Текст книги "Однажды влюбившиеся вдвойне пугливы (ЛП)"

Автор книги: Хлоя Лиезе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

С нехарактерной для меня ловкостью и скоростью, которые я могу приписать только выбросу адреналина, я бросаюсь к ручной лопатке, лежавшей на столе рядом со мной, и приставляю её к его горлу. Я смотрю на него сверху вниз, тяжело дыша.

– Что, – выдыхаю я, – чёрт возьми, ты здесь делаешь?

Он тоже тяжело дышит, широко раскрыв глаза и подняв руки в знак капитуляции.

– Я... – он качает головой. – Что ты здесь делаешь?

– Не-а, ты не имеешь права задавать вопросы, – свободной рукой я откидываю мокрые волосы, упавшие мне на лицо, и всё ещё держу лопатку у его горла. – Ты в оранжерее моей мамы...

– Твоей мамы? – хрипит он.

– ...и в последний раз, когда я видела тебя семь месяцев назад, ты был в том же шотландском пабе, что и я, так что именно ты мне всё объяснишь. А теперь скажи мне, почему ты здесь.

Он сглатывает. Я наблюдаю, как перекатывается его кадык под лопаткой. Он беззвучно приоткрывает рот, пока, наконец, не произносит:

– Я гощу по соседству, у Петруччо. Я его друг с колледжа, клянусь.

Я прищуриваюсь, глядя на него. Кристофер Петруччо – мой ближайший сосед, он был мне всю жизнь как брат.

– Я никогда не слышала, чтобы Кристофер упоминал какого-то Уилла.

– Это потому, что он называет меня Орсино, – говорит Уилл, не опуская рук. – Моя фамилия Орсино. Все меня так называют.

Я прижимаю лопатку к его горлу.

– Тогда почему в Шотландии ты сказал мне называть тебя Уиллом?

«Спрашивает женщина, которая представилась ему Виолой. Возможно, он сделал это по той же причине, что и ты – из соображений самозащиты».

Я отгоняю эти сочувственные мысли. Никакого кредита доверия!

– Давай я просто позвоню Кристоферу, – предлагаю я ему. – Посмотрим, поручится ли он за тебя.

Уилл немного колеблется, затем тянется к телефону в кармане.

Я хлопаю его свободной рукой по запястью и прижимаю его к месту.

– Я сама возьму твой телефон, спасибо.

Я вытаскиваю телефон у него из кармана, активирую экран, затем поворачиваю так, чтобы он разблокировался с помощью распознавания лица. Перейдя прямо к контактам, я прокручиваю страницу вниз и нахожу… Имя Кристофера и номер его мобильного телефона.

У меня отвисает челюсть. Лопатка падает следом, со стуком приземляясь на плитку. Я была уверена, что он лжёт, но... это не так.

Кусочки мозаики встают на свои места, когда моё беспокойство рассеивается настолько, чтобы память начала работать должным образом. Кристофер всю прошлую неделю суетился, покупая продукты, готовя еду, запасаясь пивом и вином. Он несколько дней готовился к тому, что, как я теперь помню, он говорил, было празднованием дня рождения одного из его соседей по комнате в колледже, а также встречей его друзей по колледжу – друзей, которых я никогда не встречала, потому что Кристофер в студенческие годы держался особняком, пока жил в городе, и никто из них больше не живёт здесь, так что они нечасто видятся.

Меня охватывает сильнейшее смущение. Я только что попыталась ударить лопатой приятеля Кристофера по колледжу. Затем я приставила к его горлу ручную лопатку.

Жар заливает мне лицо, когда я смотрю на Уилла, придавленного к полу подо мной. Я в ужасе. И я испытываю ещё большее унижение, когда понимаю, что оседлала талию Уилла. Мои бёдра прижаты к его рёбрам. Мой таз опирается на его таз, и я чувствую его твёрдый... Боже мой, я должна слезть с него.

Я неуклюже сползаю с его колен, но смущение делает меня неуклюжей, и мои затёкшие суставы сопротивляются резкому движению, пока я пытаюсь принять на полу достойную позу. Я даже не собираюсь пытаться встать.

Уилл медленно приподнимается, затем отодвигается назад, чтобы прислониться к краю стола, как он делал, когда спал. Он подтягивает колени и опирается на них локтями, проводя ладонями по лицу.

