Текст книги "Трумпельдор"

Автор книги: Илья Левит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 26 страниц)

Глава 10
Все об этом кое-что слышали

Итак, «дело Дрейфуса». Что-нибудь о нем слышал почти каждый еврей. (Поэтому я до предела сокращаю детективную часть.) А вот все ли понимают, почему они знают о Дрейфусе? Ведь много с тех пор прошло над нами бед, куда более страшных. Но есть события, которые остаются в коллективной памяти. Это – осталось, потому что было переломным моментом. Чтобы было яснее, приведу пример. Лет за 10–11 до «дела Дрейфуса» шумело на всю Европу «Тис-Эсларское дело». Кто помнит о нем теперь? Тис-Эслар – маленький городок в Венгрии, на Дунае, забытый Богом и людьми, но однажды вошедший в историю. А случилось вот что… Пошла одна девочка лет пятнадцати по указу матери в лавку – купить, что надо по хозяйству. В лавку к еврею она пришла, что нужно – купила, а домой не вернулась.

Конечно, подумали на евреев – им для мацы кровь нужна. Схватили нескольких. Люди все были простые: синагогальный служка, плотогоны (одна из традиционных еврейских профессий и не только на Дунае). У синагогального служки нашелся сын-подросток. Он сперва все отрицал, но его посадили в подвал с крысами на ночь. (Разумеется, посторонним об этом не рассказывали, это уже потом выяснилось.) Удовольствие это было, видимо, маленькое, ибо он сломался и дал показания: «Я посмотрел в замочную скважину, увидел, как папа несет блюдечко с кровью». Потом, когда все стало раскручиваться обратно, в эту скважину посмотрели и убедились, что при всем желании ничего увидеть нельзя. Но это будет позже, а пока дело разгоралось. Гаденыш вошел во вкус. Он был в центре внимания, ему слали подарки. И он нес то, что от него хотели услышать. Так что был у нас свой Павлик Морозов. И вдруг вышла осечка. В Дунае обнаружили женский труп. Он пробыл в воде довольно долго, лицо было трудно узнать, но по одежде установили тело исчезнувшей девочки, еще сжимавшей в руке узелок с покупками. Видимо, на берегу Дуная плохо стало бедняжке, она упала в воду и захлебнулась. Несчастный случай. Но местные антисемиты не хотели отступать. Медики обследовали труп и заключили, что это труп другой женщины. Нашли, что нежная кожа на руках, – руки не привычны к физической работе, а девочка была из простых, работала, что труп принадлежит женщине, больной анемией, а девочка была здорова и т. д. и т. п. И было объявлено, что евреи подбросили труп другой женщины, обрядив его в одежду покойной девочки и снабдив узелком с покупками. Венгрия закипела, начались погромы. Было это вскоре после русской погромной волны 1881–1882 годов. Еврейское население Австро-Венгрии обладало равноправием уже лет пятнадцать, но равноправие равноправием, а погромы начались. Это, оказывается, может сочетаться. Но и евреи не сидели сложа руки. Из Вены прибыл профессор судебной медицины. Он заново освидетельствовал труп, нашел, что это труп девочки, дав научное объяснение всем произошедшим изменениям. Колесо завертелось в обратную сторону. Гаденыш покаялся во лжи. Евреи были оправданы. Все вздохнули с облегчением. Антисемитизм в Венгрии поутих. Все хорошо, что хорошо кончается.

