Текст книги "Однажды влюбившиеся вдвойне пугливы (ЛП)"

Автор книги: Хлоя Лиезе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Хлоя Лиезе – Однажды влюбившиеся вдвойне пугливы

(Сёстры Уилмот #3)

Невезучие влюблённые узнают, что тренировка романтики приводит к идеальному счастливому концу в этом пикантном ретеллинге «Двенадцатой ночи» Шекспира.

После разбитого сердца Джульетта Уилмот, в прошлом безнадёжный романтик, отказалась от любви. Но когда ей представляется шанс вновь вернуться к романтике (чисто ради тренировки) с великолепным, недоступным для неё парнем, с которым она то и дело случайно сталкивается, это ощущается как знак от вселенной.

Тихий, стеснительный Уилл Орсино знает, что на его горизонте не предвидится «и жили они долго и счастливо». Проблема в том, что ему нужно жениться ради семейного бизнеса. Смирившись с неизбежным, но не питая уверенности в своей способности очаровать жену, он не может отказаться, когда судьба вручает ему привлекательную, недосягаемую женщину, которая то и дело встречается на его пути и предлагает ему помочь понять основы романтики.

Джулс и Уилл оба не ищут любви и потому соглашаются, что они идеальная пара, чтобы потренироваться в романтике. Вот только тренировки в совершенстве приводят к неоспоримому влечению. Их некогда разбитые сердца вдвойне пугливы, но возможно, в их будущем всё же предвидится счастливый конец.

Пролог. Джульетта

Декабрь

Паб напоминает калейдоскопическое пятно, пока я кружусь с поднятыми руками и бокалом виски в руке. Тёплый золотистый свет отражается на мокрой от пота коже толпы. Витражные бра заливают комнату туманным радужным сиянием. Блестящая красная гитара вокалиста и звенящие тарелки барабанщика сверкают в свете софитов, пока музыка кавер-группы гремит в моём теле.

Я не планировала быть втиснутой в толпу танцующих и мотающих головами людей. Я просто собиралась заскочить выпить, а потом вернуться в шотландский коттедж, в котором пряталась с тех пор, как на прошлой неделе перелетела через Атлантику, отчаянно желая сбежать от своей разрушенной жизни дома – это награда за то, что я наконец-то приняла душ, оделась во что-то помимо пижамы и вышла из дома.

Но как только я открыла дверь, меня сразу же привлёк причудливый, очаровательный паб, и я сказала себе, что, возможно, немного задержусь, чтобы окунуться в его атмосферу. Затем кавер-группа заиграла культовую песню The Proclaimers – I'm Gonna Be (500 Miles), сразу после того, как я опрокинула в себя свой первый стакан виски, а бармен молча подвинул мне ещё один.

Знак свыше. «Останься ещё ненадолго».

Эта песня всё ещё играет, удовольствие небольшой толпы заразительно, всё в пабе максимально переполнено красками и энергией; громкая, весёлая музыка вытесняет горе на задворки моих мыслей. В течение трёх с половиной восхитительных минут я танцую и пою, и впервые с тех пор, как всё полетело к чертям, я действительно верю в то, что мои сёстры, мои друзья, мои родители продолжают твердить мне – что со мной всё будет хорошо, что однажды я исцелюсь от боли осознания, что мужчина, за которого я планировала выйти замуж, был жестоким абьюзером.

Но затем песня заканчивается, и радость покидает меня так же быстро, как стихает музыка в комнате, и её место занимает что-то ужасное.

Песня о любви.

Со стоном я допиваю остатки своего виски. Все начинают разбиваться на пары. Руки обвивают талии, ложатся на плечи. Тихий смех и долгие поцелуи. Я поворачиваюсь, пытаясь найти просвет в толпе, тропинку, чтобы проскользнуть мимо людей и сбежать, но я в ловушке. Может ли этот момент стать ещё хуже?

Несмотря на то, что я пытаюсь не обращать внимания на слова, текст этой новой песни откладывается в моём мозгу. И вот мой ответ – момент может стать хуже, потому что это не просто песня о любви. Это грустная песня о любви.

– Чёрт возьми, – бормочу я, разворачиваясь, чтобы попытать удачи и пробраться сквозь пары, окружающие меня с другой стороны.