Я смотрю на него, и у меня кружится голова, пока я пересматриваю ситуацию. Он здесь не со злым умыслом. Он просто милый парень, который пригласил меня потанцевать в Шотландии, и так уж случилось, что он близкий друг моего названого брата. Из всех людей, с которыми я могла столкнуться в Шотландии в прошлом году, каковы шансы, что это оказался именно он, человек, который, неведомо для меня, уже связан с кем-то настолько важным в моей жизни? Это невероятно.

Некоторые могут даже назвать это... судьбоносной случайностью.

Как только это приходит мне в голову, я хочу выбросить эту идею из своего мозга.

Эти мысли принадлежат той, кем я больше не являюсь. Той, кто всегда воображала себе романтические возможности – милые случайные знакомства, судьбу и любовь с первого взгляда – той, кто смотрела на мир сквозь розовые очки. Я не делала этого с тех пор, как рассталась со своим женихом, бросила работу консультанта по связям с общественностью и спряталась в шотландском коттедже, зализывая раны, прежде чем вернуться домой и начать приводить себя в порядок.

Последние семь месяцев я решала назойливые проблемы со здоровьем, которые раньше игнорировала и которые больше не могла игнорировать и дальше. Я нашла себе менее напряжённую работу, построила новый распорядок дня, который позволяет мне чувствовать себя лучше: я забочусь о своём теле и принимаю лекарства; я работаю внештатно по гибкому графику; я не хожу на свидания. За это время я собрала свою жизнь по кусочкам. Моё заболевание соединительной ткани не излечится волшебным образом, но мне удаётся лучше справляться с ним. За мою работу платят не так хорошо, как мне хотелось бы, но этого хватает, чтобы сводить концы с концами, что немаловажно теперь, когда я осталась единственной, кто живет в нашей сестринской квартире и платит арендную плату, которую мы раньше делили на троих. И я не скучаю по романтике, пока оберегаю своё сердце, потому что многое почерпнула из романов, которые читала с тех пор, как подростком нашла в семейной библиотеке мамино дамское чтиво.

Ну, я не скучаю по романтике слишком сильно.

Вот только, может быть, сейчас мне этого немного не хватает. Потому что прежняя Джульетта наслаждалась бы этим моментом. Прежняя Джульетта перекинула бы волосы через плечо и сказала бы что-нибудь остроумное, предложила бы этому парню руку и пофлиртовала, чтобы выйти из неловкой ситуации.

«Что тебя останавливает?» – шепчет дерзкий, безрассудный голос у меня в голове.

Я не знаю, что меня останавливает. Я не знаю, на какие дальнейшие поступки у меня хватит смелости.

Слова моего гороскопа эхом отдаются в моей голове. «Теперь вы вступаете в новые воды, не зная, что ждёт вас на горизонте, но доверяя курсу».

Уилл встаёт, отвлекая меня от моих мечущихся мыслей. Я тоже пытаюсь встать, но из-за моего одеревеневшего тела и промокшего платья это получается не очень хорошо. Он мгновенно оказывается рядом, хватает меня за локоть, когда меня заносит в сторону, и поднимает меня мягко, но твёрдо, пока я не встаю прямо.

Он отпускает мой локоть, как только я обретаю равновесие, и поправляет бейсболку, опуская её так, что тени у него под глазами становятся глубже, когда он смотрит в землю.

– Прости, – говорит он, – что напугал тебя.

Я наклоняю голову, смотрю на него снизу вверх и улыбаюсь.

– Ну как бы, я с лихвой отплатила тебе этой атакой садовыми инструментами.

Он поднимает взгляд из-под бейсболки и замечает, что я улыбаюсь ему. Его рот почти полностью скрыт густой бородой, но мне кажется, что его уголки опускаются в хмурой гримасе. Он прочищает горло и засовывает руки в карманы.

– Это меня не напугало.

Я приподнимаю брови.

– О, правда?

Теперь он определённо хмурится. И я наслаждаюсь этим. Я не имею права радоваться этому, но я радуюсь.

– Ни капельки не напугало, – говорит он.

Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться.

– Ты казался очень напуганным. Я имею в виду, это вполне объяснимо. Я была очень устрашающей... – мой голос затихает, когда Уилл делает медленный, осторожный шаг ко мне.