Почему это, очень громкое в свое время дело быстро забыли? (Единственным его долговременным последствием стало то, что в университетскую программу обучения врачей ввели обязательный курс судебной медицины.) Евреи считали, что это рецидив средневекового мракобесия. Сцена была подходящая – захолустье. Евреи подходящие – малообразованные, местечковые. И сам ритуальный мотив попахивал средневековьем. И наконец, какой блестящий пример победы науки над средневековым мракобесием! Как тут не поверить в силу просвещения. И действительно, после этого дела получше стало евреям в Венгрии. А меж тем не все тут было так хорошо. Ведь не к одному только средневековому невежеству все сводилось. Ведь был же и допрос с пристрастием – вспомните подвал с крысами! Но на этот раз – сорвалось. А улучшение отношения к евреям имело другую причину. Не только и не столько совесть тут была, но и расчет. В конце XIX века венгры, получившие очень широкую автономию в рамках Австро-Венгрии, вдруг заметили, что евреи им нужны. Венгрия тогда была примерно в 3 раза больше, чем теперь. Включала Словакию, Закарпатье, Трансильванию. На этой территории венгры не составляли большинства. Только вместе с евреями их получалось чуть больше 50 % (в тогдашних границах Венгрии). При этом евреи были удобны – не могли задумать территориального отделения. Вот и провозгласили евреев, к их радости, «венграми Моисеева вероисповедания». Но этими объяснениями евреи не забивали себе головы, предпочитая оптимистично смотреть на вещи, верить в силу разума, в науку и прогресс.

И тут грянуло «дело Дрейфуса». И казалось бы, это было куда менее страшно, чем «Тис-Эсларское дело». Обвиняли ведь не в ритуальном убийстве, а в шпионаже в пользу иностранной державы. (В передаче секретных военных документов германскому посольству). Тут вроде бы ничего специфически еврейского. А потрясло куда сильнее. Совсем незадолго до «дела Дрейфуса» евреи Франции отпраздновали 100-летие со дня предоставления им равноправия. (Впервые в истории, во всяком случае, в Европе). Вышел по этому поводу сборник статей, где признавали, что антисемитизм во Франции еще есть, но высказывалась уверенность, что если евреи будут «хорошими», то он исчезнет. Проводилась даже мысль об особой роли Франции в деле еврейского равноправия – мол, что если евреи пользуются где-либо благами равноправия, то обязаны этим Франции. У каждого еврея, имеющего гражданские права, две родины: во-первых, Франция, а во-вторых, страна, где он живет.

Лирическое отступление

Тут к месту сказать об «Альянсе» («Всеобщий союз исраэлитов»). Эта организация была основана в 1860 году парижскими евреями для помощи евреям во всем мире. Собственное положение казалось французским евреям достаточно прочным.

Практическая деятельность «Альянса» выразилась в создании целой сети еврейских франкоязычных школ в Северной Африке, на Балканах, на Ближнем Востоке. (В том числе в 1870 году в Палестине основали школу с сельскохозяйственным уклоном, что в то время было заметным событием). Случалось, ходили в школы «Альянса» и нееврейские дети – других европейских школ поблизости часто не было. Это распространение французского культурного влияния вполне соответствовало и целям французских правящих кругов.

Говоря об «Альянсе», надо еще сказать, что многие неевреи и особенно антисемиты в России приписывали этой организации роль мифического всемирного еврейского правительства, а с конца XIX века даже роль всемирного революционного центра. При том, что «Альянс» был организацией чисто филантропической, аполитичной, пытавшейся помочь евреям интегрироваться в странах их проживания. И поэтому в дальнейшем враждебной сионистам.

Тем горше было прозрение евреев. Не только французских – всех западных и многих русских, тех, что не очнулись раньше. В Австро-Венгрии времен «Тис-Эсларского дела» равноправие евреев было еще делом новым. Во Франции евреи имели его уже поколениями. Париж уж точно был не Тис-Эслар. Но главное, сам Дрейфус уж очень отличался от тис-эсларских евреев. Примерно 130 лет «маскилим» говорили евреям – станьте такими (как Дрейфус), и антисемитизм сам исчезнет. Столичный житель, образцовый кадровый офицер-артиллерист, человек не бедный. А оказалось все не так. Да, трудно было представить, что такой человек потребляет кровь христианских младенцев. Но ему зато можно было приписать иное, в чем не обвинишь тис-эсларских евреев – передачу потенциальному врагу военных секретов. Новое время – новые песни! А бьет, как выяснилось, столь же метко. В Алжире, тогда французском, в Нанте, в Бордо дело дошло до погромов. В Париже погромов не учинили, но было к тому очень близко. Ротшильд (тот, который спас еврейские поселения в Земле Израильской) не осмелился даже слова сказать в защиту Дрейфуса, даже когда истина стала выплывать. А ведь были и такие евреи, что активно выступали против Дрейфуса, – своя рубашка ближе к телу. Вполне напоминало это советских евреев, ругавших Израиль на партсобраниях. Но были и другие евреи (как были они и в СССР). «Эти евреи вечно кричат о Дрейфусе, вечно заняты только одним – доказывают его невиновность, как будто в мире нет никаких других проблем», – так говорили тогда очень многие гои, и не только во Франции. Крики парижской толпы «Смерть евреям!» кого из западных евреев напугали, а в ком и разбудили еврейскую кровь. Герцль стал самым знаменитым из таких, но он был далеко не единственным. Поскольку пример Герцля хорошо известен, я кратко расскажу о другом таком же случае.

