Текст книги "Школа 1-4"

Автор книги: Илья Масодов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 31 страниц)

4. Пальцы смерти

Дверь затворяется за Катиной спиной, и наступает молчание. В молчании горит керосин, бь?тся Катино сердце и играет за стеной патефон, грудной женский голос продолжает петь о потусторонней жизни, окрашенной в густой белый цвет, будь то снег или цветущая чер?муха. Ольга Матвеевна стоит неподвижно и беззвучно, она как будто и не дышит, воздух не совершает движения в е? пустых дыхательных путях, а просто замер там, подобно затекшей внутрь воде.

– Садись на стул, – наконец произносит Ольга Матвеевна. Голос е? ид?т в другом направлении от Кати, куда-то в стену. Катя находит перед собой стул, отодвигает его и садится, опустив глаза. Скорее бы уже вс? кончилось.

– Посмотри, там на столе еда. Хочешь – поешь.

Катя смотрит, куда велено, и видит нарезанные куски ветчины и хлеба, нечищенные яйца, красное яблоко, пару сол?ных огурцов и наполовину полную бутылку водки. На отдельной тарелке лежит яичная скорлупа и несколько огрызков от уже съеденных яблок.

– Что же ты не ешь? – спрашивает Ольга Матвеевна отреш?нным, красивым голосом. Катя бер?т кусок хлеба, клад?т на него ветчину и откусывает от образовавшегося бутерброда полным захватом рта. Едва успев прожевать и проглотить, она кусает снова, давясь, и таким образом быстро запихивает в себя еду. – Голодная, – произносит Ольга Матвеевна, словно дивясь, как это Катя ещ? может быть голодной. От этих слов у Кати кусок застря?т в горле.

– Вкусно?

Катя кивает, вытирая рукой рот.

– Ещ? хочешь? Ты хорошо жр?шь, – Ольга Матвеевна подходит и садится на второй стул. – Любишь жрать? Дети любят жрать. А срать любишь? Что молчишь? Срать любишь, спрашиваю?

– Нет, – говорит Катя.

– Почему? Тебе что, больно, когда ты ср?шь? Отвечай.

– Нет. Может иногда.

– А если тебе не больно, отчего ты не любишь срать? Отчего, Котова, дети так любят жрать и так не любят срать? Разве срать нехорошо? Посмотри мне в глаза.

Катя смотрит на Ольгу Матвеевну. Та сидит за столом, уперев в него локоть и уткнув щ?ку в ладонь. Лицо е? перекошено от такого способа сидения. Глаза Ольги Матвеевны, в которые она требовала посмотреть, пусты и неживы. Катя тяжело вздыхает.

– Так что, Котова? Не знаешь? А ведь это так просто. От сранья нет никакой пользы, но все вс? равно срут. И ты ср?шь, и я сру. Поняла, что я имею в виду? Ничего ты не поняла. Становись на колени. Быстро.

Катя поспешно вста?т на колени, прямо возле стула.

– Ближе ко мне. Подползи ближе. В церкви была когда-нибудь?

– Нет.

– Тогда возьми вот, – Ольга Матвеевна протягивает Кате сложенный вдвое листик в клеточку. – Читай.

Катя раскрывает листик. На н?м круглым, завивающимся почерком написаны карандашные слова. У Кати вс? расплывается перед глазами, и она не может понять, что написано. Пластинка за стеной умолкает.

– Читай, дура.

– Слава тебе, потому что ты начальствуешь над всем, и да?шь всему жизнь и свет, и не было бы ничего без тебя, и нет ничего лучше и справедливее тебя, ты чище неба и светлее солнца, о, милый Боже... Спасибо тебе за то что ты есть, и что ты любишь меня, а я люблю тебя больше всего на свете, и кровь свою отдам тебе, и душу отдам, вс? отдам тебе, потому что вс? это тво?.

– Плохо читаешь. А стихи ты читала хорошо. Давай ещ? раз.

Катя прочитывает написанное снова, стараясь читать лучше.

– Ну и, – говорит Ольга Матвеевна, – о ком это вс?? Ты поняла?

Катя кивает, поднимая на Ольгу Матвеевну покорный взгляд. Наверное, е? вс?-таки когда-нибудь отпустят.

– И о ком же? – Ольга Матвеевна устало смыкает веки и размыкает их вновь.

– О товарище Сталине.

Ольга Матвеевна срывает свободную руку с юбки и, размахнувшись, бь?т Катю по лицу. Катя пытается увернуться, но удар вс? равно сильный, так что она чуть не падает с колен.