Он протягивает руку к моей голове.

– У тебя в волосах листок, – он осторожно снимает его с моей макушки, зажав двумя пальцами. Когда он начинает убирать листок, к нему цепляются влажные пряди, и он останавливается, подходит немного ближе и смотрит на меня сверху вниз, сосредоточенно нахмурив брови. Нежно, медленно он отводит каждую прядь волос от листа, чтобы они не тянулись и не цеплялись. А потом он убирает каждую прядь с моего виска, касаясь кончиками пальцев моей кожи.

Я сглатываю, когда моё сердце бешено колотится в груди.

– Спасибо.

Уилл кивает.

Дождь внезапно прекращается, оставляя нас в тишине и мягкой ночной темноте, сгущающейся вокруг тусклых огней, освещающих оранжерею. В этой тишине я ощущаю весомость нашей близости, когда мы стоим так же близко, как в пабе, прямо перед тем, как мы начали танцевать. Мне это нравится так же сильно, как и тогда. Может быть, даже больше.

Раздаётся радостное мяуканье, и Пак оказывается рядом, вьётся не вокруг моих ног, а вокруг Уилла. Уилл приседает и чешет Паку подбородок. Пак громко мурлычет.

– Мяу, – Пак кладёт передние лапы Уиллу на бедро и тянется за добавкой. Уилл осторожно поднимает его и прижимает к себе, как будто они старые друзья.

Я ошеломлённо смотрю на него. Пак ненавидит незнакомцев. Особенно незнакомых мужчин.

– А ты кто такой? – спрашивает Уилл у моего кота.

Пак громко мурлычет, пока Уилл чешет его под подбородком.

– Это Пак, – говорю я ему с дрожью в голосе. При виде того, как этот большой, грубоватый парень обнимается с моим котом, у меня в животе порхают бабочки. – Он прибежал сюда, чтобы спрятаться во время грозы, – добавляю я.

– Ты выбрал хорошее место, – говорит Уилл Паку, почёсывая его щёки. Пак закрывает глаза. Его мурлыканье становится громким, как рёв моторной лодки.

– Что, эм... – я прочищаю горло. – Что заставило тебя прийти в оранжерею? Ты пережидал бурю?

Уилл бросает мимолётный взгляд в мою сторону, затем переводит его на цветы.

– Я вышел, чтобы немного побыть в тишине, и моё внимание привлекло это место. Дверь была приоткрыта, и всё выглядело таким... – его глаза поднимаются к моим. – Умиротворённым и... красивым.

По этой самой причине я сама прихожу в оранжерею, когда мне нужно спокойствие и немного красоты – аромат волшебного сада моей мамы, ряды пышных цветов и упрямых зелёных саженцев, пробивающихся из грязи к свету, тянущихся навстречу возможностям, обещая вырасти во что-то лучшее.

– Тут было тепло и тихо, – говорит Уилл после паузы. – Это, наверное, убаюкало меня. Я сел, закрыл глаза, а потом... – он пожимает плечами. – Остальное ты знаешь.

Я прикусываю губу, чтобы не улыбнуться.

– А потом ты проснулся и увидел женщину, замахнувшуюся на тебя лопатой, после чего она впечатляюще повалила тебя на пол и держала на острие лопатки.

Уголок его рта изгибается в усмешке. Чёрт бы побрал эту бороду, из-за которой невозможно понять, заставила ли я его улыбнуться.

– Так вот как развивались события, да?

– Я явно заставила тебя подчиниться.

Ещё один изгиб губ под густой каштановой бородой. Может быть, только может быть, это улыбка.

Румянец заливает мои щёки, пока я смотрю на него снизу вверх.

– Извини, – говорю я ему. – Ну, знаешь, за то, что устроила засаду с садовыми инструментами.

Он смотрит на меня, не мигая. Я борюсь с дрожью, которая пробегает у меня по спине.

– Всё в порядке.

Я смотрю на его губы. И, кажется, он тоже смотрит на мои.

Внезапно тишину прорезает вибрация телефона. Уилл бросает взгляд на свой карман, затем ловко прижимает Пака к груди одной рукой, освобождая другую, чтобы достать телефон. Он стонет, уставившись на экран.

– Кристофер и твои друзья интересуются, где ты? – предполагаю я.

Он кивает.

