Текст книги "Заложница Иуды (СИ)"

Автор книги: Игорь Толич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

Глава 26. Евангелина

Передо мной снова раскинулась каюта Алехандро – уже знакомая, но теперь преображённая. Ни следа того хаоса, что царил здесь прошлой ночью и ранним утром. Пол сверкал чистотой, стены дышали прохладой и вымытым деревом, а полумрак, окутывавший помещение, был не просто уютным – он был торжественным, пугающим и манящим одновременно.

Моё внимание привлекла открытая терраса. Там, под тёплым дыханием мексиканской ночи, стоял круглый стол, укрытый безупречно белой скатертью. На нём горели свечи в тонких стеклянных подсвечниках, рядом стояли прозрачные бокалы, в которых колыхался свет огня. От вида этого ужина по моей спине почему-то пробежала дрожь, а ноги, едва успевшие забыть о боли, снова заныли.

Я покачнулась.

Алехандро подхватил меня под локоть. Его ладонь была тёплой, твёрдой, уверенной. И от одного лишь этого прикосновения меня прошиб разряд тока.

Герреро уже не раз касался меня. Наверное, чаще, чем любой другой мужчина в моей жизни. И если утром я была готова впиться зубами ему в руку, что осмелилась дотрагиваться без разрешения, то сейчас приняла его жест почти спокойно. Почти.

Алехандро скользнул взглядом к моим забинтованным ступням. Что-то мелькнуло в его лице, и он покачал головой.

– Тебе нужно поменять перевязку, – сказал он.

Меня насторожил его тон – спокойный, уверенный, профессиональный. Как у врача, который уже вынес свой диагноз. Я не успела ничего ответить. Алехандро просто подхватил меня на руки и понёс к кровати.

Себастьян тоже носил меня на руках. Но он это всегда делал рывком – как будто я не человек, а бесформенный мешок. Его ладони сжимали меня крепко, почти до боли, всякий раз подчёркивая моё положение пленницы.

Однако движения Алехандро были бережными. Он словно держал не свою заложницу, а невесту. Мягко меня на широкую постель, застланную свежими простынями. И эта перемена испугала куда больше открытого насилия. На агрессию я могла бы ответить агрессией. Но что противопоставить заботе?..

Как ни крути, я оставалась здесь бесправной невольницей. Однако рядом с Алехандро впервые за всё это время я вдруг ощутила себя просто девушкой. И оказалась совершенно бессильна спрятаться за свою ненависть.

И это было страшно.

Алехандро, не сказав ни слова, ушёл в соседнюю часть каюты. Вернулся с тяжёлой тканевой сумкой, напоминающей походный сундук.

Аптечка, догадалась я. Так и оказалось. Герреро раскрыл сумку и начал выкладывать медикаменты: бинты, мази, шприцы, тонкие хирургические инструменты. Каждое его движение было выверенным, лишённым лишних жестов.

Любопытство взяло верх.

– Это ты обрабатывал мои раны ночью? – спросила я.

Алехандро скользнул по мне взглядом и коротко кивнул.

– Ты… медик? – не удержалась я от следующего вопроса.

– Нет.

Он осторожно взял мою ногу, отыскал край бинта и начал разматывать его.

Его руки будто бы вновь играли на пианино. Пальцы двигались с той же ловкостью, с какой когда-то касались клавиш… А ещё моего тела после того, как я стояла босиком на битом стекле…

Я вздрогнула от воспоминаний.

– Больно? – спросил Алехандро, не отрываясь от работы.

Я глянула на свою ступню. Раны остались на той стороне, куда я не могла заглянуть, но тупая пульсация была не такой уж сильной.

– Не больнее, чем вчера, – ответила едва слышно.

Алехандро хмыкнул и продолжил осмотр. Иногда он нажимал на кожу, проверяя состояние ран. Иногда брал мазь и толстым слоем наносил её на порезы.

– А ведь тебе бы пошло быть врачом, – заметила я, не удержав мысли при себе.

Герреро одарил меня взглядом – быстрым и тяжёлым. Но вместо привычной злости я увидела в его глазах… тепло? И что-то ещё, более глубокое.

– Я хотел стать врачом, – вдруг сказал он.

Я удивилась, но промолчала, позволяя ему продолжить.