– Дура, – коротко и зло говорит Ольга Матвеевна. – При ч?м здесь товарищ Сталин? В глаза мне смотри, а то хуже будет! Знаешь, что хуже?

– Крысы, – говорит Катя.

– Правильно. Большие, жирные крысы. Они очень любят жрать. Они очень кусачие. Когда ты усн?шь, они будут откусывать от тебя мясо. Так о ком это, дура?

– Может... О Боге?

Ольга Матвеевна хватает Катю рукой за волосы, что ей уда?тся только со второй попытки и наклоняется к ней лицом. Лицо е?, плоское и широкое, словно вырезанное из круглой кости, кажется Кате огромным, как морда сверхчеловеческой совы.

– О Боге? О каком Боге? О каком Боге, я тебя спрашиваю?

– Я не знаю! – взвизгивает Катя, больше от страха, чем от боли.

– Тссс! Что ты верещишь, пакость, – переходит на ш?пот Ольга Матвеевна. Ещ? один крик – и пойд?шь к крысам! Запомни, дура, уродка проклятая, запомни, падаль недоношенная, Бог – это я. Понятно? Понятно тебе, сволочь?

– Понятно, – тихо соглашается Катя, зажмурившись от ужаса.

– Хорошо, – Ольга Матвеевна отпускает Катины волосы и уводит сво? лицо вверх. – А ты знаешь, кто такой Бог?

– Нет, нам в школе говорили, что Бога нет.

– Значит, ты атеистка? Считаешь, что Бога нет? Есть Бог или нет?

– Простите, Ольга Матвеевна, простите меня пожалуйста, – Катя начинает плакать, сл?зы сбегают по е? лицу, как т?плые муравьи. – Я больше не буду, я вс? буду делать только так, как вы хотите. Вы скажите только, я вс? буду делать, как вы скажете...

– Заткнись, – выпятив подбородок, коротко говорит Ольга Матвеевна. Катя умолкает и только всхлипывает от плача. – Раз ты не знаешь, кто такой Бог, я покажу тебе. Хочешь?

– Да, – покорно соглашается Катя.

– Тогда читай ещ? раз. И помни, о ком читаешь.

Катя вытирает сл?зы и снова начинает читать, иногда прерываясь от тихих спазмов плача. Листок дрожит у не? в руках. Одна слезинка капает сверху на чистый участок ниже текста, расплывается бесцветной кляксой и нарушает клеточки. Кончив читать, Катя вытирает глаза и стоит на коленях с дрожащим листком в руках. Она непрерывно молится про себя, чтобы Ольга Матвеевна отпустила е? в барак.

– Ещ? раз? – робко спрашивает она.

– Хватит. Поднимись и сядь на стул.

Катя делает, что велено, и Ольга Матвеевна вста?т, снимает с себя гимнаст?рку, расст?гивая все без исключения пуговицы. Потом она через голову снимает майку и оста?тся в одном лифчике голой по пояс. Так она подходит к сидящей на стуле Кате, которая боится даже смотреть на весь этот ужас, а просто дрожит, сжав вместе ноги и схватившись руками за сидение. Ольга Матвеевна начинает гладить руками Катино лицо, волосы, шею, руки у не? т?плые и ласковые. Она поворачивает лицо девочки вверх, целует его, проводит языком по губам, носу, щеке и закрытым глазам Кати, которая удивляется, что от Ольги Матвеевны совсем не пахнет спиртом. Потом руки Ольги Матвеевны отпускают Катю, она слышит, как тихо выдыхает отпускающий натяжение лифчик, и потом его плотная ш?лковая ткань оказывается на Катиной шее, и сильно затягивается назад. Катя не успевает даже понять, что происходит, когда в глазах е? темнеет и ей становится нечем дышать. Она беспомощно ищет руками душащую ткань, хватая вместо не? свою собственную одежду, пытается попросить пощады, но в горле е? уже практически нет воздуха, она только тихонько сипит, широко открывает глаза и тупо смотрит на Ольгу Матвеевну, которая улыбается ей нежной, таинственной улыбкой, лишь поверхностно затрагивающей губы. Катя плохо видит Ольгу Матвеевну в опускающейся темноте, тело е? начинает д?ргаться само собой, стукая ножками стула, но Ольга Матвеевна держит стул своей тяжестью, медленно затягивая лифчик одной рукой и прижимая голову девочки к своей голой груди. Черты лица Ольги Матвеевны видятся Кате нечеловеческими и ужасными, хотя совершенно не изменились, вс? так же мягко очерчены и просты, как раньше. Катя ударяется коленями в стол и, резко повернувшись телом, пытается слезть со страшного стула, превратившегося в станок смерти, но сила Ольги Матвеевны тянет е? обратно, а снова вырываться у Кати не хватает уже воли, она теряет себя и только чувствует, как е? сапоги сами стучат в пол, и видит перед собой Бога, огромного мохнатого пегого слона с забрызганным кровью рылом, и из рыла выходят два укороченных, мохнатых хобота. Катя что есть силы раскрывает рот, но воздуха нет, словно Бог высосал его весь дырками своих хоботов.

