Текст книги "Школа 1-4"

Автор книги: Илья Масодов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 31 страниц)

В этой комнате изолятора Катя сидит одна до самых сумерек. Лишь однажды она слышит за дверью шаги, они останавливаются, потом уходят. В сумерках ей становится страшно. Она появилась здесь ночью, ночью же и должны снова за ней прийти. Катя то бродит по комнате, то снова садится, тоскливо глядя в окно, из которого не видно неба. Комната постепенно погружается в темноту, и в темноте загорается замочная скважина, потом закрывает свой глаз под металлическим лязгом ключа.

– Здравствуй, зайчик, я тебе кашки принесла, – говорит Ольга Матвеевна. Она входит, прижимая рукой к груди закутанный тряпкой горшок, и затворяет за собой дверь на ключ. – Кашка манная, с вареньем. Тебе лучше?

Катя кивает, покорно соглашаясь с продолжением кошмара.

– Не тошнит? Ты вчера в обморок упала, и я подумала... Для тебя это вс? очень страшно и тяжело, ты ведь ещ? маленькая, и... прости меня, ты слышишь? Пусть я даже Иисус Христос, меня тоже надо простить. Это он прощения не просил, потому что душа у него была слишком гордая. Так ты меня простишь?

Катя снова кивает. Она готова сделать вс?, только бы не лили кипяток на пальцы.

– Зайчик мой милый, – радуется Ольга Матвеевна. – Вот, садись, поешь, вот тут и ложка есть, ты же голодная.

Она присаживается на кровать рядом с Катей, ставит ей горшок с кашей на колени, разворачивает тряпку и гладит Катю ладонью по волосам.

– Знаешь, как я по тебе соскучилась, котик.

– А в сарай сегодня не надо идти?

– А ты хочешь? – оживл?нно спрашивает Ольга Матвеевна.

Катя мотает головой.

– Ну так и не надо. Отдохни, милая, а то ты заболеешь совсем. Никуда они не денутся, дурочки, бежать-то им некуда, стенка кругом. И название себе придумали – "Ч?рная зоря". Смех один. Ты, наверное, тоже состояла?

Катя чуть не давится от страха кашей.

– Нет, Ольга Матвеевна, честное слово. Я ничего не знала.

– Да ты не бойся, солнышко, даже если и да, ты не бойся, тебе это не страшно, я же тебя знаю, ты хорошая девочка. Кушай, кушай. Ты милая, хорошая девочка. Если бы ещ? у всяких вредных и заразных Зинок не лизала...

– Я больше не буду, – со слезами раскаяния на глазах говорит Катя.

– Да-да, я знаю, милая, я верю тебе. Ты у нас вырастешь, в комсомол вступишь, будешь красивенькой такой, ?баной комсомолочкой, – Ольга Матвеевна сме?тся. – Скажи, хочешь быть ?баной комсомолочкой?

– Хочу.

– Вот молодец. Кушай. Сегодня так холодно на улице. Но подружки твои не м?рзнут. Ты поняла, какие подружки? Они тут, в доме, лежат, под полом. Я только что ходила к ним, просто так, чтобы посмотреть. Ничего особенного. Пахнут только плохо. Они там лежат в сол?ной воде. Варенье вкусное? Я сама делала. Черничное. Тут в лесу знаешь сколько черники? Всю не собер?шь.

– Я думала... Я думала вы их уже... в песок зароете.

– Ну нет, кошечка, какой песок, ты что, в девочках столько всего хорошего! Они же там протухнут, под песком. А так мы их съедим потихоньку. На Новый Год, например.

Катя клад?т ложку в пустой горшок. В животе у не? теперь тепло и сытно, снова хочется спать. Ольга Матвеевна бер?т горшок и ставит его на пол.

– Что надо сказать?

– Спасибо.

– Умница. А что надо сделать?

Подумав, Катя вытирает рукой рот и целует Ольгу Матвеевну в щ?ку.

– Умница. А помнишь, ты ветчину на день революции ела? Эту ветчину когда-то Ирочкой звали, – Ольга Матвеевна заливается смехом. – А ты не знала? А ведь вкусно было? – она хватает Катю за плечи, лицо е? вдруг становится серь?зным. – Молитву помнишь? Бога помнишь? Снимай с себя вс?.