Пак забирается повыше в его объятиях и кладёт подбородок Уиллу на плечо. Уилл вздрагивает, когда Пак запускает когти ему в рубашку и пытается прижаться ещё теснее.

– Давай, я возьму его, – я тянусь к Паку, который недовольно мяукает, когда я снимаю его с плеча Уилла, а затем отступаю назад.

Я нервно улыбаюсь, пытаясь собраться с духом. Я не уверена, к чему я готова, что означает эта встреча во второй раз, но я хочу быть смелой, попробовать, хотя бы немного.

– Мы постоянно сталкиваемся, – говорю я ему. – Может быть… Мы ещё увидимся. Ты здесь надолго?

Уилл с трудом сглатывает. Он прячет телефон в карман.

– О, нет. Уезжаю завтра рано утром.

Признаюсь, на мгновение я жду и надеюсь. Может быть, после этого он скажет: «Пойдём, посидим с ребятами или я могу проводить тебя до твоего дома?»

Но ничего не следует.

– Понятно, – наконец выдавливаю я, заставляя себя улыбаться и молясь, чтобы по моему лицу не было заметно, как я себя чувствую от его резкого осаживающего ответа. – Что ж... тогда пока!

Я не могу больше ни секунды терпеть этот позор. Сжимая Пака так крепко, что он издаёт сдавленный вопль протеста, я быстро выхожу из оранжереи.

Глава 2. Уилл

Я жаворонок, но против своей воли. Я вырос на ферме и привык просыпаться с первыми лучами солнца, но, несмотря на это, я никогда не просыпался счастливым. Сегодня утром я ещё более раздражительный, чем обычно. У меня не только болит голова от виски, которое я выпил вчера вечером со своими друзьями, после того как вернулся в дом, просто чтобы они перестали спрашивать, почему я такой хмурый – чёрта с два я расскажу им, что выставил себя идиотом с Виолой – но я не могу заставить эту чёртову кофеварку работать.

Матерясь себе под нос, я отчаянно нажимаю на все кнопки навороченной эспрессо-машины Петруччо, а другой рукой ерошу мокрые после душа волосы. Всё, чего я хочу – это выпить большую чашку горячего чёрного кофе перед тем, как поехать домой. Я что, слишком многого прошу?

Машина издаёт угрожающий звуковой сигнал, а блестящая насадка со скрежетом выпускает пар.

– Чёрт, – я нажимаю ещё несколько кнопок, затем выдёргиваю вилку из розетки. Аппарат выключается со зловещим затихающим жужжанием, из-за которого я начинаю беспокоиться, что только что сломал его.

Застонав, я провожу руками по лицу. Когда мои руки опускаются, я смотрю в окно над раковиной Петруччо и замираю.

Она тоже стоит перед рамой кухонного окна, как в зеркале на другой стороне двора.

Виола.

Её волосы обрамляют лицо мягкими тёмными волнами, ниспадающими на плечи, солнце бронзовым ореолом играет на их вьющихся кончиках. Даже с такого расстояния я вижу, как утренний свет отражается в её глазах. Это всё равно что смотреть на океан в погожий день – сине-зелёные радужки цвета волн, сверкающих в солнечном свете, обрамлённые бледно-серыми завитками морской пены.

Я загипнотизирован. Я просто стою и смотрю на неё.

Не сводя с меня глаз, она отхлёбывает кофе. Когда она опускает кружку, её брови сходятся на переносице. Она приподнимает свою кружку в мою сторону и наклоняет голову.

Я не очень хорошо разбираюсь в невербальных сигналах, особенно от людей, которых я не знаю. Я не совсем понимаю, что она говорит.

На этот раз она указывает пальцем на свою кружку.

Я морщусь и слегка качаю головой. Я понятия не имею, к чему она клонит.

Она колеблется какое-то мгновение, затем отходит от окна. Я испытываю нелепое чувство потери, потому что она просто исчезла. С другой стороны, чему я удивляюсь? Она уже дважды уходила от меня – вчера вечером и в пабе, – почему бы ей не сделать это снова?

Я привык быть человеком, рядом с которым люди не считают нужным задерживаться. И я знаю, что отчасти это моя вина. Я не очень хорошо общаюсь с незнакомцами. Вообще не владею романтическими приёмами. Я смирился с этим аспектом своего характера, сказал себе, что меня это не беспокоит. Вот только с ней, ну, это обеспокоило меня.