Бернар Лазар. До «дела Дрейфуса» сей французский еврей был активным и убежденным ассимилятором. Говорили, что некоторые его писания по еврейскому вопросу, где обличал он корыстолюбие еврейской буржуазии, даже нравились антисемитам. Он был очень-очень левым литератором. Анархистом-социалистом. В этих кругах евреев тогда не жаловали (см. главу 5). Но после начала «дела Дрейфуса» все меняется, при том быстро. Бернар Лазар стал одним из первых, кто выступил в защиту Дрейфуса. Его ретивость пугала даже родных Дрейфуса. А надо сказать, что они сразу вступили в борьбу за него, но поначалу боялись излишнего шума и больше надеялись на адвокатов, а Бернар Лазар своими брошюрами добивался ровно обратного. Первая и наиболее известная из них называлась: «Судебная ошибка: правда о деле Дрейфуса». 3000 экземпляров этой брошюры Бернар Лазар разослал в редакции газет, в клубы, общественным деятелям и т. д. С этого его действия и началась во Франции активная борьба за пересмотр приговора. Позднее и родные Дрейфуса поняли, что без шума не обойтись.

Но Лазар боролся не только брошюрами. Несмотря на плохое здоровье и сильную близорукость (без очков шага ступить не мог), он сражался «и пером, и шпагой», то есть дрался на дуэлях, ввязывался в уличные потасовки. А когда вся эта эпопея завершилась, он стал сионистом. Лазар написал брошюру «Еврейский национализм» (со временем переведена на русский) и книгу «Евреи в Румынии». (В то время румынские евреи были самыми угнетенными).

В общем, очень похоже на историю одесских «маскилим». Анархическая его натура сказывалась и в сионистской деятельности. Лазар с трудом выносил организационные рамки и руководство Герцля. Резко возражал против контактов сионистов с сильными мира сего. Особенно с турецким султаном, владевшим тогда Землей Израиля.

В 1894-96 годах по Османской империи прокатилась волна армянских погромов. Они были намного более кровавыми, чем еврейские погромы в России. Общественное мнение цивилизованных стран обвиняло султана, как минимум, в попустительстве громилам. Наш бескомпромиссный правдолюбец не мог этого стерпеть. (С армянским вопросом мы еще столкнемся. Пока замечу, что в дальнейшем, когда реальная власть перейдет от султана к революционерам-«младотуркам», армянам придется много хуже. При том, что сперва армяне революцию поддержали.)

Бернар Лазар считал, что сионисты должны налаживать связи с революционерами. Но он чуть-чуть опередил своё время. Социалистический сионизм ещё не сформировался, и Бернар Лазар не нашел среди сионистов единомышленников. В 1899 году он вышел из сионистской организации и вскоре умер от онкологического заболевания в возрасте 38 лет.

Поведение Лазара в деле Дрейфуса тем более достойно похвалы, что вообще-то все французские социалисты не спешили вступить в борьбу за Дрейфуса, указывая, что он из буржуазной семьи, что это свара внутри буржуазии и т. д. В конце концов, правда, в какой-то мере вмешались, под влиянием Лазара. Кабы всегда все левые евреи вели себя так…

