Текст книги "Школа 1-4"

Автор книги: Илья Масодов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 31 страниц)

Соня останавливает Таню прикосновением руки. Она видит впереди маленькую полянку с ростущим посередине деревом. В его кроне светится призрачный фонарь.

Соня осторожно вдыхает осенний воздух и пристально вслушивается в шорох дождя. Откуда-то полз?т слабый запах мертвечины. Наверное, лесная мышь подохла в своей норке. А может, он уже здесь? Соня сохраняет неподвижность. Капли дождя стекают по е? лицу, как капли холодного пота. Прижавшись к древесному стволу, Соня будто сливается с ним, превращаясь в лесного жителя, чувствует движение червей в глубине почв, дыхание белки, свернувшейся в дупле, стук капель по веткам, шипящее гниение размокающей опавшей листвы. Но ничего больше. И вс? же что-то тревожит е?. Она надавливает ладонью на плечо Тани, и та садится на колени в траву. Тогда Соня медленно крад?тся к дереву, выбирая каждый шаг. На полпути она снова останавливается, потому что запах внезапно становится резким. Слишком много для мыши. Соня тщательно сканирует глазами кусты, откуда вытекает запах. И наконец она видит.

– Стой, – тихо произносит сиплый голос, как только Соня отводит ногу назад. – Руки вверх. Пристрелю.

Две тени поднимаются из кустов. Теперь Соня отч?тливо слышит их тяж?лое дыхание. Значит, раньше они не дышали. Она покорно поднимает руки.

– Впер?д, – приказывает тот же голос. Соня ид?т впер?д, выбираясь на поляну. Она слышит, как один следует за ней. Его шаги почти бесшумны. Потом за е? спиной разда?тся резкий шорох, там где осталась Таня. Выстрел разрывает тишине рот. Второй бь?т е? в глаза. Третий и четв?ртый наполняют е? сочащейся из д?сен солоноватой кровью. Второй враг, стоящий ещ? там, среди кустов, ругается матом. В спину Сони утыкается дуло обреза.

– Кто был с тобой? – спрашивает сиплый голос.

– Подружка.

– Что делали в лесу?

– Заблудились. Думали угол срезать, – вр?т Соня.

– Куртку снимай.

Соня снимает куртку.

– Повернись лицом.

Соня поворачивается лицом. Перед нею стоит заросший бородой и путаными волосами коренастый мужчина с обрезом в руках. Он одет в под?ртый солдатский ватник и армейскую ушанку со зв?здочкой. По вони Соня понимает, что дело худо. Второй мужчина, одетый в бурый плащ, выходит из кустов. В руке у него пистолет.

– Ушла, сволочь, – говорит он. Голос у него не такой сиплый, лицо щетинистое, одутловатое, и ростом он повыше первого. – Ух ты, какая ляля. Давай е?, Сова, тут, у дуба, без суда. В затылок.

– Заткнись. Вона пень стоит, иди стрельни, коли такая охота. А эту гадину судить надо.

– Ну за что е?, Сова, судить? Она ж малолетняя. Какой с не? спрос? Хлоп в затылок и готово. Только мозги и прыснут.

– Малолетняя? Я в е? годы уже на заводе работал, – зло хрипит бородатый. А она врагу продалась.

– Так что е?, в логово тащить?

– До уговореного места довед?м, а там видно будет.

Высокий с досадой харкает в траву.

– Тогда пошли, мать твою. А то сейчас вторая сюда полицаев навед?т.

Бородатый больно заворачивает Соне руки за спину и связывает их ремн?м. Они отправляются в путь. Впереди ид?т высокий, за ним – пленная Соня, за ней бородатый, время от времени подталкивающий Соню дулом обреза. Сверху не переставая сыпется дождь, и Соня плачет одними слезами от усталого бессилия перед судьбой.