– Уфф, – я натыкаюсь на чью-то очень твёрдую грудь и вздрагиваю, не только от нашего столкновения, но и от ощущения мягкой фланели под моими ладонями, от слабого запаха чистого мыла с травяным ароматом.

Медленно мой взгляд поднимается выше, выше, ещё выше... У меня отвисает челюсть.

Передо мной стоит очень высокий, очень привлекательный мужчина. Я ошеломлённо смотрю на него.

Мужчина смотрит на меня в ответ. Большие, мудрые, кошачьи глаза с серебристыми крапинками. Длинный прямой нос, точёные скулы. Остальное – тайна, скрытая под густой бородой и волосами, которые мягкими волнами ниспадают на плечи.

Мои мысли разбегаются в разные стороны – бледная, покрытая веснушками кожа на его шее, виднеющаяся из-под расстёгнутого воротника рубашки; чистый, травяной аромат, исходящий от него – но, наконец, я останавливаюсь на самой важной детали: его волосах. Его великолепных волосах. Цвета полированной меди в тени, но с золотисто-бронзовым отливом в свете ламп паба.

Я сжимаю руки в кулаки, пока ногти не оставляют полумесяцы следов на ладонях. Он похож на героя романов о горцах, вырванного из прошлого и облачённого в современную одежду.

Романы о горцах – моя слабость.

Как и рыжеволосые.

Он медленно протягивает руку, в невысказанном приглашении, которое, я готова поклясться, я слышу кристально ясно в своей голове. «Потанцуешь со мной?»

Моё сердце бешено колотится в груди, по венам курсирует нервозность. Помешанная на любовных романах, опытная сводница, ветеран флирта, я привыкла переживать такие моменты. Но с тех пор, как я рассталась со своим бывшим и осознала, что рисовала его в своём воображении сквозь розовые романтические очки, вместо того чтобы видеть его таким, какой он есть на самом деле, я потеряла уверенность в этом. Я сомневаюсь в себе.

Взволнованная, с колотящимся сердцем, я делаю шаг к нему. Но вместо того, чтобы взять его за руку, я протягиваю ему свой стакан с виски. Может быть, я проверяю его. Может быть, я проверяю себя.

Уголок его рта чуть заметно приподнимается – намёк на улыбку? – когда он берёт бокал, легко протягивая одну длинную руку мимо пары, чтобы поставить его на барную стойку. Затем он просто подходит чуть ближе и снова протягивает руку.

Моё сердце бешено колотится в груди.

«Это не входило в план», – шепчет нервный голосок у меня в голове. План состоял в том, чтобы делать маленькие шажки. План состоял в том, чтобы перестать прятаться в коттедже, уплетать песочное печенье и пересматривать «Дрянь». План состоял в том, чтобы выбраться куда-нибудь, пропустить пару стаканчиков и вернуться домой без происшествий.

Танец с красивым незнакомцем, от которого у меня замирает сердце, определённо можно назвать «происшествием».

Я приказываю своим ногам уйти, а телу – отступить. Но я не сдвигаюсь ни на дюйм. Я просто смотрю на него, в эти широко раскрытые глаза цвета шалфея с серебром, которые не отрываются от моих. Боже, они такие красивые, обрамлённые едва заметными складочками в уголках, как будто он всю жизнь проводит на улице, щурясь от солнца.

– Ты бы... – его голос выводит меня из транса. Мои ресницы трепещут, когда я моргаю и слегка покачиваюсь, низкий, насыщенный рокот его голоса волной отбрасывает меня назад. Он прочищает горло. – Ты бы… хотела танцевать?

Переваривая его слова, я осознаю сходство его произношения гласных с моим.

– Подожди, – я наклоняю голову. – Ты американец?

Он кивает.

Что ж, вот и накрылась медным тазом моя фантазия о горцах. Что, честно говоря, к лучшему.

Он хмурится, вглядываясь в выражение моего лица.

– Что-то... не так?

– Просто из-за рыжих волос и, – я обвожу рукой его тело, которое выглядит так же впечатляюще, как и ощущается – длинноногое, широкоплечее, обтягивающее линялыми джинсами и тёмно-зелёной фланелевой рубашкой в клетку, закатанной до локтей, – твоего телосложения, и, ну, места, где мы находимся, я подумала, что есть большая вероятность, что ты местный. Я имею в виду, ну знаешь, шотландец.…

Он прочищает горло и опускает взгляд в землю.