А теперь очередная сионистская легенда. В ту пору проживал в Париже человек, широко известный как писатель и врач-психиатр. Его читали «от Кремля до Альгамбры» (название одной из его книг) и даже в Новом Свете. Это был Макс Нордау (Зюдфельд). Как и Герцль – выходец из Венгрии, но уже давний парижанин. Как и Герцль – ассимилированный еврей. Многие его читатели и не знали, что он еврей. И вот говорит легенда, что пришел к нему Герцль (он тогда был в Париже корреспондентом венской газеты) и сказал: «Я, кажется, сошел с ума. Все, что мы делали до сих пор, все, на что надеялись, видится мне чепухой. Есть только один путь решения еврейского вопроса – воссоздание еврейского государства»[10]10
  Конечно, Герцль и раньше сталкивался с антисемитизмом. И на бытовом уровне, и на «научном». Антисемитские писания Дюринга, Дрюмона и т. д. имели широкое хождение и были столь же свирепыми, как будущие творения Гитлера. Герцль и до дела Дрейфуса думал о еврейском вопросе, но тогда он ещё верил в моральный прогресс человечества.


[Закрыть]. Выслушал его Нордау и ответил: «Трудно сказать, сумасшедший ты или нет. Но я иду с тобой». Так вновь родился сионизм.

И еще надо заметить, что антисемитизм со времен «дела Дрейфуса», на несколько десятилетий вышел из моды в левых кругах. Он там не исчез, но его стеснялись демонстрировать. Слишком явно правым оказался лагерь антидрейфусаров – монархисты, крайние католические клерикалы, французские шовинисты и т. д. И по ходу развития скандала, хоть и не сразу, утвердилось мнение, что левые и даже просто либеральные взгляды несовместимы с антисемитизмом.

О многих хороших людях – неевреях – можно упомянуть в связи с делом Дрейфуса. От Золя, Клемансо и Пикара до английской королевы Виктории. Но так как имеется об этом масса общедоступной литературы, я скажу пару слов только о Жоресе, вожде французских социалистов. Похоже, именно ему мы обязаны представлением о том, что грамотные организованные рабочие против антисемитизма. В конце XIX века во Франции, благодаря Жоресу, какое-то время было именно так. Жорес не с первой минуты включился в борьбу за пересмотр дела Дрейфуса. Бернара Лазара с его брошюрами он по началу принял вежливо, но прохладно. Однако, убедившись, что Дрейфус невиновен, Жорес, не считаясь ни с чем, стал требовать восстановления справедливости.

А было это не просто. Еще полбеды, что клерикалы, монархисты и т. д. травили защитников Дрейфуса, называя их «агентами еврейского синдиката». Хуже было то, что в это, по началу, верили и рабочие. И многие социалисты, одни из антисемитизма, другие из карьерно-популистcких соображений (голоса рабочих на выборах) считали, что социалистам следует стоять в стороне от этой «схватки между группами буржуазии». Но Жорес не колебался. Он боролся яростно, ни минуты не сомневаясь в победе. И победа пришла. Сперва в рабочих кварталах. Затем, с помощью организованных рабочих, во всей Франции. В 1899 году Дрейфус был помилован, а в 1906 году полностью реабилитирован. А мне остается добавить, что в ходе той борьбы Жорес глубоко проник в суть еврейского вопроса. И в начале нового XX столетия он заявил, что новый век должен решить две исторические проблемы. Проблему наиболее угнетенного класса – рабочего, путем осуществления идей социализма. И проблему наиболее угнетенного народа – еврейского, путем осуществления идей сионизма. И такие левые когда-то были! А сионизм-то, кстати, существовал тогда без году неделю, и многие евреи считали его утопией.

Лирическое отступление

Любопытно отметить, что уже существовавшая тогда ближневосточная арабская пресса, кроме христианской в Бейруте, как и негритянская пресса в США, возмущалась травлей во Франции человека за его происхождение (или вероисповедание). Бывали и такие времена.