Время для них окончилось солнечным летним утром полвека назад. Их было одиннадцать, партизанили они уже два месяца, но на их счету было только двое убитых в лесу полицаев и погибший в перестрелке солдат немецкой карательной бригады. Их окружили у лесного ручья, где они устроили стоянку, немцев было много, а патронов почти совсем не было. Восемь из них пали на месте боя, троих ранеными взяли в плен. Пленных повесили на окраине неизвестной им деревни с табличками на груди, а убитых положили у их ног в ряд, после чего они с вонью гнили два жарких летних дня, пока оккупационная санитарная комиссияи не признала дальнейшее устрашение деревенского населения нецелесообразным. Тогда их свалили на телегу и закопали в канаве, вырытой деревенскими жителями в лесу у болота.

Новая власть провела операцию со свойственной ей скурпул?зностью, за единственным исключением: место, выбранное для захоронения, было паршивым. О н?м издавна шла по округе недобрая слава, что теряются там дети и жив?т всякая болотная нечисть. Прошло семь месяцев, и заснеженной февральской ночью одиннадцать партизан выбрались из могилы и сквозь летящий снег снова увидели ч?рное небо над головой. Немцев нигде не было, они ушли ещ? осенью, но м?ртвые партизаны не смогли в это поверить и посчитали, что враг установил тв?рдую власть и ув?л солдат дальше на восток. В пропагандистских целях фашисты даже позволили мирным жителям вывесить красные знам?на, но все заводы работали теперь на Германию, дети учили немецкий язык, и никто не помышлял о сопротивлении. Только одиннадцать партизан героически продолжали войну с ненавистными оккупантами.

Они нашли оружие на покинутых полях бо?в. Они нападали на грузовые автопарки и воровали горючее, из которого затем изготовляли бомбы. Они кочевали по лесам, и никто не мог остановить их непрерывный кровавый рейд. Несколько раз они попадали в окружение, но выходили из него благодаря своей способности превращаться в зверей и потому что пули их не брали. Они не знали пощады к предателям, судя их своим партизанским судом, который изменял от случая к случаю лишь вид казни. Чаще всего они вешали, но также топили, душили, четвертовали, рубили головы, ломали позвоночники, сдирали кожу, разрывали деревьями, варили или жарили живь?м, а в отдельных случаях придумывали что и похлеще. Расстреливали редко, экономя патроны, хотя последнее время с этим стало полегче. Обычно пленных также пытали, с целью выведать места сосредоточения противника, сроки предстоящих карательных операций, политическое положение мирового фашизма и имена активных приверженцев нового порядка. Кроме уничтожения продавшегося захватчикам населения партизаны портили и ломали вс?, что попадалось им на пути и имело по их мнению хоть какое-то значение для благоденствующего в недостижимой Германии врага. Они взрывали железнодорожные пути, пуская под откос поезда. Они устраивали аварии на электостанциях и разрушали газопроводы. Они захватывали и уничтожали транспортные средства дальнего назначения, а дважды по их вине даже терпели крушение самол?ты. На протяжении своего долгого пути они потеряли только двоих. Один, по кличке Щука, погиб тридцать лет назад в жестоком бою с засекреченными войсками фашистских внутренних дел, после того как прямо у него под ногами разорвалась ручная граната. Второй, бывший командир отряда, которого звали Игнатом, по кличке Выхухоль, лет десять как исчез в бушующем пламени подожж?нной им теплоцентрали, и товарищи до сих пор считали его просто пропавшим без вести. Теперь отрядом командовал Митя, называемый обычно Медведем, потому что в отличие от своих товарищей, бывших заурядными волкодлаками, он по особой злобе умел превращаться в этого крупного и опасного зверя.

Тот, что ш?л впереди Сони, в то дал?кое летнее утро последнего боя был совсем молод, ему едва исполнилось девятнадцать лет. Его называли в отряде Мохнатым, хотя настоящее имя его было Леонид. Он не любил возни и предпочитал уничтожать противника скопом и без разбора, пыток не признавал, считая их пустой потерей времени, к тому же от криков боли его тошнило и клонило в сон. Бывая один, он убивал фашистов сразу, не докладывая командиру, за что неоднократно получал строгие выговора, но наказать его не могли, потому что каждый боец был на счету. Второго называли Совой, потому что он никогда не спал и любил есть жареных мышей. Кроме этого Сова любил душить руками фашистских детей, особенно мальчиков, хотя и девочками не особенно брезговал. Как-то раз они с Мохнатым взяли гулявший в лесу первый класс и он не глядя задавил шесть детей прямо на поляне, пока Мохнатый обдирал, как мокрую бумагу, платья с двух повешенных молодых фашистских учительниц, чтобы показать школьникам весь позор их низкого предательства и объяснял им, кто их настоящий враг. Остальные дети, кроме одной красивой фашистской девочки, которую Мохнатый зверски изнасиловал в кустах и убил, были отпущены в надежде, что хотя бы из одного вырастет новый партизан.