Вдруг давящая боль ослабевает, и воздух прорывается ей в грудь. Катя дышит, жадно, поспешно, пока Бог не решил снова забрать воздух себе. Слон рев?т, глухо и тяжело, Катя трогает руками свою шею, на ней ничего нет, только болящие следы, оставленные пальцами смерти.

– Ну что, видела Бога? – спрашивает Ольга Матвеевна.

– Да, – отвечает Катя, сглотнув от боли.

– И какой Он?

– Страшный.

– Правильно. Можешь идти, Котова. Я назначила тебя тут убирать, завтра прид?шь в девять сорок. И если кому-нибудь хоть слово скажешь о нашем разговоре, отправишься к крысам. Ясно?

– Да, Ольга Матвеевна.

На следующий день Катя не может ни шить, ни есть, ни слушать уроки, потому что боится идти вечером к Ольге Матвеевне, потому что боится, что пальцы смерти на этот раз могут не разжаться. В девять тридцать вечера Катя бесчувственными руками вытаскивает к колонке ведро, которое нужно наполнить водой для мытья полов. Пока вода со звоном бь?т по алюминию, Катя кутается в каз?нный ватничек, мечтая провалиться куда-нибудь под землю и замереть там, так надолго, чтобы все про не? забыли. Воде вс? равно, е? не станут мучить и душить, и песку вс? равно, и другим девочкам тоже, вот они выстроились в очередь к сортиру, кто курит, кто сме?тся, кто просто смотрит перед собой, и это глядение, раньше казавшееся Кате таким скучным, теперь желанно ей, вот так бы стояла хоть всю ночь и глядела, только бы не быть собой. За обедом она встретилась глазами с Зиной, взгляд у Зины был холодный и мутно подрагивающий, как вода. Возвратившись вчера ночью в барак, Катя сказала Зине, что у не? сильно болит живот от куска барской ветчины, полученной за чтение стихов, но Зина не поверила, трогала ей живот рукой и нюхала Кате зачем-то лицо, хотя потом вс? же ушла к себе, и Катя слышала в тишине барака, как она сильно, с козьей монотонностью возилась под одеялом, делала то, что нельзя.

Увидев, что ведро уже полно, Катя хватает его и волочит к дому ужаса, не останавливаясь ни на миг, стиснув зубы, смахивая пряди волос с глаз, она неловко вскарабкивается по ступеньками крыльца, часть воды выпл?скивается на пол, но Катя, совершенно отупевшая от своего страха, не обращает на это внимания, проносится по коридору к швабре, наматывает на не? тряпку непослушными пальцами и стукает в закрытую дверь, из-под которой пробивается узенькая полоска света.

– Да? – говорит голос Ольги Матвеевны. – А, это ты, Котова, заходи. Подмети только сначала, тут песка много, Макарыч нан?с. Вс? старик по барханам шляется, зверей своих ловит. Знаешь, кто он такой? Чего молчишь с веником? Обиделась на меня, что я тебя вчера душила? Обиделась?

– Нет, Ольга Матвеевна.

– И правильно. Я же тебе просто показать хотела то, чего ты не знаешь. Ну мети, мети. А Макарыч – вонючая старая сволочь. Ты запомни это. Никогда не связывайся с такими, как он. Пойди сюда. Ну пойди же.

Катя нерешительно подходит к Ольге Матвеевне. Та обнимает е?, не вставая со стула, и прижимает к себе, целует в лицо.

– Ты такая хорошая, – ш?потом говорит Ольга Матвеевна в перерывах между поцелуями. – Я тебя так люблю, ты не бойся, я не буду тебя больше лифчиком душить. И если ты будешь слушаться, я тебе буду давать мясо, и картошку, и помидоры, и даже... грушу. Ты любишь груши?