Сойдя с крыльца, Катя начинает плакать от боли. Там, в изоляторе, она старалась сдержаться изо всех сил, чтобы Ольга Матвеевна совсем не озверела от е? сл?з. А теперь, на дворе, не может больше терпеть и ноет, медленно бредя к колонке, у не? сильно болит прокушенная Ольгой Матвеевной нижняя губа.

– Скотина... – тихо ноет Катя, пробуя опухшую губу пальцами и языком. Скотина вонючая... Тебя бы так... Тебя бы так, сволочь...

Из губы вс? ещ? сочится кровь, Катя чувствует е? солоноватый вкус.

– Дрянь... Падло... – всхлипывает она, набирая пригоршню воды и прижимая е? к воспал?нному рту. – Сдохла бы ты, падло...

Наспех натянутая одежда плохо сидит на Кате, и она вс? время по?живается, остуживая рот холодной водой. Руки е? вс? ещ? немного дрожат, вспоминая тот тупой ужас во власти взбесившейся Ольги Матвеевны, которая каждую секунду может начать тебя бить, душить, кусать, стискивать нос, больно щипать щ?ки, уши, соски. Чем меньше саднит губа, тем больше Катя ощущает боль во вс?м остальном теле, измученном, порытом свежими царапинами и синяками. Она прерывисто всхлипывает, судорожные рыдания мешают ей ругаться дальше, и Катя просто тихо воет, закрыв одной рукой глаза, чтобы ничего больше не видеть на этом проклятом свете. Если бы на самом деле был этот вонючий Бог, думает Катя, может он забрал бы меня отсюда, но никакого Бога нет, есть только мохнатый ревущий слон, вырастающий от ужаса смерти, чтобы высосать своими хоботами всю твою кровь, чтобы ты умерла, ему нужна только своя смерть, ему безразлично, чего ты хочешь, о ч?м думаешь, ему нужно, чтобы тебя не было, раз он так решил. И никуда он не может тебя забрать, потому что сам жив?т здесь, и кроме той гадости, которая вокруг, нет на свете больше ничего, лишь пустота и жестокость, жестокость и пустота.

Слон сожрал уже Зину, и других тоже, убил и сожрал, как это отвратительно, гадко, мерзко, как может быть такая жизнь, где просто могут взять и сосать из тебя кровь, а тебе так плохо, так больно, а им вс? равно, всем вс? равно, потому что это твоя боль, от не? никому больше не больно, а наоборот бывает радостно, вот Надежда Васильевна например, у не? аж слюни капали, е? трясло, будто слон делал ей то, что нельзя, очень было похоже, а какой ужас был только что с Ольгой Матвеевной, как она вцепилась Кате зубами в рот, она же хочет меня сожрать, живой, она меня сожр?т, как резко меняется у не? лицо, вот она сме?тся, целует, нежно лижет и вдруг становится такой злой, проклятой, зубы выходят из-под губ, как у собаки, словно она видит вместо Кати перед собой что-то очень противное и страшное.

– Скотина, – шепчет Катя, с новой силой начиная плакать. – Скотина проклятая, – она плачет и вспоминает подвал, дышащие паром струи кипятка и режущие уши крики девочек, сжавшееся, пыльное тело убиваемой сапогами Лиды на полу подвала, м?ртвую дырку Зининого рта, словно этот рот и кричит, так нечеловечески, истошно, от боли, которая проходит насквозь и не да?т чувствовать больше ничего.

И тогда Катя решает отдаться отвратительному слону, потому как рассуждает, что слон лучше Ольги Матвеевны, которая душит Катю не до конца, чтобы потом душить снова и заставить есть котлеты из человеческого мяса, а слон раздавит е? один только раз своими бетонными ногами, один только раз, и тогда никто не сможет уже е? больше мучить. Вздрагивая от сл?з, Катя оглядывается вокруг, протирая глаза и придумывая какой-нибудь способ, как себя убить. Лучше всего было бы повеситься, как Никанор Филиппович, задушиться ж?сткой тес?мкой, Катя с отвращением вспоминает посиневший язык удавившегося старика, его закатившиеся глаза и худые прыгучие ноги, как у дохлой собаки, и решает, что заткн?т чем-нибудь рот, чтобы е? язык не вылез наружу. Поразмыслив немного, Катя вдруг изобретает себе виселицу, и душа е? впервые за столько дней наполняется волнующим и л?гким холодом радости. Вс? ещ? всхлипывая, она ид?т к сараю и вытаскивает оттуда пустое ведро, при помощи которого мыла полы. С ведром Катя направляется к столовой, где под плакатом "Береги хлеб – золото народа" она давно приметила торчащий из стены ржавый штырь, помогающий плакату не упасть. Катя ставит ведро дном вверх прямо под штыр?м, садится на него и, всхлипывая, снимает сапоги, потом носки, потом колготки. План Кати очень прост, и главная роль в н?м отводится именно колготкам, поэтому она растягивает их руками, проверяя на прочность, в то время как е? голые ноги уже начинает поедать нетерпеливый ноябрьский холод.