Соня ид?т между партизанами уже около получаса, исколов себе до крови все ноги о невидимые в темноте кусты. Больше всего ей противно от того, что она так и не увидела страшный талисман, а надежды увидеть его в будущем у не? почти не осталось. Повернув в какой-то момент голову, она пыталась было заговорить с Совой, который казался ей понятливее своего мрачного товарища, но получила резкий удар дулом в спину, так что споткнулась и упала, после чего Сова поднял е?, схватив за волосы.

– Убью, гадина, – мрачно напомнил он Соне, скаля жалтоватые волчьи клыки. Больше она не пыталась разговаривать и только молча шла впер?д. Соня не сомневается, что е? хотят немного помучить партизанским судом и после казнить, она боится только, что для казни могут выбрать неудачную форму. Расстрел, если не по голове, а тем более повешение, Соню не страшат. Но хмурые покрытые волосами лица партизан выдают такую тягу к изобретательности и новаторству, что ей делается не по себе.

Скоро за пеленой дождя слышится ленивый шум реки. На е? поросшем осокой и плакучими ивами берег стоит сырая лесничья избушка, в которой не горит свет. У порога избушки сидят ещ? двое партизан и едят суш?ную рыбу, нарезая е? охотничьими ножами. При виде товарищей они, не переставая есть, уныло смотрят им навстречу. Того из них, кто сидит от Сони слева, зовут Павел, или просто Мешок, он толст и безобразен, его вздувшееся брюхо вс? время противно хрюкает и урчит. Возле него прикладом на земле стоит прислон?нный к колену автомат Калашникова, а сапоги совсем уже изорвались и из них торчат застрявшие стебли травы. Одет он в спортивный костюм с курткой, который ему явно мал. Мешок славится среди партизан своей похотью, обращ?нной исключительно на животных, с которыми он вовсе не стремится вступить в сношение, так как гениталии его давно изгнили, а долго играет, ощупывая полюбившегося зверька своими лапами и целуя пухлым ртом, пока не придушит или шею ему не сверн?т. Звери, не подозревая о своей судьбе, тоже любят Мешка, и часто можно видеть, как бежит за ним по тропинке белочка, ?жик, а то и лиса. Второго, сидящего справа, партизана зовут Володей, а кличут Репой, наверное, за странную форму его головы, которая, впрочем, похожа вовсе не на репу, а скорее на краюху ржаного хлеба с з?рнами, так сильно выдаются впер?д лоб и подбородок на его рябой, покрытой веснушками и прыщами роже. За спиной Володи тоже висит автомат, а на поясе видны три гранаты и железная фляга. Одет он по-граждански, только сапоги у него армейские, кирзовые.

– Здорово, – харкает сидящим Мохнатый, садится на порог избушки и пробует кусок суш?ной рыбы. – Тьфу, горькотища.

– Это ты зря, Мохнатый, – по-попьему протяжно и окая возражает мешок. Хороша рыбица. А где девчонку взяли?

– У города поймали. Я говорил сразу пристрелить, да Сова судить е? хочет.

– Правильно, – дурноватым голосом вступает Репа. – Без суда никак нельзя. А что, если она не виновата? – и он улыбается, обнажая редкие, тупые, как у всех идиотов, зубы.

– Виновата, тварь, – сипит Сова и бережно беря Соню за волосы, распускает ремни на е? руках. – Раздевайся, фашисткая гнида, будем тебя спичками пытать.

– Будем тебе в уши проволку засовывать, – радуется Репа. – Вс? расскажешь, по-немецки заговоришь.

– А зачем меня пытать, – говорит Соня. – Я и так вс? расскажу. Я знаю, где у фашистов склады с бактериологическим оружием расположены. А по-немецки я говорить не умею, потому что я в школе двоечница.