– Да, – прошептала Катя, постоянно ожидая, когда е? начнут мучить.

– Любишь груши... Послушай, тебя, кажется, Катей зовут? Катя, у тебя были куклы?

– Были.

– Ты любила с ними играть?

– Да.

– Тогда ты легко меня пойм?шь. Я тоже очень люблю играть в куклы. Если ты будешь моей куклой, если ты будешь... Ты помнишь о крысах?

– Да, Ольга Матвеевна.

– Если ты будешь себя хорошо вести, ты не пойд?шь к крысам. Ты не пойд?шь, мой зайчик... ты не пойд?шь, – Ольга Матвеевна шепчет и целует Катю, которая не смеет отвернуться от е? горячих губ. – Ну иди, подметай, иди, Ольга Матвеевна прижимается ртом к Катиной щеке и говорит с дыханием через полусжатый рот. – Когда вс? сделаешь, прид?шь сюда.

Вымыв пол во всех комнатах каменного дома, Катя вспотела и устала. Руки у не? опухли от воды и жгучего ноябрьского ветра, который набрасывается на не? каждый раз, как она выносит сливать ведро. Она так устала, что ей даже не хочется есть, как обычно вечерами, когда живот уже тоже понимает, что ему больше ничего не дадут. Освещ?нный только дверными щелями коридор подплывает у не? в глазах, а пол кажется косым и непригодным для хождения. Поставив швабру в маленькой каморке, забитой всяким хламом, Катя трогает рукой похороненный здесь старый сломанный шкафчик из т?много с краснотой дерева, его железные ручки сделаны в виде каких-то ящериц, и именно из-за них Катю посещает новое, странное чувство, будто кроме того бездонного, тоскливого мира, в котором она жив?т, есть ещ? другой, где встречаются такие шкафчики с ручками в виде ящериц, шумят полнолистные сады, возникают розы на кустах и пунцовые бабочки садятся на стены солнечных комнат, открывая и раскрывая крылья в волшебной тишине. И Катя точно знает – там, в этом прекрасном мире, нет людей, только похожие на них существа, лица которых меняются, как речная вода, и которые лишь снятся друг другу, и потому не могут причинить настоящее горе и настоящую боль.

Ольга Матвеевна сидит на стуле возле стола, сняв сапоги и закинув ногу за ногу. Она велит Кате снова стать на колени и читать с листика, пока Катя читает, Ольга Матвеевна качает ногой в такт е? словам.

– Повторим наш урок, – говорит Ольга Матвеевна, когда Катя закончила. – Ты вчера видела Бога. Какой он?

– Страшный, – отвечает Катя, помня, что это правильно.

– Вспомни теперь, что я говорила тебе перед этим о Боге. Я говорила тебе, что Бог – это я. Помнишь?

– Да.

– Значит, я – страшная. Я страшная?

– Да.

– А ещ? я какая?

– Красивая, – предполагает Катя, надеясь, что это понравится Ольге Матвеевне.

– Может быть. А ещ?? Я ласковая?

– Да.

– Я добрая?

– Да.

– Ну скажи, какая я ещ?.

– Вы... умная.

– А ещ??

– Вы самая хорошая на свете.

– Повтори.

– Вы самая хорошая на свете.

– Раздевайся. Вс? снимай, трусы тоже.

Поднявшись с колен, Катя снимает одежду, пальцы е? потеют от страха. Скоро она стоит перед Ольгой Матвеевной совсем голая. Ольга Матвеевна вста?т и бер?т девочку за плечи.

– Посмотри на меня.

Катя поднимает лицо. Глаза е? уже повлажнели от наступающих сл?з.

– Отойди немного назад. Ещ? немного.

Катя отступает, пока голени е? не упираются в кусачее одеяло, которым застлана кровать.

– Потерпи, деточка, – тихо говорит Ольга Матвеевна и сильно толкает Катю руками в грудь.

Этой ночью Катя долго не может уснуть, потому что сильно болят защипанные Ольгой Матвеевной грудь и ноги. Уткнувшись в подушку, Катя трогает невидимые в темноте синяки и тихо плачет. Раньше плакать она не могла, у Ольги Матвеевны она старалась сдержать сл?зы изо всех сил, потому что заметила: как только они появляются на глазах, Ольга Матвеевна тут же начинает ещ? сильнее наваливаться на не? и щипать. Щипает она не так, как Зина, а сильно, с птичьей жестокостью, сожм?т зубы свои, оскалится, схватит всей пятерн?й и так сдавит, а хватает она глубоко, и пальцы у не?, как деревянные. Щипается, хватает и в глаза глядит – сл?зы выдавливает. А однажды Кате было так больно, что она не удержалась и просто заплакала, скривившись, и в ярости стала царапать Ольгу Матвеевну, а та засмеялась, прижала Катю к подушке, схватила за уши и трясла, и лицо языком лизала, как мороженное, и ш?потом требовала гадости говорить, и Катя говорила, потому что испугалась, что Ольга Матвеевна опять станет е? душить, и с тех пор решила больше никогда больше не плакать.