– Встать, руки вверх! – вдруг гавкает на не? из темноты, Катя испуганно оборачивается, пряча колготки под юбку, и видит сгорбленного от усердия Макарыча, прижавшегося к стене в мохнатой шапке, глаз его не различить в темноте, но смотрят они с собачьей злобой. – Встать, курва!

Катя вста?т и поднимает руки. Колготки выползают из-под е? юбки и валятся на землю, у босых ног. Земля холодная и ж?сткая.

– Ты шо здесь делаешь, тварь? – спрашивает Макарыч.

– Ведро... в сарай несла, – отвечает Катя.

– А сапоги зачем стащила?

– Камешек в колготки попал.

Макарыч подходит к Кате вплотную и без размаха, но сильно бь?т е? в зубы. Оглуш?нная Катя, чуть повернувшись, валится на землю.

– Камушек, говоришь? – сипит он. – Я тебе покажу, камушек! Уже час как отбой был, а ты тут шатаешься! Саботаж сделать хочешь, курва?

С этими словами Макарыч со злостью пинает Катю ногой. Л?жа на земле, Катя глядит в ч?рное небо, поросшее бледными цветочками зв?зд и вытирает рукой нос, разбитый до крови. Макарыч хватает е? рукой за шиворот и тянет кверху, передавливая горло.

– Удавиться хотела – это ясно, – хрипит он ей в лицо, дыхание его отда?т спиртом и гнилой вонью зубов. – А зачем обувку сняла? А, сука?

– Не бейте меня, – с трудом выговаривает Катя. – Я вам вс?, что захотите, сделаю.

– Ишь ты, рыбка золотая, – удивляется Макарыч. – Что же ты мне такое сделать можешь, вша?

– Что хотите, – шепчет Катя, из носа которой теч?т кровь. – Жопу буду вам лизать.

– Вша, – хрипит Макарыч. – Такая маленькая, а уже мерзкая вша, – он притискивает Катю к стене и начинает щупать ей своими узловатыми руками ноги и попу. – Ишь ты, пакость какая...

Прижавшись виском к кирпичам, Катя глядит в темноту, где очень плохо видны от зябкой сырости зв?зды. Синяки на б?драх тоскливо болят, когда их сжимают пальцы Макарыча, зловонное дыхание старика лежит на лице, как душный шарф. Макарыч вс? время говорит, что она – мерзкая вша, а потом вдруг давится и начинает кашлять. Покашляв, он отступает от Кати и снова бь?т е? кулаком в лицо. Катя бессильно сползает по стене на землю.

– Так что, гнида, – надсадно спрашивает е? Макарыч. – Удавиться хотела? Ведь не удавишься. Ну давай, давись, я погляжу. – Он поднимает Катю за плечи и взволакивает на ведро, придерживая за ватник, набрасывает колготки на штырь и крепко затягивает их узлом, потом снимает с Кати за рукава ватник, закидывает ей голову и наматывает другой конец на шею. – Вот так, шмокодявка. Сама бы и не достала. На, держи, – он су?т Кате свободный конец колготок в руки. Катя втягивает носом пахнущие кровью сопли и смотрит Макарычу в его кривую морду. У не? медленно кружится голова, голые ноги сильно м?рзнут в потоках ночного холода и от стылого дна ведра.

– Ты подумай, больно будет, – предупреждает Макарыч. – И темно. Не увидишь больше ни солнышка, мать его, ни птичек, ни цветочков. Так как? Будешь давиться? Никогда ведь больше не увидишь, сучье семя.