– С каким оружием? – непонимающе хрипобулькает Мешок.

– Фашисты новое оружие изобрели, – терпеливо объясняет Соня. бактериологическое. От него человек болезнями разными заражается. Холерой или свинкой какой-нибудь. Фашисты это оружие в снаряды запаковывают, из которых потом зараза выползает.

– Ох ты ж мать честная, – отмахивается Мешок, и в брюхе его некоторое время работает маленький водоворот, после чего он громко отрыгивает.

– А ты, гадина, откуда вс? это знаешь? – подозрительно сипит Сова.

– Мы это в школе учим, чтобы привыкать к фашистскому образу ведения войны. А самих нас как фашистских детей с детства от всех этих страшных болезней уже привили. Если хотите, я вас на заразные склады проведу, где бактерии в ваннах кишат.

– Не верю я ей, – кривясь, говорит Мохнатый. – Вр?т она вс?.

– Да, дело это тухлое, – соглашается Сова. – А может и вобще ловушка.

– Точно ловушка, – радуется Мохнатый. – Хитро придумано, – даже с некоторым восхищением перед фашистским замыслом, он с силой плю?т в землю.

– Ну почему, почему вы мне не верите, – начинает плакать Соня, лицо е? опухает, из глаз льются сл?зы, она тр?т кулачками глаза и всхлипывает.

Сова крепко держит Соню за локти, пока Репа снимает с не? одежду. Потом они укладывают е? спиной на сырой грунт и, привалив Соню тяжестью своего тела, Сова начинает жечь е? спичками. Огонь вспыхивает, озаряя звероподобные лица партизан. Соня рв?тся и кричит, как резаная. Мохнатый вытягивает из штанов ремень и бь?т сверху Соню бляхой, с оттяжкой, целясь по печени. Соне очень больно, и она надрывно рев?т, пытаясь защититься ногами. Потом партизаны отдыхают и грызут рыбу, стреножив Соню ремн?м Мохнатого. Капли дождя шипят о спичечные ожоги на е? теле. Живот покрыт кровящимися синяками и сеч?ными порезами, оставленными бляхой ремня. Лицо Сони безобразно от непрестанного плача.

– Ну что, скажешь, фашистская гадина? Скажешь правду? – склоняется над ней Сова. Речь со свистом вырывается из его глотки, как пар из-под крышки кастрюли. Он распускает ремень и Соня пытается закрыть руками лицо, но он крепко сжимает ей запястья.

Соня часто кивает головой.

– Я вам правду сказала, – ноет она, давясь слезами. – Я больше ничего не знаю.

– Давай ей проволоку в ухо засунем, – предлагает Репа. – Или в нос.

– Дело говоришь, – снова налегает на Соню Сова. Соня д?ргает головой, но партизан железной рукой хватает е? за подбородок и су?т ей проволоку в нос. – Отвечай, гадина, – надсадно шипит от Соне.

– Глубже, – взвизгивает Репа. – Глубже засовывай!

Соня вопит во весь голос, чувствуя холодную морось дождя на н?бе и кровь, заливающую горло. Сова вынимает проволоку и аккуратно, как зубной врач, поворачивает голову Сони набок, чтобы совать в ухо. Из носа Сони теч?т кровь.

В этот момент из леса появляется Таня, прижимающая к груди маленький домик с дыркой вместо двери.