Катя плачет и слышит, как приходит Зина, садится к ней на кровать, воспоминания об их любовном бешенстве вызывает у Кати теперь тошноту и приступы боли в отдавленной плоти. Она тихо говорит Зине, чтобы та ушла. Но Зина не уходит, она некоторое время молча сидит на краю кровати, а потом вдруг рывком вытаскивает из-под Катиной головы подушку и набрасывает е? Кате на лицо. Тяж?лое тело Зины наваливается на сверху, Катя пытается вывернуться, царапается и бь?т Зину кулаками по рукам и спине.

– Уйди, ну уйди, скотина... – глухо ноет она под подушкой больным от плача голосом. – Ну отстань от меня... Я больше не могу...

– Полижешь? – ш?потом спрашивает Зина, отвернув один угол подушки, чтобы Катя е? слышала.

– Я не могу, меня тошнит, мне больно, – с плачем стонет Катя, хватая ртом воздух. – Отпусти меня, пожалуйста.

– Ты мне полижешь, – с уверенностью заявляет Зина. – Сейчас полижешь. Или я сделаю тебе вот так, – она хватает Катю за запястье, притягивает его к подушке, чтобы можно было продолжать е? удерживать, и больно выворачивает Кате указательный палец. Катя коротко взвывает, впившись снизу зубами в наволочку. Зина отпускает е? палец. – Ну что, полижешь?

– Да, хорошо, только отпусти.

Зина залезает на койку, перевернувшись к Кате задом, упирается коленями и руками, Катя садится в кровати и начинает лизать. От Зины пахнет присохшим калом и потом. Катя ненавидит Зину, ей хочется, чтобы той было бы больно, хочется укусить е? за сросшуюся, неравномерно плотную ткань, которая плохо попад?т на зубы, продавится, закровоточит, а Зина заор?т, громко, как резанная свинья, а как будет смешно, когда она станет визжать, д?ргаться, а Катя, вцепившись в не? сзади, как собака, вырвет ей живот, все е? вонючие кишки, набитые калом, все е? бурые яичники, и тот мешок, в котором зреют дети, вс? бы вырвала, вытащила бы на свет, по белью постельному поволокла, разбрызгивая красный, жирный, солоноватый сок, да чтобы ты подохла от заражения крови, проклятая гадина. Катя представляет себе эту густую заразную кровь, вытекающую из Зины, как из перев?рнутого ведра, как Зина хватается за живот, воет, выдувая кровью пузыри, Катя видит это так ясно, словно такое бывало уже много раз на самом деле, ты будешь тыкаться мордой в землю, мычать будешь, скотина, когда вс? из тебя наружу повываливается. Зина начинает д?ргаться, уперевшись коленями и руками в койку, она хрипит от блаженства, Катя помогает себе пальцами, растягивая перед ртом тесное нутро, из которого ид?т резкий запах испортившегося мяса. Катя мечтает о том, чтобы найти где-нибудь поганой, звериной спермы и залить е? Зине в живот, пусть у не? вырастет там гадина и сожр?т изнутри. От злости Катя начинает тяжело дышать, покусывает Зину сзади за основания б?дер и с силой вдувает в не? отравленный своей ненавистью воздух. Зина кончает, хрипя и богато сочась, прижавшись грудью к е? ногам, и в это время Катя тоже совершенно отупевает и пухнет, задыхаясь, от мучений злобы и омерзения, и не вынимает пальцев из Зины, которая судорожно хватает их чревом, как низший морской полип, Катю прошибает потом и сердце деревенеет в груди, так сильно, что она пугается умереть.

Л?жа потом одна, Катя удивляется страшному урагану своей злости, превзошедшему во много раз былое животное неистовство любви. Из ледяной зв?здной пустоты доносится вой и глухой стук колотушек – это колдуны зла пляшут у своих костров, в которых пламя темнее тьмы, вот она какова, их сила, она больше всего на свете, е? и вправду нельзя победить. Катя проверяет сво? тело, выпитое сейчас до оцепеняющей усталости, и чувствует, что вс? оно без остатка охвачено ч?рным огн?м, медленно жгущим плоть, как полчища могильных червей.