Как это будет хорошо, думает Катя и затягивает бесчувственными пальцами колготки потуже, пока е? не начинает немного тянуть вверх, к штырю, в ч?рное небо. Она зажмуривается и вдруг прыгает вбок, отталкивая ведро обеими ногами, слышит вверху ужасный треск, это слон, слон ломает цемент интернатской стены, Кате становится очень страшно на лету, она уже совсем не хочет умирать, но поздно, ведро улетело из-под ног, вс? небо стало белым, с хрустом вспыхивают пятна молний, давящая шею костяная боль пылающего, смертельного света заливает глаза и меркнет, меркнет, пока вс? не превращается в непроницаемую тьму.

– Ох ты, еби твою мать, – вздрагивает Макарыч, не успевший в последний момент ухватить тихо хрустнувшую шейными позвонками Катю рукой за ватник. Катя ?рзает по стене, механически пиная е? коленками и вся содрогаясь на весу. Колготки растягиваются под е? весом, но ступни Кати вс? равно никак не могут достать до земли. Катя сдавленно, по-жабьи, хрипит, выпускает вниз тоненькую струйку мочи и наконец спокойно повисает на фоне стены, расслабив ноги.

Макарыч подходит к ней поближе и снова ощупывает Кате б?дра. Они мокрые от мочи. Хрипло дыша, старик вытаскивает из кармана папироску, запаливает е?, засовывает в рот, а спичку гасит о мокрое бледное бедро девочки. Кате уже не больно.

Целую минуту Макарыч молча стоит и курит, глядя на висящую под плакатом девочку, в момент смерти повернувшуюся к нему боком, голова Кати завалилась от стены, руки и ноги бессильно повисли, стриженые волосы свешиваются по плечу, лицо перекошено от страшной предсмертной боли, Макарыч курит и думает о детской смерти, которая продолжается непрерывно в слабом свете неподвижных зв?зд, во время Гражданской Войны он видел, как насиловали, били прикладами и вешали детей, дети всегда дрыгались и писялись на вер?вке, как марионетки, и Макарыч рассуждает, что это, наверное, важно, чтобы непрерывно, каждодневно умирали дети, важно для пребывания всего мира, потому что когда умирают старые и больные, для чего это может быть важно? Осознав эту существенную мысль, Макарыч поворачивается и медленно уходит во мрак.

6. Зима

Макарыч уходит, а Катя продолжает висеть. Она висит, когда, кутаясь в ватник, Ольга Матвеевна выходит на крыльцо каменного дома, откуда отпустила Катю сходить в туалет, выходит и останавливается, привыкая к темноте, потом тихо зов?т Катю по имени, глядя себе под ноги, спускается по ступенькам, почему-то смотрит вверх, на небо, словно Катя могла улететь туда, и ид?т к деревянному сортиру, держа ватник рукой на груди, доходит до колонки, огладывается и вдруг замечает Катю, которая так нелепо, как смятая одежда, как чучело, висит под плакатом, Ольга Матвеевна вскрикивает и бежит, спотыкается в неудобно надетых сапогах, налетает на Катю всем телом, приподнимает е?, прижимается губами к открытой, передавленной чулком колготок шее, ища пульс, но пульса нет, и Ольга Матвеевна начинает гадко, зверино выть и тяжело, как пораж?нная пулей, валится на землю, затыкая себе сжатыми руками рот, и воет, вздрагивая, д?ргая головой, и роет землю каблуками сапог.

От е? звериного воя вс? просыпается в интернате, девочки в бараках зажмуривают глаза и накрываются плохими одеялами с головой, сонная Валентина Харитоновна крестится в своей т?мной комнатке, как крестилась в избе е? морщинистая суеверная бабка, закатив свои полуслепые глаза, Надежда Васильевна поднимает светлый взгляд от распрост?ртой на столе книги товарища Сталина и холодно, обреч?нно смотрит в ночное окно, как волк, осознавший наконец, что его совершенно обложили, и только Макарыч, добравшийся уже до тесного своего логова, отвечает Ольге Матвеевне из холодного мрака хриплым, злым воем ветерана отгремевших мировых войн.

Вечером следующего дня у ворот интерната сигналит машина, такая ч?рная, что фары е? подобны шаровым молниям, случайно встретившимся в ночной темноте. Из машины выходит молодой полнощ?кий штатский и двое в военной форме. Макарыч отда?т им честь.

– Ваш сигнал, товарищ? – тихо спрашивает его полнощ?кий, узко улыбаясь. Он протягивает свою женственную руку и проводит ладонью по заросшей седой щетиной щеке ветерана. Нежность этой руки согревает и радует старика. – Не волнуйтесь, товарищ, мы во вс?м разбер?мся.