История Тани после е? расставания с Соней проста. Едва увидев партизан, она со всех ног бросилась бежать, и из четыр?х выстрелов Мохнатого только один достиг цели, попав ей в спину между лопаток. Залегши в кустарнике, Таня выковыряла пулю острым сучком и вернулась к месту нападения. Ни Сони, ни партизан там уже не было, только шуршал дождь и матово светился на дереве полусгнивший скворешник. Вколачивая свою железную левую руку, как коготь, в ствол, Таня взобралась наверх и вырвала скворешник вместе со ржавыми гвоздями из мокрой огнившей коры. Скворешник был очень старый и дощечки, составлявшие его крышу перекосились и повынимали гвозди из стенок. Несмотря на любопытство и голод, Таня не решилась вскрыть скворешник, из которого торчали остатки старого гнезда и сильно воняло падалью, а просто понесла его по сониным следам. Наблюдая из кустов за муками подруги, Таня испугалась, что Соня погибнет от проволоки в ухе и решилась выйти. Она верила, что в сворешнике действительно находится страшный талисман, и если его выпустить на свободу, произойд?т какая-нибудь страшная вещь, которая, может быть, поможет Соне. Поэтому, когда Мохнатый и Репа взяли е? на прицел, Таня просто с размаху хряпнула скворешник о находившийся у е? ног пень, и он разлетелся на куски. Но на пне Таня не увидела ничего, кроме дощечек, какого-то мусора и кусков развалившегося гнезда, сплет?нного из прутиков, птичьих перьев и звериных волос.

Партизаны с удивлением смотрят на девочку с железной рукой, разбившей о пень скворешник. Сквозь шуршание капель слышится сдавленное рыдание Сони и глухое урчание в животе Мешка. Сова тяжело поднимается с измученного тела девочки, вс? ещ? держа в пальцах кровавый кусок проволоки. И тогда все чувствуют ужасный смрад, такой смрад, будто по всему лесу лежат разлагающиеся туши слонов.

Соня, лежащая на спине и потому обращ?нная глазами к небу, первой замечает Его. Он высотой метров сто и звезда на его буд?новке сияет, как на башне кремля. Вдоль шеи Его ч?рной лошади, стоящей по колено в ночных деревьях, длинными языками пылает огненная грива. Соня видит огромные и посиневшие босые ноги, опущенные в стремена и сотни человеческих черепов, украшающих сбрую. Соня видит седло из кожи убитого ангела и выцветшую гимнаст?рку, обожж?нную ударами молний. Она видит, как Он поднимает огненную саблю, горящий тополь.

– Нет! – ор?т Соня, но удар секущего пламени уже обрушился через т?мные кроны деревьев на мокрый берег, сметая вс? на сво?м пути. Стволы рушатся, вершины их опадают, объятые хрустящим пламенем от негасимого жара красноармейского клинка. Волна огня сметает несчастную Таню и проносит е? по воздуху, как воспламенившегося от свечки мотылька. Она не успевает даже крикнуть и исчезает бесследно, внезапно угаснув, будто клочок пустой салютной ракеты.

Бешено взвыв, партизаны бросаются бежать, на ходу сдирая с себя одежду и превращаясь в волков. Не бежит только Мешок, который слишком толст для бегства, вместо этого он очаянно садит по уже выпрямившемуся в седле красноармейцу из автомата. Пули алыми шипящими трассами тянутся в ч?рную высоту. Страж длинно замахивается как-то из-за спины, и следующий удар огненной сабли, лишая мимоходом Мешка взвизгнувшей головы, сметает с избушки часть крыши и проходит низко над рекой, задевая вихрем жаркого пламени воду. Избушка вспыхивает, словно спичечный коробок, оставшийся кусок крыши треща рушится внутрь, и от реки поднимается ввысь полоса густого тумана. Стоящее на огненном фоне безглавое тело толстого партизана, выбрасывающее шеей фонтан бурой крови навстречу струям дождя, как гусь, которому только что отрубили голову, рассеивает последние патроны в небе, где их уже никому не найти, и тяжело валится назад только когда автомат уже злобно клацает зубом по пустоте.

Остальные оборотни, озираясь, несутся вдоль берега реки, но огромный всадник медленной рысью нагоняет их, и они резко поворачивают и бросаются в воду. В призрачном огне горящей избушки уже трудно идентифицировать их полузвериные личности, остервенело ныряющие под воду в жажде достичь другого берега. Лошадь стража с неконским хрипом осторожно ступает в воду и, налегая всем телом, красноармеец однократно бь?т саблей по воде. Река вскипает, испаряясь на сво?м медленном ходу, захл?бывающиеся волкодлаки стремятся вглубь, но дохнут, так не достигнув желанной прохлады донного ила, от хлынувшего им в глотки кипятка. Когда пар редеет, становятся видны их раздувшиеся вываренные трупы, несомые течением на север.