– Это ты во мне, ты не исчезла, ты жив?шь во мне, – беззвучно произносит она одними губами. – Вс? правда. Они заколдовали меня, они заколдовали меня уже давно. Они вселили тебя в меня, а ты – злая гадина. Я стала теперь тобой, ты стала теперь мной.

Крыши на бараке нет, и Катя видит ночное небо, в котором зияет огромная беззв?здная дыра.

– Вот тво? место. Мать, отец. Вот тво? место, – произносит она, с замиранием ужаса вслушиваясь в собственные мысли, ходящие подобно теням. Они заколдовали меня, я теперь – это не я.

За этими словами Катя жд?т огромного, совершенного ужаса от разразившейся над ней пустоты. Слова е? имеют сейчас власть превращения в реальность, потому что колдуны зла слышат их, слова невозвратны, и Кате жутко оттого, что она не может их не говорить, не может скрыть их в себе, заставить ч?рное дерево перестать расти вглубь пространства, где его ветви уже касаются ледяного дыхания бездны.

– Сталин – жопа, – беззвучно произносит Катя, судорожно вздрагивая от ужаса. Но ей и этого мало. – Ленин – жопа, – добавляет она.

Ту молитву, что написана округлым почерком Ольги Матвеевны на листике в клеточку, Катя уже выучила наизусть и читает без бумажки, целуя своей повелительнице стопы вытянутых с кровати босых ног, едко пахнущие потом и слежавшейся внутренней кожей обуви. Ольга Матвеевна сидит, прислонившись спиной к стенке за кроватью и подпиливает себе ногти на руках. Чтение с лобзанием повторяется трижды, и Катя запинается только один раз, запинается и из е? сердца сразу выпадает живая искра и уходит в землю, оставляя после себя только м?ртвое молчание овечьего ужаса.

– Дальше, – спокойно произносит Ольга Матвеевна. – Потом получишь.

Катя лишний раз прижимается ртом и носом к плотной гладкой коже божественных подошв, но вс? равно по окончании молитвы должна лечь прямо в одежде животом на кровать, Ольга Матвеевна садится на не? верхом, сильно придавливая своей тяжестью и сильно, с хлопками, бь?т Катю сверху ладонями по затылку, пока та молча терпит, вцепившись руками в одеяло. В голове у Кати звенит и вспыхивает, как в поломанном телефоне, сл?зы капают из глаз, она снова и снова твердит про себя плохо запоминающиеся слова, полуст?ршиеся, каракулевые буквы проплывают по крахмальной наволочке, которой Кате ни в коем случае нельзя касаться "своей грязной мордой". Наконец Ольга Матвеевна прекращает е? бить, заставляет снять колготки и трусы, связывает ей колготками руки за спиной, садит себе на колени и начинает кормить Катю блинами, разрывая их пальцами и лично засовывая Кате в рот. Блины жирные, мягкие и сладкие. Поначалу Катя успевает быстро разж?вывать и глотать, потом просто проталкивает, давясь, куски блинов через горло, но наступает момент, когда она уже не может есть, е? тошнит, она отворачивает голову, за что с размаху получает по губам.

– Жри, когда дают, – злобно говорит ей Ольга Матвеевна. – Жри, сволочь. Жри, нажирайся, гадина, набивай пузо. Глотай, гадина. Я сказала тебе глотай. Не хочешь? Не хочешь? А я тебе говорю – жри! Ты же хотела жрать! Ты хотела жрать? Дети всегда хотят жрать! Разве не так? Жри, паскуда, маленькая гадина. Разве блинчики не вкусные? Ты у меня будешь сытой. Ты у меня никогда не скажешь, что нечего было жрать. В глотку влезет, из жопы вылезет. Я тебе дам плеваться! Я тебе дам, я тебе дам, паскуда! Если я говорю тебе жрать, ты будешь у меня жрать!

Катя давится и вып?рхивает из себя полупереж?ванные кусочки, Ольга Матвеевна наклоняет е? головой мимо своих коленей, отчего Катя сразу начинает рвать на пол и е? босые ноги, прич?м вовсе не блинами, а чем-то гадко пахнущим, жидким и тянущимся, как разбитые яйца.