Однако Алехандро молчал. Он принялся бинтовать мою вторую ногу, осторожно поддев широкую резинку штанов, чтобы не сдавливать кожу. Его ладонь крепко обхватила щиколотку, пальцы почти полностью обвились вокруг неё.

– Кровообращение не нарушено, – пробормотал он, словно забыв о моём присутствии.

А затем улыбнулся.

Меня пронзил холодок. Улыбка зверя. Такая, от которой никогда не знаешь, будет ли следующим шагом ласка или удар.

Себастьян говорил, что Алехандро собирается меня убить. Но разве так обращаются с тем, кого приговорили к смерти – бережно, почти нежно?

– Сама удивляюсь своему везению, – попыталась я отшутиться. – Думала провести каникулы с пользой и немного подзаработать, а оказалась в плену у главы картеля.

Алехандро чуть склонил голову:

– Я не возглавляю картель.

– Да, знаю. Ты пока наследник. Себастьян рассказал мне.

– Себастьян слишком много болтает.

– А почему нет? Он хотя бы чем-то меня развлёк. Кроме рассказов Себастьяна, у меня только книги есть.

Глаза Алехандро опасно сузились.

Я невольно задумалась: знал ли он, что Матео приносил мне книги? И среди них были и те, что явно принадлежали самому Алехандро – с его закладками, пометками на полях…

Он продолжал перевязывать мои ноги, аккуратно и тщательно. И вдруг, будто вспомив старую нить разговора, заговорил:

– Я мечтал стать хирургом. Отец не возражал. Он никогда меня ни в чём не ограничивал. Но я не хотел его подвести. В итоге выбрал путь, который посчитал правильным для семьи. Потому отбросил идею идти в медицину и пошёл учиться другим дисциплинам.

– И чему же учатся будущие предводители картеля? – не удержалась я от колкости.

Алехандро усмехнулся.

– Юриспруденция, – ответил он.

Я уставилась на него в полнейшем изумлении.

– Ты серьёзно?

– Политики, дипломаты, юристы, мафиози… – он пожал плечами. – Все из одного теста, потому что имеют дело с законом. Нужно лишь выбрать правильную сторону закона. Между хорошим адвокатом и мудрым патроном намного больше общего, чем ты думаешь.

Глава 27. Евангелина

Некоторое время я молчала, переваривая услышанное. Пыталась осознать, что всё это вообще значит, и заодно – поверить своим ушам. Меня коробило вовсе не сравнение мафии с юриспруденцией. Нет. Меня тревожило то, что я тоже изучала в колледже законы и право, намереваясь в дальнейшем получить адвокатскую лицензию.

Сначала меня притянула книга, которая, как оказалось, была любимой книгой Алехандро Герреры. А теперь вдруг выяснилось, что у нас ещё и схожее образование.

Было ли это случайностью? Откуда мне было знать.

Передо мной сидел убийца, холодный и безжалостный, который к тому же великолепно играл на пианино, уверенно обращался с медицинскими инструментами, владел, судя по всему, элитным юридическим образованием и свободно говорил на английском.

Кто ты такой на самом деле, Алехандро Герреро?..

– Почему ты так смотришь? – его голос нарушил повисшую между нами тишину, и я вздрогнула.

Алехандро смотрел на меня уже без давления, без угрозы. Он… изучал меня. Так же, как и я изучала его. Мы смотрели друг другу в глаза, будто пытались разглядеть что-то спрятанное слишком глубоко в каждом из нас. И в этом чёрном взгляде перед моим лицом что-то менялось, неуловимо, но необратимо. Я просто ещё не могла понять, что именно.

– Кажется, тебя что-то удивляет, да? – спросил Герреро.

– Ещё как, – призналась я. – С таким количеством талантов ты всё равно выбрал путь беззакония.

– Беззакония? – он повторил это слово, как будто пробуя его на вкус, а затем, помедлив, добавил: – Нет, Евангелина, я лишь выбрал тот закон, который отражает мою суть. Вот и всё. Впрочем, и это не совсем было моим выбором. У меня это в крови. Это моя судьба. А судьбу не выбирают, mija. Мы – то, чем нас делает рождение. Таков я, как и любой другой человек. И ты тоже.

– Вот тут ты ошибаешься, – резко ответила я. – По рождению мне досталась совершенно иная участь, но я с ней не смирилась. Но для того, чтобы изменить судьбу, нужно приложить усилия. Я боролась за своё место под солнцем. И моя мама работала всю свою жизнь ради того, чтобы я могла жить иначе, чем она.