Пока ид?т расправа, Соня, харкая затекающей в носоглотку кровью, полз?т на спине к пню, толкаясь ногами по мокрой земле. От боли в животе она почти ничего не соображает, ею движет единственное желание: увидеть перед смертью страшный талисман. Но когда ч?рная статуя всадника закрывает над ней ч?рное небо, Соня прекращает ползти и тихо, без истерики, плачет от бессилия и напрасности своей судьбы. Вс? с самого начала было напрасно. Ей никогда было не одолеть Его.

Он смотрит с высоты на распрост?ртую Соню. Его м?ртвое лицо не выражает чувств. Сквозь сл?зы Соня видит, что Его иссиня-ч?рная рука, держащая поводья, проводит по гимнаст?рке, покрытой обугленными дырами от ударов молний. И тогда Соня слышит в голове Его голос, хрипящий и глухой, доносящийся отовсюду, словно говорит сама земля.

Ты пришла. Я долго ждал тебя.

Сердце Сони останавливается и кровь переста?т течь в горло. Холодный воздух, пропитанный водяной взвесью, легко входит ей в грудь.

На тво?м теле тоже знаки огня. Пророчество исполнено.

Огненная сабля исчезает в адских ножнах. Глаза демона смотрят в глаза Сони, и в них она видит бесконечное спокойствие, как в наполненном зв?здами зимнем небе.

Теперь твоя очередь. Теперь ты должна хранить его.

Он начинает медленно растворятся в струях дождя. Грива Его лошади гаснет. Через несколько минут Его уже нет, словно никогда и не было. Соня пропадает в бесчувственную темноту, где м?ртвые птицы поют совсем непохожими на птичьи голосами.

Она возвращается, когда ещ? ночь. Погашенная дожд?м избушка сочится в темноте горьким дымом. Невдалеке видны обгоревшие деревья, некоторые стволы ещ? таинственно тлеют. Отряхнув со спины налипшую землю, Соня одевается, морщась от боли, которую причиняет ей одежда. Она видит место, где лежит вылетевший из скворешника страшный талисман, отсвечивая в траве, как гнилушка, но не торопится. Что-то возникло в ней, чего раньше она не знала. Она думает что, может быть, снова была мертва. По-натоящему мертва, а не так как после брошенного строителями в голову кирпича. По-настоящему мертва, как в то дал?кое лето поинерского лагеря, когда вожатый П?тр ударом ч?рной прибрежной скалы открыл ей ворота в ад.

Ах страшный П?тр, его вьющиеся т?мные волосы и руки с длинными музыкальными пальцами, его неразгаданный косящий взгляд, хрипловатый голос, слабый запах табака от белой рубашки с коротким широким рукавом, его смеющиеся загорелые друзья, вожатые соседних отрядов. Соня и е? подруга Даша пили с ними т?мно-красное крымское вино, затягивались маленькими обкусанными самокрутками с дурной травой, смотрели порнографические картинки и отдавались вожатым в душной темноте корпуса для взрослых, где громко тикали часы, отсчитывая время до утреннего горна. Пьяную Дашу всегда уносил на руках в свою комнату Игорь, вожатый отряда "Заря", а Соня оставалась с остальными и позволяла им делать с собой вс?, даже то, чего не было на картинках. При этом взрослые доходили до бешенства и мучили Соню, уже не в силах наслаждаться человеческим пут?м, а Соня думала, что так всегда происходит в их страшном мире и послушно терпела, хотя нравился ей только П?тр, поцелуи которого сжигали Соню, как падающие с летнего неба зв?зды. Ей нравилось, когда П?тр, прижав е? к кровати так, что она не могла пошевелиться, неистово и долго бил всем телом, время от времени целуя во вспотевший от ночной жары лоб, и вместе с болью Соня чувствовала сатанинскую силу, живущую в его недоразвитом теле, падала в полуобморок и летела низко над небесными лугами, почти касаясь лицом легковесных пылающих цветов.