Больше, чем я хотел бы признать.

Она снова возвращается к окну, и моё сердце совершает нелепый прыжок в груди. Она вернулась.

И теперь она держит в руках лист бумаги, на котором крупными буквами чёрным маркером написано «ПРОБЛЕМЫ С КОФЕВАРКОЙ?».

Она не просто вернулась, она... всё ещё пытается поговорить со мной. И, кажется, она не возражает, что пришлось написать записку, чтобы я мог понять, о чём она говорит.

Моё сердце бешено колотится, от волнения трясутся руки, когда я поворачиваюсь и лихорадочно оглядываю кухню в поисках ручки и бумаги. Бросившись к небольшой полке у дальней стены, где я вижу старомодный автоответчик и телефонный аппарат, банку с ручками и фломастерами, я начинаю выдвигать ящики. Я нахожу блокнот из линованной бумаги, который как раз подойдёт. Я быстро достаю фломастер из банки, затем пишу большими чёрными буквами «НЕ МОГУ ЗАСТАВИТЬ ЕЁ РАБОТАТЬ, ДАЖЕ ЕСЛИ БЫ ОТ ЭТОГО ЗАВИСЕЛА МОЯ ЖИЗНЬ», и вырываю листок из блокнота, прежде чем броситься к окну. Она всё ещё там, и теперь она сжимает свою кружку в руках.

Я поднимаю листок и наблюдаю, как она прищуривает глаза, читая записку.

На её губах появляется улыбка, затем она ставит кружку, на мгновение скрывается из виду и возвращается с новым листком бумаги, на котором написано: «Я МОГУ ПОМОЧЬ. НИЧЕГО, ЕСЛИ Я ЗАЙДУ?»

Я с трудом сглатываю, моё сердце бьётся быстрее, нервы на пределе. Я едва мог находиться рядом с ней прошлым вечером, это кремово-белое платье липло к её телу, прореха в ткани открывала длинную полоску соблазнительного бедра. Она была мокрой от дождя и выглядела потрясающе, даже с лопатой, которую угрожающе сжимала в кулаке.

Возможно, как раз потому, что она угрожающе сжимала лопату в кулаке.

Действительно ли я хочу, чтобы она пришла, когда в моём организме нет кофе, и мой мозг всё ещё почти не работает, потому что мне очень нужен кофе, прежде чем я смогу сформулировать хотя бы то ограниченное количество слов, которое готово сорваться с моих губ в лучшие дни? Действительно ли я хочу снова выставить себя идиотом перед ней?

Я устало вздыхаю.

Я действительно хочу эту чашечку кофе.

И, как бы это ни было глупо, я думаю, что даже больше этой чашки кофе я хочу увидеть её в последний раз. Даже если я выставлю себя полным идиотом.

Я подношу к окну тот самый листок бумаги со своим ответом:

«ДА».

***

Она не стучит. Единственное, что предупреждает меня о том, что Виола вот-вот войдёт – это звук набираемого кода на замке чёрного хода, прежде чем дверь распахивается.

Боже, она прекрасна.

На ней бледно-розовая футболка, вырез которой подчёркивает округлости её груди, и крошечные шорты, украшенные цветами. Эти тёмные мягкие локоны, ниспадающие на плечи, теперь заправлены за уши, открывая большую часть её лица и высокие яблочки щёк с глубокими ямочками, когда она улыбается и закрывает за собой дверь.

– Я всё твержу Кристоферу, – говорит она, проскользнув мимо меня, – что ему нужно приобрести более удобную в использовании машину, но он не слушает. Это меньшее, что он мог бы сделать, если собирался проспать пробуждение своих гостей и бросить их на произвол судьбы.

Я поворачиваюсь, не произнося ни слова, наблюдая за тем, как она сосредоточенно хмурится, смотрит на аппарат и нажимает несколько кнопок.

– У меня ушли месяцы на то, чтобы научиться обращаться с этой штукой, – говорит она через плечо. – Что ты хочешь? Кофе? Латте? Эспрессо? Эта машина может делать всё, что угодно, так что выбор за тобой.