– И как? – он приподнял бровь с насмешкой. – Получилось? Твоя мать, насколько мне известно, была служанкой. И ты – тоже служанка. ¿Dónde está la diferencia? (* – «В чём разница между вами?», прим. авт.)

Внутри меня вскипела буря. Любому другому мужчине я бы уже влепила пощёчину за такие слова. Как он смеет говорить так? После всего, что уже натворил?.. Но я сдержалась, чтобы не оборвать этот зыбкий мир, воцарившийся между нами.

– Впрочем, всё это без разницы, – неожиданно добавил Алехандро, – в конце у всех один итог.

– Какой? – спросила я, не понимая его слов.

– La muerte, – безмятежно ответил он.

Я нервно выдохнула. А тем временем Герреро спокойно собрал медикаменты обратно в сумку и протянул мне руку:

– Идём. Пора ужинать.

Ужинать?..

Он собирался поужинать со мной? Или мной?..

Я всё-таки взяла приняла его ладонь. Аккуратно опустила ноги на пол, ощущая боль, но упрямо скрыла свои эмоции и пошла за ним. На террасе стоял спокойный, безветренный вечер. Море было гладким, словно зеркало. Свежий воздух наполнил мои лёгкие, и я вновь ощутила то почти забытое чувство – свободы. Свободы, которую у меня отнял мексиканский картель Del Iudas Negro.

Я вцепилась в ограждение палубы до белых костяшек, будто могла удержать в себе это чувство хоть на секунду дольше.

Алехандро подошёл ближе.

– Евангелина...

Я резко обернулась, переполненная самыми разными чувствами: от ненависти и злости до странного, опасного ощущения связи с этим человеком.

– Если ты размышляешь о том, чтобы прыгнуть за борт, – сказал он, – искренне советую не делать этого. No seas tonta. (* – «Не будь глупой», прим. авт.)

– Какая проницательность! – взорвалась я. – А чем не вариант? Ты ведь никогда меня не отпустишь, правда же? Себастьян мне всё объяснил. Он, по крайней мере, был честен.

– Себастьян? – Алехандро усмехнулся холодно. – Себастьян – El Cazador. Ему нравится издеваться над тобой.

– А тебе, значит, нет?

Его глаза полыхнули гневом.

– У меня были причины! – рявкнул Герреро. – На твоём месте должна была быть другая!

– Тереза, – уточнила я. – Но что она сделала такого ужасного?

Казалось, ещё секунда – и из ноздрей Алехандро вырвется пламя. Но он сдержался и быстро взял себя в руки.

– Она – дочь моего кровного врага, – с ненавистью выдохнул Герреро.

– Получает, не Тереза – твой враг? – заметила я. – Она не сделала тебе ничего плохого?

Алехандро шагнул вперёд. Его руки рванулись к моим плечам – и тут же остановились. Он тяжело дышал, в горле у него прокатился глухой звериный рык.

– Ты собирался мучить невиновную девушку, – я больше не могла молчать. – И кто же ты после этого? Получается, точно такой же садист, который получает удовольствие от мук невинных жертв…

– ¡No, carajo! – взорвался он.

Я рефлекторно отступила назад, ухватившись за перила. Теперь я действительно разозлила зверя. И он не собирался прощать мне эту дерзость.

Алехандро надвигался на меня, но я стояла на месте. Страх душил, но я не позволила себе снова отступить.

– Это не удовольствие, – процедил он по слогам. – Это долг.

– О каком долге речь, когда страдают безвинные? – спросила я едва слышно.

– Мы на войне, – отчеканил он. – А на войне погибают не только виновные. И не я был тем, кто развязал эту войну.

– Так стань тем, кто её закончит.

– Никогда, – его голос стал хриплым, обжигающим и пронзительным. – Это закончится, только когда долг крови будет уплачен.

– Даже если придётся убивать беззащитных девушек? – прошептала я.

Он наклонился ко мне так близко, что его дыхание коснулось моих губ.

– Даже если придётся убивать грудных младенцев, – прошипел он. – Потому что мою сестру не пожалели. Ей было десять лет, Евангелина. Десять. Маленькая девочка, которую не просто убили, а истязали несколько часов перед смертью. Ты понимаешь это, mija?.. Её пытали, её насиловали…

– Нет… – выдохнула я, отступая назад.