А когда кончилась смена, П?тр попросил Соню тайком от всех прогуляться с ним на прощанье к берегу моря. Было прозрачное солнечное утро, они шли босиком по гладкому от прибоя песку, и Соня знала, что П?тр скажет ей что-то очень важное, что может даже изменить всю е? жизнь. Прислонившись спиной к изъеденному водой ч?рному ут?су, П?тр долго курил, а Соня собирала возле него ракушки, чтобы привезти маме домой. Наконец П?тр велел Соне подойти к нему. Она подошла, смахивая с лица волосы, наносимые бризом, оставив собранные ракушки кучкой на песке. Он обнял е? и прижал к груди, поцеловал в лоб, а потом, крепко взяв за волосы, со всей силы ударил головой в ут?с. Он ударил е? ещ? раз, но этого Соня уже не запомнила, упав после первого удара в траву, горящую вечным огн?м.

Одевшись, Соня умывает в ледяной реке заплаканное лицо. Потом она возвращается к пню и поднимает из травы страшный талисман. Он беззлобно жж?тся в е? руке, сверкая рубиновой металлической поверхностью и тонким золотым рисунком. Комсомольский Значок Зои Космодемьянской.

Т?плый, мерцающий свет проникает в Соню, исцеляя ещ? живущую внутри не? боль. Она прижимает значок к губам.

– Ты любишь меня, – ласково произносит Соня, дыша в золотой профиль. – Ты любишь меня, Ленин. А я теперь комсомолка.

Приколов значок к рубашке на груди, Соня заходит в обугленную избушку, в которую сыпется не сдерживаемый больше крышей дождь, ложится на лавку и, закрыв перед дожд?м глаза, думает о Зое, темноволосой девушке из московской школы номер 217, повешенной фашистами в деревне Петрищево, которая, идя на партизанское задание, спрятала свой комсомольский значок в скворешнике, прибитом на молодом лесном деревце. А может быть, вовсе не она туда его положила, а скорбящие о вес?лой юной подруге хмурые партизаны. А может быть, и значок этот принадлежал вовсе не ей, а появился позже в каком-нибудь музее, подобно рассеянным по земле мощам святых, потому что какая же героиня-комсомолка без значка. А может быть, и саму Зою не вешали, жестоко пытав и насиловав, безвестные фашисты, говорившие на зверином языке, а просто пропала она без вести на фронте, как бесконечные тысячи ей подобных молодых комсомольцев. А может быть, е? вообще не было на свете, а только во тьме времени существовала она, рожд?нная невесть как человеческой фантазией, но от этого не менее красивая, страшная и святая. Да даже и не сама она была важна, непорочная мученица, либо совсем не жившая, либо умершая давно, а е? пылающий символ, вот этот рубиново-золотистый значок, напитанный е? кровью, обреч?нной теперь гореть вечно, в независимости от ушедшей в прошлое правды, была ли она настоящей или нет.

На рассвете Соня уснула, сделавшись совершенно невидимой в сгоревшем домике, и гуляла во сне по сверкающим золотой росой ночным полям, шепчась с босой Зоей, на шее которой виднелся т?мный след петли.

4. Второе лицо Маши.

И многие из народов и колен, и языков и племен будут смотреть на трупы их три дня с половиною, и не позволят положить трупы их во гробы... Но после трех дней с половиною вошел в них дух жизни от Бога, и они оба стали на ноги свои; и великий страх напал на тех, которые смотрели на них.

Откр. 11.9, 11.11

Просыпается она в наступающих вечерних сумерках. Дождь перестал, но небо, стиснувшее потрескавшийся рот перед давлением холодного ветра, по-прежнему печально и пасмурно. Довольно далеко от рокового пня Соня находит железку, заменявшую Тане руку, на которой ещ? сохранился кусок обгоревшей проволоки с налипшими на него лоскутками е? плоти, похожими на ч?рный плавленый сыр. Улыбнувшись тому, что Тане теперь возвращена для пионерского салюта в каменном лесу е? настоящая рука, Соня бросает железку с берега в близкую свинцовую воду. Потом она долго ид?т против течения, но не находит моста, нужного ей, чтобы перейти на другую сторону и продолжать путь на восток, где стоит в поле дерево, а под ним ржавый трактор.