Приезжие проходят в каменный дом, в окнах которого не горит свет. Макарыч закуривает, надвинув шапку на лоб, и, слегка прихрамывая, ид?т к сортиру, где собралась маленькая стайка любопытных девочек.

– А ну все по баракам! – хрипло гаркает он.

– Так ведь ссать охота! – отважно выкрикивает ему навстречу одна из собравшихся.

– По баракам, мать вашу! Бегом! – ор?т Макарыч звериным р?вом, и девочки бросаются врассыпную, хлопают двери бараков. Из каменного дома выходит полнощ?кий и с ним Ольга Матвеевна, волосы е? не прич?саны, ватник расст?гнут. Она смотрит на Макарыча невидящими глазами и вс? время проводит рукой по лицу. Макарыч отворачивается и роняет в землю сгусток . С крыльца сбегает Надежда Васильевна, резкими движениями поправляя на себе одежду, она подбегает к полнощ?кому, что-то быстро говоря ему уже на ходу. Полнощ?кий узко улыбается и держит женственные руки в карманах плаща. Ослепительный свет фар подъезжающей машины заливает стоящих у крыльца, словно ветер, заносящий их фигуры тонким белым песком. Ольга Матвеевна, нагнувшись, входит в фургон. Военные вытаскивают из здания столовой какие-то мешки и грузят их вслед за ней. Полнощ?кий поднимает руку и лениво машет Макарычу, старик снова отда?т ему честь. Избавившись от мешков, военные отряхиваются, один из них забирается в кабину, второй в фургон. Машина неуклюже разворачивается в узком пространстве двора, водя фарами по деревянным стенам бараков, потом, зарычав, выезжает воротами в песочные холмы, а оттуда в холодный лесной простор.

Ч?рные стволы деревьев расходятся под качающимся светом фар, тени их скользят в высоту, к ночному дымному небу, родине всех теней, и иногда даже кажется, что некие большие угольные рыбы, стоящие у стволов высоко над земл?й, срываются и уходят в чащу, испуганные непривычным светом. Машина сворачивает с основной дороги, ведущей через лес, на узкую просеку, проезжает по ней с километр и останавливается, погасив фары.

Полнощ?кий прохаживается у кабины, разминая ноги.

– Что-то с машиной? – спрашивает его Надежда Васильевна, одолжившая у второго военного папироску и пытающаяся е? прикурить дрожащими пальцами.

– С машиной вс? в порядке, – весело отвечает полнощ?кий. – Сейчас тебя выебем и дальше поедем.

Надежда Васильевна ничего не отвечает, только продолжает свои попытки прикурить. Четв?ртая спичка ломается у не? в руках. Из фургона вылезает Ольга Матвеевна, прислоняется спиной к машине и смотрит в лес.

– Ну что, ребята, кто е? первый будет? – спрашивает полнощ?кий.

– А мы и вдво?м можем, – сме?тся второй военный, протягивая Надежде Васильевне зажигалку. – Или сначала эту?

– Нет, эту я сам. Приступайте.

Второй военный дожидается, пока Надежде Васильевне уда?тся прикурить.

– Вас как зовут? – спрашивает он затем. – А меня зовут Петя. Лезьте, пожалуйста, в кузов и снимайте одежду.

Надежда Васильевна стоит и курит дрожащей рукой, словно не слыша.

– Послушайте, товарищ Волопаева, – замечает полнощ?кий. – Мы тут с вами не шутки шутим, у нас времени в обрез. Полезай в фургон, блядская кобыла!

Надежда Васильевна испуганно бросает папироску и тупо смотрит в лицо полнощ?кому. Второй военный и покинувший кабину водитель хватают е? и волокут в низкую дверь, она упирается ногами и жалобно стонет. Дверь захлопывается, женщина сильно бь?т в не? сапогами изнутри.

– Давайте отойд?м от машины, Ольга Матвеевна, – говорит полнощ?кий. Пройд?мся, воздухом подышим. Может, закурите?

– Нет, спасибо.