– Нет, я просто приехал погостить.

– Я тоже.

Меня охватывает облегчение. Мы оба здесь случайно, мимоходом. Что плохого может быть в танце с красивым незнакомцем, которого я больше никогда не увижу? Я говорю себе, что это вряд ли можно квалифицировать как «происшествие».

– Что ж, тогда, если твоё предложение ещё в силе, – говорю я ему, улыбаясь шире, чем когда-либо за последние недели, с тех пор как всё развалилось на куски, – я бы с удовольствием потанцевала.

Он ничего не говорит в ответ, но его прикосновение тёплое и уверенное, когда он обхватывает мою руку своей, притягивая меня ближе. Наши тела соединяются, по мне пробегает жар, и всё, что в последний месяц приглушалось моей печалью, пробуждается к жизни.

Наши груди соприкасаются, бёдра тоже. Его рука нежно обвивает мою талию и притягивает к нему. Моя рука ложится на его крепкое плечо.

Его пристальный взгляд скользит по моему лицу, волосам, глазам, губам, словно запоминая меня.

Румянец заливает мои щёки.

Я делаю медленный, успокаивающий вдох. Не нужно превращать это во что-то романтичное. На самом деле, нет вообще никакой необходимости впадать в романтику, потому что именно так я попадаю в беду – моё любящее любовные романы, наивное, оптимистичное, по-дурацки надеющееся сердце упрямо видит вещи такими, какими я хочу их видеть, а не такими, какие они есть. Это ошибка, которая так дорого обошлась мне с моим бывшим. Я не собираюсь повторять эту ошибку снова.

Мне нужно разорвать этот пузырь очарования, разрушить волшебство момента.

– Итак, – я прочищаю горло.

Он пристально смотрит на мои губы. Затем тихо произносит:

– Итак.

Я прищуриваюсь, притворно сердито глядя на него снизу вверх.

– Предполагается, что ты должен мне помочь, а не просто повторять то, что я сказала.

Он всё ещё смотрит на мои губы. По моему телу разливается очередная волна тепла.

– Я не очень разговорчив, – признаётся он и ловко разворачивает нас, благополучно уводя меня с пути танцующей пары, которая увлеклась поцелуями в ущерб своему равновесию.

Он снова смотрит в мою сторону, его взгляд останавливается сначала на моих губах, затем на глазах. Он смотрит на меня так долго, что я чувствую, как каждый волосок на моём теле встаёт дыбом.

– Ты пялишься на меня, – шепчу я.

Он громко сглатывает, не сводя с меня пристального взгляда.

– Прости. Этого... трудно не делать.

Мой румянец становится ярче, и я улыбаюсь шире, наклоняясь к нему, словно цветок, тянущийся к солнцу. Я впитываю его, его мягкий, чистый аромат; каждый потрясающий оттенок его волос – киноварный, красновато-коричневый, золотисто-каштановый – как танцующие языки пламени костра.

– Что ж, я тоже буду просто смотреть на тебя, – говорю я ему. – Тогда мы будем квиты.

Он издаёт тихий смешок, мягко вырывающийся из него порывом воздуха. Я улавливаю в его дыхании запах дымчатого виски, вторящий моему собственному. Как ни странно, меня утешает, что в этом плане мы одинаковы – двое пока что одиноких людей, которые полагались на несколько порций виски, чтобы добраться сюда.

– Кто ты? – спрашивает он, и в его голосе слышится удивление. Кончики его пальцев скользят по моей пояснице, когда он прижимает меня к себе.

Дерзкий трепет пробегает по мне, когда я смотрю на него, на этого красивого незнакомца, и желание теплом и тоской разливается по моим венам. Я думаю о том, каким освобождающим мог бы быть сегодняшний вечер, если прожить его во лжи. Быть не Джульеттой с разбитым сердцем, а кем-то другим, даже не прежней собой, какой я была раньше, а кем-то новым, кем-то лучшим. Неужели это так плохо – хотеть провести ночь, наслаждаясь его взглядом, его прикосновениями, его интересом, не беспокоясь о сложностях или последствиях? Одна ночь, чтобы забыть о том, через что я прошла?

– Виола, – говорю я ему.