Уже темнеет, когда Соня выходит на лодочную станцию, огороженную проволочным забором, где лежат штабелями неплавоспособные лодки, перев?рнутые днищами вверх, и где обитают одичавшие собаки вместе с бывшим сторожем лодочной станции Григорием, давно уволенным от нехватки денег на зарплату, но продолжающим существовать на территории станции от отсутствия какой-либо альтернативы. Первое время жадные хозяева наняли было другого сторожа за вдвое меньшую плату, и Григорий боролся с пришельцем, ударяя по ночам в пустые канистры из-под моторного топлива и завывая наподобие большой подводной птицы. Пришелец был очень молод и боялся издаваемого Григорием воя, но не уходил, а только пил водку, запираясь в сторожке на засов и спускал собак. Ув?л его не страх, а нужда, потому что и ему денег платить было неоткуда. Станцию закрыли на замок, и Григорий стал жить на ней спокойно, хотя и без платы, ловя в реке рыбу и побираясь по соседним пос?лкам на хлеб. Одежда его почти истлела, тело высохло, глаза впали, и Григорий приобр?л такой вид, что забредший в паскудное место человек из монашеских шатунов принял его за нового подвижника и какое-то время жил с ним в сторожке, внимая горланным крикам Григория и преданно кормя учителя пирогами с горохом. Но с наступлением холодов монах не вынес тяготы станционного существования и исчез, оставив под лавкой грязный носок и худую книжицу с заповедями неизвестных святых.

К тому дню, когда Соня постучалась в ворота станции, Григорий уже неделю ничего не ел и в еде больше не нуждался. Не нуждался он и в движении, сидя в т?мной каморке станции на ободранном кресле и ожидая прихода смерти. Смерть Григорий расценивал как обычное продолжение жизни, но такое, где ни еды ни питья человеку больше не надо, так что он свободно может встать и пойти по ветрящимся осенним дорогам вдаль, обходить свет. Для долгой ходьбы Григорий изготовил себе уже палку, потому что ноги сами могли не пойти, и теперь внимательно вслушивался в происходящее, не доверяя ослабевшему зрению, чтобы сразу определить наступление смерти и не мучиться больше глупым ожиданием.

Увидев Соню, Григорий сразу понимает, что это пришла святая девочка Прасковья Пальчикова, которая ходит повсюду пешком и выставляет себя скотским людям на поругание, пытаясь устыдить их своей чистотой. Она рождена из земли и отец е? – Бог, представляющийся Григорию большим стыдливым мужиком с немытой бородой, узловатыми ступнями и бездонным взглядом больших ясных глаз. Григорий знает, что Бог пь?т водку, заедая е? квашеной капустой и хлебом, а больше ничего не ест по своей природной простоте. Когда же люди поступают по-скотски, Бог стыдится и вздыхает, старательно думая большой лохматой головой, как поправить дело.

Григорий радуется приходу Сони и решает не пускать е? на станцию, дабы постыдится своей отшельнической ч?рствости. Девочка, наверное, голодна и продрогла, кожа е? так тонка, что просвечивают кровеносные сосуды. В слабой надежде, что жалостливый человек пустит погреться и даст немного еды, она стучит заиндевевшим кулачком в ржавые ворота. Григорий смотрит на не? через окошко, сильно стыдясь, и чистота Параскевы, брошенной Отцом в бесчеловечный холодный мир, умиляет его до тихого молитвенного бормотания.

Не достучавшись, Соня уходит. Григорий слышит, как задевают землю е? маленькие босые ступни. Бладженный божий стыд наполняет Григория и из глаза его скатывается скупая слеза. В то же мгновение дверь сторожки отворяется и входит Соня, аккуратно отирая ноги о порог. Затворив дверь, она садится на лавку напротив Григория, сложив на коленках зам?рзшие руки. Сторож крестится, дивясь святой силе, не допускающей его остаться при малом стыде.

– Нет ли у вас, дяденька, лодки? – спрашивает Соня, глядя на пальцы своих рук. Григорий не отвечает ей, умильно разглядывая лицо Сони и отысивая в н?м признаки скотского поругания. В светлых волосах Сони застряла земля, на ноздре царапина, курточка испачкана гнилой травой и песком. От всего этого Григорий повторно крестится.