– Вы, Ольга Матвеевна, я вижу, женщина особенная. И вы, полагаю, достаточно умны, чтобы понимать, насколько вс? произошедшее здесь выходит, так сказать, за рамки... Нет, я имею в виду не рамки закона, или некоей гипотетической морали, я имею в виду иные рамки, Ольга Матвеевна, совершенно иные. Я имею в виду ту черту, которая проведена без нашего с вами участия, черту, так сказать, самого существования, может быть, я не совсем ясно выражаюсь... Позвольте вашу руку, Ольга Матвеевна. Какая у вас холодная рука. Вам холодно? Не стоит даже и упоминать о том, что события, которые происходили в подведомственном вам учреждении не просто не должны были иметь место, они не могли, я повторяю, не могли происходить. Надеюсь, это не вызовет с вашей стороны возражений? Нет. Хорошо. Однако, вот чего я не пойму. Как же они вс?-таки происходили, если их и быть-то не могло? А, Ольга Матвеевна?

– Зачем вы вс? это говорите? – устало спрашивает Ольга Матвеевна.

– Я пытаюсь, если позволите, выяснить. Установить истину в е? кристальном виде. Всем нам по природе свойственно искать выхода из того положения, в котором мы находимся, из нашего бренного, так сказать, существования, но почему, дорогая Ольга Матвеевна, почему? Кто сказал, что выход этот обязательно существует? – полнощ?кий вдруг резко останавливается между древесными стволами. – Вы не были здесь?

– Извините?

– Раньше? Вы не были здесь уже раньше?

– Нет. Я не была здесь раньше.

– И меня вы раньше никогда не видели?

– Как ваше имя?

– Меня зовут Спиридон Борисович, но это не имеет никакого отношения к делу. Вам обязательно нужно знать мо? имя, прежде чем вы станете мне пенис сосать? Вы хотите ориентироваться в пространстве, что ж, это понятно, но поверьте, Ольга Матвеевна, слова не предоставляют нам такой возможности. Этой функцией они не обладают. Так что же, вспомнили?

– Я не видела вас раньше.

– Ошибаетесь. Вот тут вы, дорогая, и ошибаетесь. Возможно, это даже ваша главная ошибка. Ну что ж, картина в таком случае, проясняется.

– Значит, вы не из НКВД?

– Напротив. Я как раз из НКВД. Но это тоже ведь только название.

– Я понимаю, что мы туда не поедем.

– Ах, вы это понимаете? Ну, не удивительно. Давайте, Ольга Матвеевна, остановимся здесь. Холодная сегодня ночь, зв?зд не видно, сейчас пойд?т снег. Вот он, видите, уже падает. Этой осенью ещ? не было снега.

Из небесной черноты и вправду начинает сыпаться редкий кружащийся снег. Ольга Матвеевна прячет руки в карманы, чтобы было не так холодно и смотрит на своего спутника. Снежинки падают мимо е? лица, прилипая к ресницам.

– Так вы, значит, настаиваете на своей правоте? – тихо произносит полнощ?кий. – Ленинизм, вам, стало быть, не указ?

– Бросьте, – тихо и серь?зно отвечает Ольга Матвеевна. – Какой ещ? ленинизм.

– Ленин, Ольга Матвеевна, это не личность, это не учение. Это – закон. Закон, пожирающий своих исполнителей. Что вы на меня так смотрите? Я не стану насиловать вас, мне не нужны эти частности. Меня интересует общее положение дел. Видите эти ямы? Они вырыты тут уже давно. Когда идут дожди, вода собирается на дне, превращая их в лужи. Я видел, как лесные звери пьют из них воду. Чего же вам ещ? нужно? Что вы не станете на колени, не всмотритесь вглубь земли?

Ольга Матвеевна подходит к краю ближайшей ямы и опускается на колени. Спиридон Борисович ид?т следом, вынимает из кармана пистолет и приставляет его сзади к е? голове. В лесу стоит тишина, нарушаемая только отдал?нными глухими криками Надежды Васильевны, которой рвут ногтями срамную кожу в ч?рной тьме автомобиля. Обнаж?нные деревья, неподвижно погруж?нные в зимний сон, сплетают свои ветви в угольную кровеносную сеть.

– Вы, кажется, хотели что-то сказать? Вы даже не читали подписанных вами бумаг. Ведь это вс? чушь, Ольга Матвеевна, чушь, под которой стоит ваша красивая подпись. Так вы хотели что-то сказать?

– Я ненавижу нас, – тихо говорит Ольга Матвеевна, вынимая руки из карманов и раскрывая ладони перед собой. – Всех.