Глава 11
Евреи, поляки, русские

А теперь вернемся в Россию – главный оплот сионизма. В самый первый момент какой-нибудь шкловский или бердичевский обыватель обратил мало внимания на арест Дрейфуса. Мало ли где что бывает. Но вот пришли вести об антисемитской истерии, захлестнувшей Париж. И тут выяснилось, что «Хаскала» кое-чего достигла. Для всех этих местечковых портных, сапожников, извозчиков, «торговцев воздухом» в середине 90-х годов Франция была уже не некой абстракцией. Но в данном случае их интересовала не Франция сама по себе. Она до Первой мировой войны привлекала к себе не так много местечковых евреев. Кроме богемы в Париж ехали разве что евреи-картузники (то есть шапочных дел мастера. Почему они возлюбили Париж, я не знаю, но это так). Франция была символом западного демократического мира. И все эти люди рассчитывали на него. Одни собирались ехать, другие держали отъезд, как запасной вариант, но все были уверены, что еврейский вопрос там решен бесповоротно. (В благоприятном для евреев смысле.) И вот оказалось, что это не так! Что и там может запылать земля под ногами у еврея. Горечь охватила еврейские массы Восточной Европы. Но «кому война, а кому – мать родна». В середине 90-х годов XIX века евреи начали понемногу читать газеты. Даже самые ортодоксальные евреи в самых глухих местечках уже не видели в чтении газет опасного новшества. (А лет 20 назад еще было так.) Потому-то и разнеслась повсюду быстро весть о «деле Дрейфуса». Но все же газеты читало еще относительно немного евреев. Все сразу же переменилось в те дни. Газеты рвали друг у друга из рук. Тиражи их сказочно возросли. Это был золотой час для всех, кто был связан с еврейским газетным бизнесом. С того времени и пошла у евреев мода на регулярное чтение газет. Меж тем в самой глухой дыре «черты оседлости» евреи без конца говорили о «деле Дрейфуса». У всех на устах были имена и защитников Дрейфуса, и врагов его. И стон стоял над местечками, когда суд вторично признал Дрейфуса виновным (1899 год). И эта реакция была важнее реакции французских евреев, ибо охватила миллионы. А во Франции (без Алжира) было всего сто тысяч евреев. Но надо особо сказать и о еврейской интеллигенции в России. О той, что жила вне «черты». Они, конечно, тоже были потрясены. Уж у них-то престиж Франции был высок, и они по большей части верили в прогресс и просвещение (то есть в «Хаскалу»). Но было и особое обстоятельство, о котором тут надо поговорить. Дело в том, что в исконно русских областях приличные люди в ту пору не демонстрировали антисемитизма. Они могли не любить евреев, но прилюдно этого обычно не высказывали. А если бы позволили себе такое, все бы их осудили. Например, Куприн. Он не любил евреев, но мы узнали об этом только из частных писем, опубликованных после его смерти. Он не только не высказывался публично против нас, но и подписывал разные обращения в защиту гонимых евреев. Это считалось правилом хорошего тона. Тут было, кстати, резкое отличие от Польши. Чем хуже шли дела у поляков, тем большими антисемитами они становились – отводили душу на тех, кто был еще несчастнее их и беззащитнее. Это и само по себе показательно. Один угнетенный вовсе не всегда сочувствует другому. Но нам важно то, что антисемитизм в Польше сильно захватил интеллигенцию и студенчество. Исключения, конечно, были, но они не опровергали правила. Жаботинский говорил в ту эпоху, что с русским антисемитом-черносотенцем спорить нечего – это подонок, а вот польский антисемит может оказаться большим писателем. Но польские «губернии», как тогда говорили, были фактически в «черте», не о них сейчас речь[11]11
  Справедливости ради следует отметить, что в «Царстве Польском» (русская Польша) для евреев было все-таки меньше ограничений, чем собственно в Империи. Например, только в Царстве Польском евреи могли покупать землю.


[Закрыть]. Итак, в России (вне «черты») интеллигенты стеснялись говорить «жидовская морда». Но был период, когда стесняться стали меньше, – во время «дела Дрейфуса», особенно поначалу, когда в виновность Дрейфуса верили. Россия издавна была под культурным влиянием Франции. Теперь же Франция и Россия стали союзниками против Германии – в Париже есть и по сей день мост Александра III. И вот, когда во Франции случился антисемитский взрыв, это вызвало отголосок не только в еврейских местечках, но и в русских городах[12]12
  Русско-французский союз был заключен буквально накануне дела Дрейфуса. Конечно, русским людям не нравилось, что военные секреты их союзника – Франции, выданы их вероятному противнику – Германии.


