козлоголового, стоящего по колено в т?мной речной воде. Глаза его закрыты.

Соня с размаху швыряет голову ему под ноги, в алюминиевую воду, которая сразу заливает м?ртвое оскаленное лицо. Голова тонет, утаскивая в глубину длинные расползшиеся волосы. Рябящиеся дожд?м круги быстро гаснут. Повернувшись, Соня ид?т между покосившимися могильными крестами к лесу.

5. Партизаны.

Четвертый Ангел вылил чашу свою на солнце: и дано было ему жечь людей огнем.

Откр. 16.8

Ночная темнота уже наполняет здание главного цеха. Подходя ко входу, Наташа оглядывается на то место, где она упала, пораж?нная ядовитыми гвоздями в лицо, и находит на песке след от кровяного пятна. Ч?рные окна цеха с запыл?нными ст?клами зияют над е? головой. Признаки другого, нереального времени, где она теперь существует. Разве м?ртвые боятся, спрашивает она себя. Разве м?ртвые чувствуют кольца безнад?жности на сво?м теле. Я ведь теперь мертва. Небо разверзается надо мной, и нет в н?м ни рая, ни ада, только бесконечная скорбь смерти. Смерти простой и не страшной, состоящей только из струй крови и хруста ломаемых хрящей. Смерти обыденной, как секс, который тоже пугает в детстве, пока не выростаешь, и не становится понятно, что тем, чего ты боялся, занимаются все.

Наташа заходит в цех. Она поднимается на второй этаж и садится на железный пол у остатков костра. Ей кажется, что запах Сони ещ? ощутим под сводами уходящих ввысь конструкций. Наташа проводит рукой по остывшему пеплу костра и слушает, как по карнизам поскрипывая моросит дождь.

Костик и Люба возвращаются с охоты заполночь. С усталостью, свойственной только м?ртвым, они огибают здание цеха, волоча за задние лапы подохшего бродячего пса. Наташа слышит их шаги. Она вынимает из кармана пистолет. Дети проходят под ней и начинают подниматься по лестнице. Внезапно Люба останавливается, чувствуя запах Наташи. Ещ? не видя е?, Костик медленно наводит заряженный самострел в темноту. Наташа стреляет ему в голову, раз за разом нажимая собачку громко хлопающего в пустоту пистолета. После первых двух выстрелов Костик падает на ступеньки, следующая пуля со звоном ударяет в перило, но после этого ещ? две попадают в цель. Наташа, не повторяя ошибку милиционеров, целится по глазам. Люба оттаскивает Костика из зоны обстрела, и Наташа, спрятав пистолет в карман и покрепче ухватив топор, сразу прыгает вниз, с грохотом ударяя ногами по железному полу. Люба швыряет в не? железку и попадает по ноге. Наташа выпрямляется после прыжка и со свирепым воем бросается впер?д. Девочка поднимает отпущеный Костиком самострел и с коротким щ?лканьем выпускает ей в живот отравленный гвоздь. Страшным ударом топора Наташа разламывает ей плечо и сбивает с ног. Навалившись коленями на грудь мальчика, с хриплым стоном закрывающего руками простреленное лицо, Наташа тремя ударами топора отрубает ему голову. Потом она выд?ргивает из себя застрявший в животе гвоздь, хватает Любу за волосы и тащит по лестниц наверх. Колени девочки бьются в железные углы ступенек. Люба визжит и одной рукой, которая ещ? слушается е?, цепляется за перила. Втащив свою жертву наверх, Наташа с силой швыряет е? на пол.

– Куда пошла девчонка с белыми волосами? – спрашивает она.

– Сволочь, – кривясь от дикой боли в разрубленном плече, отвечает Люба.

– Убью, тварь, – спокойно говорит Наташа. – Отвечай.

Люба молчит. Наташа размахивается и бь?т е? топором по голени, разбивая кость. Худая фигурка Любы с воплем скорчивается на полу.