– За что?

– За то, что мы есть. Нам всем нужно исчезнуть бесследно.

– Вот как? А что же останется? Видите ли, Ольга Матвеевна, здесь вы снова намереваетесь преступить черту, полагая, что именно за ней находится избавление. Ранее я часто думал найти такую женщину, как вы, которая обладает достаточной внутренней силой, чтобы ненавидеть жизнь, найти такую женщину и использовать как обычную, сделать е? беременной коровой, но теперь я, под влиянием, – пистолет в руке Спиридона Борисовича вдруг оглушительно хлопает, Ольгу Матвеевну сильно толкает впер?д за голову, и она кувырком валится в яму, с плеском ударяясь боком в воду на е? дне, произошедших событий окончательно понимаю, что мысль эта сама по себе глупа, потому что дело, Ольга Матвеевна, видите ли, не в человеке, а в продуцируемой им душевной силе, как то вашей, к примеру, любви, и когда сила иссякает, тут для меня нет больше интереса, и человек сразу превращается в труп, поэтому я при подобных обстоятельствах не задаюсь вопросом о причинах, чтобы не впадать в банальнейшую ошибку философии, спрашивая зачем или же почему, нет, я перевожу дело в иную плоскость, я задаю конкретные вопросы, решаемые обычно наукой, а именно: когда вы, Ольга Матвеевна, лишились своей души, оставшись только с вышеупомянутой вами ненавистью, и куда делась она, столь скоропостижно вас покинув?

Спиридон Борисович прячет пистолет в карман и задумчиво бред?т к машине, откуда вс? явственнее слышен вой беспощадно насилуемой женщины. Подойдя к кабине, от ударяет кулаком по двери фургона. Вой обрывается, и двое расхристанных мужчин выволакивают наружу полуголую Надежду Васильевну, неумело сгибающую ноги, они, да и рот е?, в крови, под глазом синяк, она охрипла от крика и закидывает голову назад, потому что из носа тоже сочится кровь.

– Туда, – махает рукой Спиридон Борисович в ту сторону, откуда приш?л. Военные хватают женщину за руки и тащат к ямам. Она снова начинает хрипло квохтать, булькая кровью, тогда тот, кто в?л машину, коротко бь?т Надежду Васильевну пистолетом по голове, и дальше слышен только удаляющийся треск кустов, которыми волокут е? тяж?лое тело. Наступает тишина, потом хлопают два выстрела. Спиридон Борисович садится в кабину, вытянув ноги через про?м открытой двери наружу. Окружающая машину лесная мгла наполняет его спокойствием и непрерывной ч?ткостью хода космического времени.

– Девчонок туда же? – спрашивает его вышедший на просеку военный, назвавшийся Петром.

– Да, вс? в яму. Чего два раза стреляли?

– Да Певцов е? живой в яму повалил, а потом с первого раза по башке не попал.

– Не жалко было е?, Шаталов, только что нафаршированную?

– Да мало их что-ли, Спиридон Борисович.

– Точно. Ну, давайте, тащите туда девчонок. Вытряхнете их, мешки сверху побросайте и зарывайте. Быстрее, быстрее, ребята, времени мало, – Спиридон Борисович откидывается на сидении машины, закрывая глаза. Он не спал уже двое суток.

Двое военных сволакивают мешки из фургона к яме и вытряхивают из них вонючие детские трупы. Тело Зины, перекатившись через плечо, утыкается коленом в землю и застря?т на склоне, водителю приходится сбросить его на дно пинком ноги. Непристойно раскинув ноги, девочка валится на труп Надежды Васильевны, забрызгавший Ольгу Матвеевну кровью из своей разбитой головы. Другие трупы сбрасывают по воздуху, взяв за плечи, и они падают друг на друга с чавкающими глухими шлепками, протекая т?мной гнилой кровью. Водитель ругается матом, жмурясь от летящего в глаза снега.

Катю вытряхивают из последнего мешка. Снег падает ей в сжатое смертельной судорогой лицо, попадая в раскрытый рот. По шее проходит лиловый рубец от колготок.

– Это та, что удавилась, – говорит водитель. – Уже опухла, сука.