– Ну ты глянь, гадина, что ты сделала, – сме?тся Ольга Матвеевна. – Ноги мне заблевала, дура. Ты мне заблевала ноги. Мне, которая чище неба и светлее солнца. Ну посмотри, свинья. Тебе что надо сделать за это? Отвечай. Не знаешь? Нет, ты просто не хочешь сказать, ты боишься, наглая свинья. Ещ? дать по морде? Дать ещ?? Бь?шь тебя бь?шь, а ума не прибавляется. Как была дурой, так и осталась!

Катя широко открывает глаза, вс? ещ? давясь и кашляет рвотой, руки у не? вс? ещ? связаны, она тупо смотрит на блевоту, расплескавшуюся по половицам и плюснам Ольги Матвеевны.

– Неужели нельзя из тебя ничего сделать? – вздыхает Ольга Матвеевна, сталкивая Катю со своих коленей. – Что ты молчишь, говно? Почему не стараешься стать человеком? Стараешься? Гадина! Ну чего завыла, заткнись сейчас же. Это я тебя ещ? слабо ударила. Я тебя, гадина, жалею, я тебя не бью сильно. Поняла? Тебя надо ногами бить, вот так! Дать ещ?? Что пялишься, ну кровь у тебя, никто от крови ещ? не умер, до свадьбы зажив?т. Все ноги уже в синяках, а ума нет. Заткнись, я тебе говорю, а то хуже будет. Вот, руки тебе развязала, вытирай свою мразь. Иди, подтирай. Чего рев?шь? Ещ? дать? Вот и молчи, раз не надо.

Катя, дрожа, убирает рвоту тряпкой в ведро и вытирает Ольге Матвеевне ноги.

– Вед?шь ты себя плохо, – говорит Ольга Матвеевна. – А ночью ещ?, наверное, в писе колупаешься. Да? Ну что молчишь? Как выть и блевать, так ты можешь. Я вижу по тебе, что ты колупаешься. Посмотри мне в глаза.

– Меня Зина себе лизать заставляет, – призна?тся Катя под пристальным взглядом ледяных глаз.

– Ах вот так, значит. И что же ты ей лижешь?

– Вс?.

– Вс?? Очень мило. Она тебя что, насильно заставляет, она тебя бь?т?

– Она один раз меня била, – говорит Катя. – И рожей тыкала в то что насрала.

Ольга Матвеевна подходит к Кате, бер?т е? за подбородок и поднимает Катино лицо кверху.

– Рожей – в говно? Прямо в говно?

– Да.

– Очень мило. И ты ей после этого лижешь?

– А что мне делать. Она меня иначе бить будет.

– Ах ты, заинька, дурочка моя, – умильно улыбается Ольга Матвеевна, наклоняется и целует Катю, слизывая у не? с губ остатки рвоты. – Так ты не хочешь у Зины лизать? Не хочешь?

– Не хочу.

– А она тебе лижет? Только честно.

– Да.

– Очень мило. Очень. И тебе это нравится?

– Нет.

– Честно? Честное пионерское?

– Честное пионерское.

– Значит ты вс? это не хочешь, с Зиной. А со мной? Со мной хочешь? Мне лизать ты будешь?

– Буду.

– А как же тогда твоя Зина? Нельзя одновременно лизать мне и Зине. Я же ревную. Ты знаешь, что такое ревность? Ты, заинька, ещ? не знаешь, что такое ревность. Ревность – это очень, очень страшно. Если я ещ? узнаю, что ты кому-нибудь лижешь, ты знаешь, что будет. Это очень плохо, это хуже всего на свете. Как бы тебя не пугали, чтобы тебе не делали, ты не должна так поступать. Если я только узнаю, немедленно отправишься к крысам. Ты поняла?

– Да, Ольга Матвеевна.

– Смотри мне. Не приведи господь хоть лизн?шь чью-нибудь грязную рожу. Сразу к крысам. А теперь одевайся и вон.

Полоща у колонки ведро, Катя видит в свете ж?лтого фонаря, как Надежда Васильевна, кутаясь в ватник, выводит из барака Зину и они вместе идут к каменному дому, отбрасывая на песок две вытянутые ч?рные тени. Зина ?жится и втягивает кулаки в рукава ватника. Катя вспоминает т?плое, гибкое тело и ей становится жалко Зину, которая ещ? не знает, что е? будут есть в темноте голодные гадкие крысы.