– Не бей, они в лес пошли, – срывающимся от ужаса голосом выкрикивает она. – Этот, что у реки.

– Зачем?

– Не зна-аю, – ногу Любы начинает рвать невыносимая боль и слова кор?жатся у не? во рту. Наташа снова хватает е? за волосы и поднимает с пола. Люба закрывает рукой лицо. Топор с хрустом бь?т е? по шее. После второго удара тело девочки падает на пол, плеща в стену т?мным ручь?м крови. Наташа подносит голову Любы к лицу, всматриваясь в м?ртвые глаза, а затем с размаху швыряет е? об стену.

– Смотри, проклятая маленькая бестия, – зло говорит она, обращаясь к отсутствующей Соне и вытирая лезвие топора об одежду на трупе обзглавленной девочки. – Вот так я убью тебя.

Когда Наташа выходит на мокрый полевой простор, ей слышатся за лесом удары дал?кого грома, но, озираясь по сторонам, она не может увидеть зарниц, потому что на самом деле это не гром, а эхо титанического боя Сони с горбатой Машей, ломающего каменные стены поганой церкви. Погрузившись в непроглядный лес, Наташа думает о холодной чарующей силе зв?зд, сошедших с неба под землю, и о своей судьбе, теряющей направление пути в переплетении капающих водой деревьев. Она ид?т по тропинке и повторяет сонин путь, потому что это единственная тропинка, ведущая на север. Она находит дерево, на котором жил в сворешнике страшный талисман, и касается рукой ран, оставленных на его коре железной таниной рукой. Она выходит на свежие неровные просеки, заваленные полусожж?нным буреломом и исследует обугленный домик без крыши, стоящий у реки.

Лавка, где спала Соня, полна ещ? е? нежного запаха, и Наташа, присев на корточки, прижимается ртом ко гладкой от человеческих тел доске, чтобы представить себе Соню совсем рядом и увидеть е? ясные глаза. И тогда ей становится страшно, потому что она вдруг одним ощущением осозна?т ссыпную яму и что Соня не уничтожила е?, как других, а оставила гнить дальше. Причины этого поступка Наташа не может себе объяснить, но понимает, что Соня сделала это намеренно.

– Почему же ты не убила меня? – шепчет она лавке, и сл?зы неожиданно начинают течь у не? из глаз. Мучительная тоска сжимает холодное сердце Наташи, мучительная тоска и боль. Внешней стороной руки она пытается пытается вытереть сл?зы, но они текут вс? больше, их уже не остановить, словно весь л?д наташиной сумрачной жизни растаял и это его талая вода.

На том берегу коротко и глухо трещит автоматная очередь, словно крупный дикий кабан бросился бежать сквозь кустарник.

Рыдания схватывают Наташу и она д?ргается всем телом, тяжело дыша. Она чувствует безвыходность существования в холодной чужой осени и прошлая жизнь представляется ей долгим сном. Она вспоминает двор строительного училища, где курила с подругами, глядя на полупрозрачную стену ростущих за каменной оградой тополей, и матерный девичий разговор. Она вспоминает яростные случки в т?мной, пахнущей блевотой комнате общежития, вцепившись ногтями в край застиранной простыни, и тоскливый вой своего ученического оргазма, и удары сопящих тел в скрипящую кровать. Она вспоминает время осенних дождей, заполненное отупелым пьянством и танцами в сумеречных коридорах, но не может вспомнить, что чувствовала тогда, и поэтому воспоминание не утешает, а лишь углубляет скорбь Наташи в омертвевшее прошлое.

Она плачет долго, пока не кончаются сл?зы в глазах, а потом вста?т, чтобы идти по следам Сони до конца земли. Она спускается от избушки на берег, у которого раст?т в воде шуршащий каплями дождя сухой тростник. Ступни е? еле слышно ступают по размокшей песчаной почве и бугоркам сгнившей травы. Однако даже этого, почти мертворожденного, звука достаточно для того, чтобы седой усатый партизан по прозвищу Упырь почуял поблизости присутствие чужого человека.