– Ей отрезали пальцы, – его голос звучал мрачно и жестоко. – Все. Один за другим. Затем уши...

– Нет... пожалуйста... – зашептала я, дрожа всем телом.

– Выдрали волосы... Маленькой десятилетней девочке…

– Перестань... – умоляла я, слёзы застилали глаза.

– И всё это на глазах матери и отца. Отрезали по кусочкам плоть моей сестры, пока она не истекла кровью, и жизнь не покинула её тело окончательно… – рвано выдохнул Алехандро, пригвождая меня к полу своими словами.

– Хватит… это чудовищно… – я отвернулась, не в силах больше смотреть в его глаза, в которых пылала сама ненависть.

– Да, – подтвердил он. – Это чудовищно. И тот, кто это сделал, будет платить по счёту. Iudas ve, Iudas da, – тихо добавил он, словно клятву. – Иуда свидетель. И даже он обливался кровавыми слезами, когда смотрел на это бесчинство. Он требует мести. Я требую мести. Я принёс ему клятву и не нарушу её, пока смерть и страдания моих родных не будут отомщены подобными смертями и страданиями.

Я дрожала всем телом, но старалась удержаться на ногах.

Герреро резко схватил меня за запястье:

– Хватит пустых разговоров. Vamos a cenar. Я голоден.

Глава 28. Алехандро

Взгляд Евангелины обдавал меня то ледяной прохладой, то неуловимым теплом, то презрением, то жалостью. И в каждом её взгляде было что-то невыносимо разбивающее, расщепляющее меня на атомы. Ни одна эмоция не соответствовала той, которую я жаждал увидеть.

Только вот... а чего именно я хотел от неё?

Мой приговор для этой девушки был уже подписан и запечатан. Отступать было некуда. Но до исполнения оставались считанные минуты. И я будто нарочно тянул время – сам не знаю, сознательно или нет. Я отдалял тот миг, когда её глаза станут стеклянными, когда жизнь окончательно уйдёт из этого красивого тела.

Мы сели за стол. Я заметил, что Ева ела без особого энтузиазма.

– Не любишь севиче? – спросил я.

Она словно растерялась, потом неловко улыбнулась.

– Никогда раньше не пробовала, – призналась она. – Странный вкус... будто море само плещется на языке.

– Странный? – я вскинул бровь. Мне и в голову не пришло, что американская девчонка вроде неё могла не быть поклонницей мексиканской кухни. Я просто заказал то, что считал достойным ужина перед смертью. – Наверное, надо было спросить тебя, что бы ты сама выбрала. Что бы ты хотела?

Евагелина вновь улыбнулась – открыто, по-доброму:

– Такос аль пастор.

– Чего? – вот тут я здорово удивился.

– Такос аль пастор, – повторила она, смеясь. – Свинина, ананас, много специй... Это вкус моего детства.

– Это... же вроде такая уличная еда? – припомнил я.

– Это самое настоящее сокровище! – она рассмеялась ещё громче. – Ты не пробовал настоящих такос, если не ел их на закате, сидя на пляже и глядя на заходящее солнце. Я всегда брала себе так парочку такос с собой в ларьке, а затем шла на Венис Бич и ела в одиночестве, наслаждаясь каждым кусочком и думая об отце…

– Об отце?

Евангелина тут же перестала смеяться и потупила взгляд:

– Я о нём почти ничего не знаю, даже имени. Всё, что мне рассказала мама, что мой отец был мексиканцем. И с тех пор я загорелась побольше узнать о Мексике, о мексиканской культуре…

– И потому выучила испанский? – догадался я, разглядывая её поникшие ресницы.

– Sí, – слабая улыбка вновь мелькнула на лице Евангелины. – Мне хотелось, чтобы при встрече мы смогли с ним поговорить. Жаль только, что встреча эта так и не состоялась…

Повисла пауза. Я счёл необходимым сказать хоть что-то:

– Мне жаль. Отец – важный человек для ребёнка. По крайней мере, для меня так было.

– Для меня тоже, – согласилась Эва. – Хотя у меня никогда не было отца. Но я воображала, что он всегда присутствует рядом со мной. Возможно, он вообще давно уже умер, а мама просто побоялась сказать мне правду. И придумала такую легенду, видя, как мне нравятся испанские песни. Может, он даже не был мексиканцем, – она горько усмехнулась.