Она перегибается через стойку, чтобы дотянуться до шнура, и снова подключает машинку. Это выставляет на всеобщее обозрение её широкую круглую попку в крошечных шортиках в цветочек, и, о Боже, я пялюсь на неё. Я отвожу взгляд, и мои щёки становятся ярко-красными.

– Просто, э-э... – я прочищаю горло. – Кофе, пожалуйста. И спасибо.

Она поворачивается, и её глаза встречаются с моими – завораживающий водоворот цвета сине-зелёного океана в обрамлении штормово-серого, густые тёмные ресницы медленно моргают. Её улыбка широкая и тёплая.

– Конечно. У тебя есть кружка?

– Э-э... да, – я поворачиваюсь в поисках кружки, которую достал из буфета, когда впервые попытался сварить кофе. Я замечаю чёрную керамическую кружку на кухонном столе позади меня и протягиваю ей.

Она забирает её у меня из рук, улыбаясь мне.

– 250 или 350 миллилитров?

До меня доносится её аромат, и, Боже всемогущий, она так приятно пахнет, как свежий воздух и полевые цветы. Мне требуется сверхчеловеческая сила, чтобы не сделать глубокий вдох, просто чтобы сохранить этот аромат. Я с трудом сглатываю. Мой желудок сжимается, когда меня охватывает жар, низкий и стремительный. У меня случается короткое замыкание.

Я никогда не оставался на ночь после того, как был с женщиной – слишком много сенсорных проблем, таких как колючие простыни, неудобные матрасы, незнакомые звуки, которые не дали бы мне уснуть. Я никогда не видел женщину, которая бы меня привлекала, помятой и мягкой после сна. Я понятия не имел, что это будет так чертовски возбуждающе.

– Уилл? – настаивает она, и её улыбка увядает.

Чёрт, я пялился на неё, и наверное, это кажется ей странным. Я прочищаю горло.

– Прости. Я... гм, 350 миллилитров. Пожалуйста. И спасибо тебе.

Её улыбка возвращается.

– Сейчас всё будет.

Я наблюдаю за тем, как она ловко управляется с машиной, безуспешно пытаясь придумать, что сказать. Дело не в том, что мне нечего сказать, или у меня нет вопросов, просто я никогда не знаю, с чего начать, какой первый шаг будет правильным. Слово «ошеломлённый» вообще не описывает мою ситуацию.

– Вот и готово, – говорит она, поворачиваясь ко мне со своей и моей кружками, которые обе наполнены и от которых идёт пар. – Только возьму себе немного сливок, – она проходит мимо меня к холодильнику, открывает дверцу и придерживает её локтем.

Я делаю шаг и тянусь к дверце, чтобы придержать её для неё.

Она моргает, глядя на меня, сжимая в руке кувшинчик со сливками.

– О, – улыбка приподнимает её губы. – Спасибо.

– Угу, – выдавливаю я из себя.

«Угу? И это всё, на что ты способен?»

Я закрываю глаза и морщусь, пока она наливает себе в кружку изрядную порцию каких-то ароматизированных сливок.

Меня охватывает беспокойство, пока я стою там, держась за дверцу холодильника, будто язык проглотил. Она помогла мне, а теперь собирается уходить, ибо почему бы и нет, если я просто стою здесь, молчаливый и неподвижный, как статуя?

«Скажи что-нибудь, придурок. Просто поговори с ней уже!»

Она убирает кувшинчик обратно в холодильник. Я опускаю дверцу, но та закрывается не до конца. Виола закрывает её, подталкивая бедром, и смотрит на меня, приоткрыв рот, как будто собирается что-то сказать.

Вот оно. В этот момент она скажет мне, что уходит. Момент, когда я снова облажаюсь.

«Просто. Говори».

– Спасибо, – выпаливаю я. – За кофе. Я бы попросил Петруччо о помощи – я, знаешь ли, не против принять помощь, раз уж ты здесь и помогаешь мне, – но он всё ещё спит... – я нервно сглатываю. – Все парни спят. Не то чтобы кто-то из них умел обращаться с этой штукой.

Улыбка озаряет её лицо, отчего ямочки становятся такими глубокими, что на щеках появляются тени.

– Рада помочь, особенно когда все полуночники спят до утра. Мы, ранние пташки, должны держаться вместе! По крайней мере, я предполагаю, что ты ранняя пташка, если только ты не встал только для того, чтобы отправиться в путь. Ты же сказал, что тебе нужно уехать завтра с утра... ну, сегодня.