[Закрыть]. И многим еврейским интеллигентам довелось услышать от русских коллег то, чего они никогда не предполагали от них услышать. Такова была ситуация в российском еврействе. Ее сравнивали с развороченным муравейником. И тут в 1896 году вышла книга Герцля «Еврейское государство».

Глава 12
Простые евреи выражают свое мнение

Давно замечено, что Герцль ничего нового, умного, в сравнении с российскими сионистами, не сказал. Он был далек от них и поначалу не читал их писаний. Все, что было у Герцля умного, уже было сказано. (А в его книге, кстати, вовсе не все умно – много наивного). Главная мысль Герцля (как у Пинскера или Лилиенблюма) сводилась к тому, что решением еврейского вопроса может быть только еврейское государство. Это «русские» сионисты давно знали. В этом и была причина критики со стороны некоторых сионистов. Они полагали, что шум, поднятый книгой, только помешает их практической деятельности, ибо привлечет к ней излишнее внимание турок – им тогда принадлежала Земля Израиля. Герцль, в свою очередь, невысоко ставил практическую деятельность из-за ее небольшого размаха, да еще и зависевшую от милости (и продажности) турок, – следовательно, считал он, ничего дельного на тот момент она дать не могла; когда поселения достигнут серьезных размеров, турки всячески начнут этому мешать. Сперва надо добиться каких-то политических гарантий, какой-то международно признанной автономии. Так родился спор «политических» и «практических» сионистов. В этом плане надо рассматривать и конфликт Герцля с Ротшильдом. Но споры между сионистами – это были домашние ссоры, семейные. Определились, однако, два противника, с которыми борьба предстояла куда более крутая. Религиозные круги и их противоположность – ассимилированные евреи, хорошо прижившиеся в рассеянии, которые вовсе не хотели, чтобы об их еврействе напоминали (и вообще, чтобы о еврейском вопросе говорили). Что до религиозных, то атаки их были еще довольно вялыми – борьба по-настоящему разгорелась после смерти Герцля. Этому способствовало еще и то, что Герцль оказывал подчеркнутое уважение раввинам, хотя государство и предполагалось строить светское. Говорят, что популярности Герцля среди религиозных евреев много способствовала его знаменитая борода. Приличный еврей по их понятиям должен был носить бороду. Желательно конечно и пейсы, но уж борода – это был тот минимум, без которого человеку уважения не оказывали. Что до ассимилированных евреев, всех этих «немцев Моисеева вероисповедания», то тут борьба началась сразу же. И характер носила яростный. Они называли Герцля «Адмором националистов» («Адмор» – хасидский вождь), чернил не жалели и использовали против него все свое влияние. Но у Герцля против них было оружие – Макс Нордау. «Мое лучшее приобретение», – говорил о нем Герцль. Нордау имел мировую известность, и это придавало сионизму респектабельность. Многие, слышавшие о Нордау, только теперь узнали, что он еврей. Он играл во времена Герцля ту же роль, что позднее Эйнштейн[13]13
  Сионизм до Герцля был, как уже сказано, явлением локальным, распространенным лишь среди восточноевропейских ашкеназов. Но главное, критики сионизма из среды самих евреев указывали на его, если не местечковость – Одесса и Харьков не такое уж захолустье – то, по меньшей мере, на его провинциальность. Поэтому и важно было активное участие в движении всемирно известных западных интеллектуалов.


[Закрыть]. Но дело решали не интеллигенция и не денежные тузы, но народные массы, и Герцль скоро почувствовал, что те на его стороне. Куда ни заносило его в ходе дипломатических переговоров – в лондонский Уайтчепел или на вокзал в Софии, простой еврейский люд встречал его с восторгом, с энтузиазмом, переходившим все границы. В какой-то мере этому помогали его царственная внешность и аристократические манеры, умение производить эффект. После выхода «Еврейского государства» враждебно настроенные венские ассимиляторы дали Герцлю презрительную, ироническую кличку: «Будущий еврейский царь». И вдруг оказалось, что простой люд зачастую в нем именно такого и видит. Сравнивали его и с Машиахом (Мессией). В чем была причина этого фантастического успеха?