– Ты и правда не похожа на мексиканку, – осторожно заметил я.

– Я похожа на маму. Практически копия с неё. Те же волосы, те же глаза, – говоря о маме, Евангелина улыбалась, но улыбка её была пронизана печалью.

И у меня что-то заныло слева под рёбрами. Когда-то я пожалел Фриду, чей отец был алкоголиком, а мать едва сводила концы с концами, чтобы накормить и обстирать шестерых детей. Узнав о такой участи бедной девушки, я не сумел пройти мимо, но тогда я был моложе, жалостливее. Сейчас рассказ Эвы слушал уже совершенно другой Алехандро Герреро. Не мальчишка, только-только вернувшийся обратно в Мексику после длительного обучения в США, а мужчина, которому в скором времени предстоит принять la corona и с честью именоваться Иудой.

Я очерствел. Моё сердце давно выжжено, а душа покрылась чёрным пеплом. Я больше не питал иллюзий, что на смерть и муки обречены лишь те, кто это заслужил. Земная жизнь гораздо, гораздо жёстче и несправедливей. Я уже давно знал, что всех не спасти, а дабы спасти хотя бы тех, что остался, и тех, чьи души всё ещё мечутся в агонии после жестокой расправы, порой необходимо жертвовать другими. Такими, как Евангелина – чистыми, безвинными, почти как земной ангел…

– А ты, наверное, копия своего отца? – прерывала она поток моих мыслей и натянуто улыбнулась.

– Характером, – осторожно ответил я. – Мой отец был человеком обширных и современных взглядов. Он желал идти в ногу со временем, но и не забывал о наших традициях. Он был уверен, что перемен не избежать, даже в нашей довольно архаичной системе, но это не плохо, а хорошо. Familia de la Sangre должна смотреть в будущее для нашего же процветания, и для процветания простого народа, о котором отец никогда не забывал. А внешностью я скорее похож на маму.

Я уставился взглядом в так и недоеденный севиче и добавил, чтобы поскорее сменить тему:

– Я могу сказать повару, чтобы он приготовил для тебя такос со свининой и ананасами, как ты любишь…

– Не стоит, – прервала Евангелина. – Всё и так хорошо. А для такос нужна другая атмосфера, – она примирительно улыбнулась. – Я бы сама приготовила, если бы могла. Знаешь, со свежей сальсой и кучей кинзы... Я умею готовить мексиканскую еду.

Я невольно улыбнулся, не скрывая удивления.

Всё это было таким нереальным. В другой жизни, при других обстоятельствах я бы без колебаний отвёл Евангелину на кухню и разрешил приготовить эти её сказочные такосы. А потом съел бы их вместе с ней, запивая холодной текилой…

Но в этой жизни Евангелина не встретит даже завтрашнего солнца. И никакие такосы ей уже не приготовить.

– Почему ты вдруг помрачнел? – спросила она.

Я и сам не понял, как лицо моё изменилось. Ответил просто:

– Тебе кажется, mija. Раньше я думал, что ты певица, а теперь выясняется, что ты ещё и кулинар.

– Готовлю я лучше, чем пою, – беззлобно усмехнулась она.

– Но поёшь ты хорошо, – вырвалось у меня.

Она замерла, будто не веря своим ушам. Потом, чуть дрожащим голосом, спросила:

– Ты сыграешь мне ещё?

Я задумался, перебирая в голове разные отговорки, но потом кивнул.

Севиче мы так и оставили на тарелках. Вернулись в каюту. Я придвинул кресло для Эвы. Сел за пианино. Теперь мы не смотрели друг другу в глаза. Она была справа от меня – тихая, настороженная. Я видел, как она следит за моими руками.

– Что бы ты хотела услышать? – спросил я.

– Всё, что ты сам выберешь, – ответила она, словно боясь навязать мне свою волю.

Я подумал немного и наугад взял аккорды.

– Знаешь эту песню?

Музыка мягко заструилась в тишине. Евангелина вслушалась и через несколько секунд узнала:

– «Corazón Espinado».

– Угадала. Помнишь слова?

– Хочешь, чтобы я подпела? – спросила она, чуть улыбаясь.

Я понял, почему её голос дрогнул. Она боялась.

– Только если хочешь сама.