Что-то тёплое и шипучее разливается по мне. Я заговорил. Она ответила. Я ничего не испортил.

«Не облажайся».

Я делаю глубокий вдох.

– Я не то чтобы жаворонок, но каждый день встаю рано. И я планировал отправиться в путь... – я стараюсь не нервничать, решительно настроившись не испортить всё так, как вчера вечером. – Но у меня есть немного времени. Я мог бы, эм... – я поднимаю свою кружку. – Выпить это. Вместе. С тобой?

Мне хочется влепить себе пощёчину. Почему у меня так ужасно получается?

Её улыбка становится искрящейся, широкой и тёплой.

– Как насчёт того, чтобы выйти на улицу и погреться на солнышке?

Я с трудом сглатываю. «Да», – думает мой мозг, но сердце бешено колотится, в горле першит. Мои ладони становятся влажными.

Она, кажется, не возражает против затянувшегося молчания, просто мягко улыбается, не сводя с меня глаз, пока пьёт свой кофе.

– Если ты беспокоишься о том, чтобы пойти на улицу со мной, – говорит она, – потому что тебя волнует, что я опять схвачусь за садовый инвентарь, то всё это заперто в сарае. Ты в безопасности. Обещаю.

Её игривость, её терпеливость словно щёлкают во мне выключателем. Обретя дар речи, я говорю ей:

– Выйти на улицу звучит... приятно.

Мой голос срывается, прежде чем я успеваю продолжить. Я сглатываю, смачивая горло, затем тянусь к двери, отчего оказываюсь прижатым к Виоле, окутанным её сладким, нежным ароматом.

Я открываю дверь, и в комнату врывается тёплый утренний ветерок, отбрасывая назад её волосы, заставляя их плясать вокруг её великолепного лица. Я смотрю на неё сверху вниз, с бешено колотящимся сердцем, и говорю ей:

– Дамы вперёд.

Глава 3. Джульетта

Моё нутро совершает кульбиты. Уилл одними кончиками пальцев придерживает для меня тяжёлую заднюю дверь, и это заставляет мышцы его рук вытворять непристойные штуки. Я с трудом сглатываю и заставляю себя улыбнуться шире, затем разворачиваюсь и выбегаю на заднее крыльцо Кристофера, пока на моём лице не отразились похотливые мысли.

Уилл размеренно шагает за мной, когда я пересекаю маленькое заднее крыльцо. Здесь нет мебели, и я думаю о том, где бы мы могли посидеть и поговорить. Мы могли бы сесть на ступеньках, но когда я смотрю на двор, залитый маслянистым утренним светом, на тёплый июльский ветерок, колышущий деревья над нами, я знаю, куда нам следует пойти.

Я спускаюсь по ступенькам на задний двор, и вокруг поднимается ветер, раскачивая качели, свисающие с замысловатой конструкции детской площадки, которую мои родители и родители Кристофера построили несколько десятилетий назад так, чтобы она располагалась между нашими дворами. Она сделана из цельного дерева и крепкая, на удивление в хорошем состоянии для своего возраста, хотя я знаю, что в последние несколько лет ей уделили чуть больше внимания, с тех пор как моя мама начала вскользь комментировать её будущее использование, когда мы «сочтём нужным осчастливить её внуками (без давления, конечно)».

Кейт, которая на два года младше меня и сомневается, что когда-нибудь захочет детей, фыркает и смеётся каждый раз, когда мама говорит о внуках. Би, моя близняшка, просто улыбается своему жениху Джейми, который всегда краснеет и улыбается в ответ.

В течение нескольких месяцев, после того как я рассталась со своим ужасным женихом, у меня сводило живот каждый раз, когда я видела детскую площадку. Потому что я планировала подарить маме внуков, и очень скоро. С ним.

Сейчас я улыбаюсь про себя, не чувствуя ни скручивания в животе, ни приступа грусти. Только умиротворение. Такие крошечные моменты, как этот, когда я осознаю, как далеко я продвинулась, как хорошо я исцелилась – это маленькие, но приятные победы.

Ветер снова раскачивает качели, и моя улыбка становится шире.