– Слушай, Вовка, погоди, – П?тр вдруг расст?гивает штаны, начиная тихо, воркующе смеяться. – Погоди, Вовка, гляди. Рот раскрыла, она пить хочет, он сме?тся, широко уперев ноги над Катиной головой, и пускает мочу, целясь девочке в рот. От смеха он попеременно переста?т попадать, пробрызгивая дорожкой семенящих капель по лицу. Моча вс? же быстро наполняет рот девочки и переливается через губы. – А теперь, Вовка, смотри фокус, – говорит П?тр, встряхнувшись и пряча. Он приподнимает одну ногу и наступает ею Кате не живот. Катя вдруг сильно, хрипло рыгает, бульканьем выбрасывая мочу изо рта маленьким родничком. Водитель с руганью отшатывается от не?.

– Да не шарахайся, дурило, – хохочет П?тр. – Это ж газы ртом вышли. Я надавил, газы вышли. А ты дурак испугался. Давай скинем.

– Да ну тебя на хуй, – мрачно говорит водитель, поднимая лопату. – Сам скидывай.

– Да помоги ты, ?лки зел?ные, – с удивлением разводит руками П?тр.

– Говорю, сам скидывай. Какого хрена ты на не? ссал?

– А шо такое? Она же никому не расскажет, – сме?тся П?тр. – Правда, детка? – П?тр приседает, бер?т Катю за ноги, протаскивает по земле и, крякнув, швыряет е? в яму. – Тяж?лая, блядь, – вздыхает он, снова выпрямляясь. – Ну если я ссать хотел, так что мне, до города терпеть? А то, что на не? ссал, на девчонку, так это по ошибке. Не заметил, еб?на мать. Что тут видно в темноте, а она лежит, как колода. Так что ты уж, брат, извини.

Водитель молча упирает лопату и наседает на не? ногой. Они зарываю яму, ничего не говоря, только тяжело дышат. Лезвия лопат с металлическим харканьем врезаются в холодную землю, намет?нную кучей на краю ямы, комья сыпятся вниз, покрывая голые тела мертвецов стохастической рябью помех, словно они разъедаются ветром сухого гниения и порывами растворяются прямо на глазах. Вскоре трупы уже не видны под слоем земли, а двое с лопатами вс? продолжают бросать комья на то место, где они были когда-то, чтобы никто не смог отличить его от других лесных мест, чтобы оно поросло обычной травой и древесной молодью, чтобы вылупились тут одной осенью из-под мха грибы, и чтобы память человеческая не нарушала постепенного вростания корней, выделяя здесь могилу, потому что все могилы на земле вс? равно теряются, а трупы, некогда заложенные в них, вс? равно рассыпаются в прах, и нет по большому сч?ту нужды их вспоминать.

Когда яма сравнивается с поверхностью почвы, они утаптывают место захоронения сапогами и нагребают на него давно умершую траву, оторванную от земли ещ? во время углубления ямы.

– Ветками надо забросать, – замечает П?тр.

Водитель с размаху втыкает лопату в грунт, чтобы освободить руки для новой работы. Под его ногами, под тяж?лым рыхлым слоем земли, где он не может видеть и слышать, в грязной ношенной одежде, которую никому даже и в голову не приходило для дальнейшего использования снять, судорожно сжимается детское тело, выворачивается и еле различимо стонет от нечеловеческой, тупо порющей живот боли, и кровь вытекает изо рта на щеку, маслянистой, ч?рной струйкой, и сырая ч?рная земля засыпается в поменявший положение рот, потому что вс? там, ниже земли, ч?рное, нет там места свету, там прячет природа только то, что уже не нужно и должно стать бесформенной м?ртвой нефтью будущей жизни, и ещ? тех, кто трудится над разрушением формы, поедая погреб?нным руки, рты и глаза. Режущий удар лопаты. Катя снова начинает жить.

Они уходят прочь, неслышно ступая сапогами в угольную пыль умирающей осени, они уходят, и она переста?т чувствовать их живое тепло, только влажное тепло м?ртвых, гниением своим согревающих е?, словно она – их единственная надежда, словно они и умерли ради того, чтобы она жила. Катя лежит под земл?й, закрыв глаза, вс? вокруг не? молчит в повальной глухоте, только с тихим, неровно пузырящимся шипением киснут трупы и где-то высоко, за стеной земли, падают бумажные снежинки, совсем не холодные, как вода после мороженного. Катя лежит неподвижно и ни о ч?м не думает, только странное удивление застыло в ней, как же вс? изменилось со времени е? смерти, словно она никогда и не жила здесь.