И неожиданно для меня, она запела:

– Esa mujer me está matando

Me ha espinado el corazón,

Por más que trato de olvidarla

Mi alma no da razón.

¡Ay, corazón espinado!

(Та женщина меня убивает

Она пронзила моё сердце шипом

Как бы я ни пытался забыть её

Моя душа не находит не может понять

Ай, моё израненное сердце! )

Её голос был простым, безыскусным – но в нём звучала душа. Настоящая, живая. Душа моего народа. И я, аккомпанируя ей, вдруг вспомнил, как давно не играл для кого-то.

Фрида любила слушать мою игру. Но она обожала не музыку – она обожала меня. А вот Евангелина просто слушала и пела, в унисон с мелодией, которую я наигрывал. Она вкладывала сердце в эту песню, а не покорить сердце музыканта.

Мы допели куплет, и я едва удержался, чтобы снова не начать сначала. Остановил пальцы.

Время пришло.

Время всегда приходит. И всегда убивает всё живое.

Я почувствовал в руках тонкий холод металла. Или этот холод шёл изнутри меня?

– Где ты научился играть? – спросила Эва.

– Моя mamá меня учила, – ответил я.

– Она... ещё жива?

Я покачал головой.

– Мне очень жаль, Алехандро.

Я резко повернулся к ней. Она поймала мой взгляд и не отвела глаз. Я знал: эти слова не были ложью. И оттого было только хуже. Только больнее. Словно ледяной панцирь давал трещину, а я не имел права этого допустить.

– Идём, – коротко бросил я и встал.

– Куда? – Евангелина удивлённо подняла глаза.

– Подышать свежим воздухом, – буркнул я.

Она послушно последовала за мной. Я пропустил её вперёд, по пути убедившись, что кинжал удобно закреплён на поясе. Всё шло по плану. Почти идеально.

Евангелина вышла на террасу. Я тихо подошёл сзади. Она не обернулась. Но по напряжённой линии её плеч я понял – она чувствует моё приближение. Её лицо было обращено к небу. К звёздам, таким же равнодушным, как окружающая их чернота.

Я извлёк кинжал. Лезвие легло в ладонь.

Один удар. Одно движение – и всё закончится.

Пуля подошла бы тоже, claro. Но клинок был чище. А Евангелина заслуживала чистую смерть.

– Здесь так тихо, – проговорила она. – Мне всегда не хватало тишины... В колледже, в Нью-Йорке, всегда было шумно. Люди, беготня, крики.

Я молчал. Холод оружия начинал прожигать мне ладонь.

Не знаю зачем, но я протянул руку вперёд и обнял Эву за талию. Её тело вздрогнуло, но она всё ещё не оборачивалась.

Я ловко перехватил кинжал, готовясь к удару.

– Я всегда мечтала увидеть Мексику, – сказала она, чуть наклоняя голову. – Наверное, только поэтому я поехала в отпуск с Терри Мартинес. А, по-хорошему, я должна была остаться с мамой... Она, наверное, сейчас сходит с ума, не зная, где я.

Я встал вплотную. Теперь Евангелина упиралась спиной мне в грудь. Я обнимал её тело одной рукой, в другой был клинок.

– Может, Мартинес будет тебя искать? – спросил я неведомо зачем.

Её плечи дрогнули.

– Нет, – выдохнула она. – Никто не будет. Только mamá.

Она закрыла глаза. В лунном свете я увидел, как по её щеке скользнула тонкая прозрачная слеза.

– Можешь... сделать для меня кое-что? – шепнула она.

– Todo lo que quieras, mija, (* – «Всё, что пожелаешь, милая», прим. авт.) – прошептал я в ответ.

– Пообещай, что найдёшь мою маму и всё скажешь ей. Её зовут Сабрина Райт. Я – всё, что у неё есть в жизни. Но я не хочу, чтобы мама остаток своей жизни провела в неведении. Она должна узнать. Пожалуйста, сделай хотя бы это для меня, Алехандро.

– Обещаю.

Я склонился к её виску, вдыхая аромат белокурых волос. Лёгкий ветер принёс его мне, и я пил его, будто через минуту мне самому предстояло умереть.

Кинжал требовательно заныл в руке.

«Iudas ve, Iudas da…» – шепнул в моей голове бестелесный дух, жаждущий крови.

Иуда видит. Иуда даёт. Иуда требует взамен лишь одного – жертву.