На следующий день Зины нет, и из сарая не разда?тся ни звука, наверное, думает Катя, ей завязали рот, чтобы не орала. К вечеру начинается дождь, который ветер делает косым, капли хлещут в запертые окна класса, где Ольга Матвеевна вед?т урок политической грамоты, горит керосинка, соседка Кати Ира Макова ест украденный в столовой кусок сахара, Катя вс? время пытается согреть одной рукой другую и думает о Зине, сидящей в подполе м?рзлого т?много сарая, под земл?й, босые ноги в крови от укусов. После урока она догоняет Ольгу Матвеевну во дворе. Дождь колет Кате лицо холодными остриями, мешая видеть и дышать.

– Ольга Матвеевна, – задыхаясь от страха, говорит Катя. – Вы Зину в сарай посадили, к крысам?

– Да, – отвечает Ольга Матвеевна, обернувшись. Вода теч?т по е? лицу, но ей это, похоже, безразлично.

– Отпустите е?, а то она умр?т, – просит Катя. – Мы больше никогда так не будем. Я вас очень прошу.

– Хорошо. Но сначала мы е? с Надеждой Васильевной накажем, и ты должна будешь на это посмотреть. Жди около сарая, а когда мы прид?м, ты входи за нами. Там есть дверь в подпол, а в двери дырка. Только чтобы никто тебя не видел, и Надежда Васильевна тоже. Поняла?

В сарае темно и сыро. Сквозь отверстие в крыше где-то около одного из углов, теч?т дождевая вода, барабаня по старой канистре. Катя отыскивает в закрывшейся двери дыру и прижимается к ней глазом. За дверью короткая лестница и маленькое помещение, в котором свалены какие-то доски и кирпичи. У стены стоит Зина, которая заметно побледнела за прошедший день, она стучит зубами от холода, пряча руки под ватник. Ольга Матвеевна ставит керосиновую лампу на штабель досок. Надежда Васильевна тоже что-то ставит на пол.

– Что, холодно? – говорит она. – Сейчас согреешься. Раздевайся.

– Зачем? – спрашивает Зина.

– Раздевайся, тебе говорят! – прикрикивает Надежда Васильевна.

Зина начинает раздеваться.

– Вс? снимай, догола, – говорит Ольга Матвеевна.

Зина снимает одежду и складывает е? на доски, дрожа от холода. Катя уже видела е? голой в бане, но сейчас Зина выглядит словно похудевшей, тело покрыто пупырышками и напряжено.

– Ватник постели на пол и ложись. Спиной, – велит ей Ольга Матвеевна.

Зина опускается на пол. Надежда Васильевна становится на колени со стороны е? головы.

– Руки, – говорит она и связывает сложенные руки Зины е? снятыми колготками, потом подхватывает ноги девочки под коленями, закидывает их к голове, и разводит в стороны, крепко держа руками. Ольга Матвеевна поднимает с пола чайник. Когда она выносит его на свет, становится видно, что из носика валит густой пар. Зина судорожно д?ргается и ор?т, ещ? раньше, чем струя кипятка начинает литься между е? закинутых назад ног. Пар ударяет в тело девочки и разбрасывается во все стороны. Зина крутится и вопит дико, как разрезаемое пилой стекло. Катя видит, как закатываются е? глаза, как напрягается горло от истошных воплей. Катя дрожит и зачем-то закрывает рукой себе рот. Она представляет себе, как кипяток затекает Зине внутрь.

– Мамочка, мамочка! – верещит Зина на мышиных частотах, бешено елозя спиной по полу, зад е? д?ргается, ошпариваемый кипящей стру?й, Надежда Васильевна с трудом удерживает тело девочки в нужном положении.

– А, уже не холодно? – хохочет Ольга Матвеевна, опять наклоняя чайник. Жарко стало? Кипяточек-то крутой! Кричи, кричи, вс? равно никто не услышит.

– Мамочка, мамочка! – захл?бываясь, ор?т Зина, мотая головой. – Ой не надо, не надо, пожалуйста! – она не успевает выговаривать слова, они захл?бываются и прерываются у не? во рту, переходя в щенячий вой.

Кипяток плещет на не?, выбивая пар, сидящая на корточках Ольга Матвеевна закусывает губу в улыбке, исступл?нно дыша сквозь зубы, и Зина снова переходит на звенящий металлический визг.

– Ольга! Ты видишь, как у не? вс? уже!.. – вскрикивает Надежда Васильевна, рванувшись на месте и ещ? плотнее прижимая руками расставленные ноги бьющейся девочки коленками к полу. – Ты посмотри, Ольга!