Оглянувшись через плечо на Уилла, я спрашиваю его:

– Как тебе идея качелей поутру? Ну то есть, я знаю, что у нас полные чашки кофе, так что никаких безумств. Просто посидеть и... поболтать?

Он смотрит на качели, которые стоят в стороне от основной конструкции детской площадки, и на его лице написан скептицизм.

– Уверен, – говорит он, – что я превышаю допустимый вес этой штуки.

Делая глоток кофе, я позволяю своему взгляду блуждать по его телу. Возможно, он дело говорит. Боже мой, он действительно большой. И прекрасно сложен. Высокий, пусть и не громоздкий, но определённо мускулистый. Мышцы тяжёлые, так что, возможно, он превышает норму допустимого веса. Но папа провёл ремонт, обеспечив структурную целостность, чтобы будущие мамины внуки не пострадали, развлекаясь у бабушки. К тому же Кристофер, который ростом близок к Уиллу, может быть, на 3-5 см ниже, но немного коренастее, иногда сидит на качелях со мной и моими сёстрами, когда мы гуляем здесь после воскресных семейных ужинов, держа в руках последние порции напитков, разговаривая и любуясь звёздами. Никогда ничего не случалось.

– Я думаю, с тобой всё будет в порядке, – говорю я ему, делаю ещё несколько шагов, затем поворачиваюсь и усаживаюсь на качели. – Кристофер сидит на них и ничего не сломал. Но если ты чувствуешь себя здесь неуютно, мы можем посидеть на задних ступеньках или пройти на переднее крыльцо.

Уилл почёсывает шею.

– Нет. Всё в порядке.

Я наблюдаю, как он идёт к качелям рядом со мной, сокращая расстояние между нами, а я обхватываю руками покрытые резиной цепи. Опуская ноги на землю, я легонько раскачиваюсь на качелях, затем делаю глоток кофе из своей кружки.

Уилл осторожно опускается на соседние качели, и его плечи опускаются от облегчения, когда конструкция не рушится сразу же. Поставив ботинки на землю, он тоже покачивается, осторожно прихлёбывая кофе. Он смотрит в мою сторону, когда наклоняется вперёд.

Я рассматриваю его, и на моих губах появляется улыбка. Я не совсем понимаю, что делаю я, что делает он. Я просто знаю, что, хотя прошлым вечером я была уверена, что он меня отшил, сегодня утром, когда я увидела его на кухне Кристофера, у меня возникло внутреннее ощущение, что произошедшее вчера было сложнее, чем хотелось бы верить моей уязвлённой гордости.

«Я не очень разговорчив», – сказал Уилл в тот вечер в пабе, в декабре прошлого года. Может, у него социальная тревожность. Может, он застенчив. Может, ему нужно время, чтобы подобрать нужные слова.

Хотя мне трудно доверять своей интуиции с тех пор, как недавно она привела меня в объятия столь ужасного человека, сегодня утром, доверившись своему внутреннему чутью дать Уиллу ещё один шанс, предложить помощь, я почувствовала... ну, мне стало легче. Только теперь мы здесь, и это уже не кажется таким лёгким.

Но, может быть, это и хорошо. Может, так и должно быть – всё непривычно и неловко с тех пор, как я пережила расставание, которое заставило меня усомниться в моих романтических взглядах, поскольку я больше полугода полностью избегала любых романтических... ну, чего угодно.

Ветер кружит вокруг нас, шелестя листьями деревьев над головой. Я позволяю себе просто смотреть на Уилла, который пристально смотрит на меня, точно так же, как когда мы танцевали в пабе в Шотландии, и когда он убрал тот листик с моих волос прошлой ночью. От этого во мне расцветает тепло, желание вьётся по моим венам, как виноградная лоза.

– Итак, – тихо говорю я. – Расскажи мне о себе, Уилл... – я колеблюсь, вспоминая, что он сказал, когда я вчера приставила к его горлу лопатку. – Или, эм, ты предпочитаешь, чтобы тебя называли Орсино?

Он морщит лоб, затем разглаживает его.

– «Уилл» тоже будет нормально, Виола.

Мой желудок сжимается. О Боже. Конечно, он всё ещё думает, что это мое имя. Я не прояснила этот момент вчера вечером. Я убежала, не успев.

– Вообще-то... – у меня вырывается нервный смешок. – Насчёт этого. Ну, по правде говоря, меня зовут Джульетта.