Это не ложь. Моё полное имя Виола Джульетта Уилмот. Меня назвали в честь моей бабушки по отцовской линии, Виолы Уилмот, женщины с характером, чьё присутствие было настолько внушительным, что мысль о том, чтобы я носила её имя в детстве, вызывала смех. К тому времени, как она умерла, я уже так долго была Джульеттой или Джулс, что это стало единственным именем, которое ощущалось правильным.

Но сегодня вечером я обращаюсь к своей тёзке, призываю своё внутреннее пламя, набираюсь храбрости, которую, как я боялась, после расставания я потеряла навсегда.

Он изучает меня, повторяя моё имя.

– Виола?

– И всё, – говорю я ему, говорю себе. Сегодня я Виола. Смелая и наглая.

Пока он смотрит на меня сверху вниз, прядь огненных волос падает ему на лоб, на глаза. Глаза, которые наблюдают за мной, любопытные, добрые. Это ощущается таким естественным – протянуть руку, прежде чем он успеет смахнуть волосы с его лица. Кончики моих пальцев гудят от ощущения его тёплой кожи, прохладных шелковистых волос. Его глаза прикрываются от моего прикосновения, словно ему так же приятно, как и мне.

– А ты кто? – тихо спрашиваю я.

– Уилл, – выдыхает он, когда я заправляю ему волосы за ухо и замечаю вставленную в него берушу. Меня абсурдно восторгает тот факт, что беруша ярко-розовая.

– Уилл, – повторяю я. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь, глядя на него и произнося это имя вслух. Оно ему подходит.

Он открывает глаза, когда я провожу пальцами по его волосам, завивающимся вокруг уха. Его щёки становятся того же цвета, что и беруши в ушах.

– Тебя это беспокоит? – спрашиваю я его, проводя пальцем по раковине его уха. – Шум здесь?

Он смотрит на меня, как мне кажется, целую вечность. У него перехватывает дыхание. Наш танец замедляется до едва заметного покачивания.

– Да, – наконец говорит он.

– Я понимаю, – говорю я ему, улыбаясь. – У моей сестры похожее отношение к звуку; ну, для неё важна скорее сложность звука, чем уровень шума, но...

Мой голос замирает, когда я смотрю на него снизу вверх.

«Хочешь пойти в более тихое место?» – чуть не спрашиваю я. Но затем прикусываю губу, прикусывая язык за зубами. Потому что это всё, что я себе позволяю. Танец, и всё.

– У тебя есть сестра? – спрашивает Уилл, выдёргивая меня из моих мыслей.

Я улыбаюсь.

– Вообще-то, две. Братьев нет. А что насчёт тебя?

– Братьев тоже нет, – говорит он. – И четыре сестры.

Моя улыбка становится шире.

– Четыре, вау! Хмм. Я легко могу это представить. У тебя сильная энергетика «брата с множеством сестёр».

Уголки губ Уилла снова изгибаются, как в тот момент, когда он предложил мне потанцевать, а я вместо этого вручила ему стакан виски.

– Энергетика «брата множества сестёр»? – повторяет он низким, тихим голосом. – Что это значит?

Я прикусываю губу. Мои щёки горят. Невозможно объяснить, что я имела в виду, когда только что познакомилась с ним; только то, что в нём есть что-то успокаивающе нежное, несмотря на всю его внушительную, пугающую внешность. Он просто кажется мужчиной, который вырос в окружении женщин и научился делать так, чтобы они чувствовали, что их видят и понимают.

Я не могу ему этого сказать. Это не то, что можно говорить сексуальному незнакомцу, с которым ты просто танцуешь вместе.

– Забудь, что я это сказала, – я смущённо морщусь. – Я слишком много болтаю, когда пью виски!

– Я... – его хватка на моей талии слегка усиливается. – Мне нравится, что много ты говоришь.

Моё сердце бешено колотится в груди, в животе порхают бабочки. Мы не разрываем зрительного контакта, когда музыка становится мягче, припев замедляется. Песня подходит к концу. Это не столько знак от Вселенной, сколько напоминание о том, что это должно закончиться.

– Мне лучше уйти, – шепчу я.

Я ненавижу слова, которые только что сорвались с моих губ. Я ненавижу то, что знаю, что они правильные. Я ненавижу то, что знаю, что мне нужно уйти, пока он не сказал ещё что-нибудь приятное, пока я не позволила увлечь себя.

Я больше не могу оставаться здесь, притворяясь кем-то, у кого впереди не так много работы, ведя себя так, будто женщина, которую я увижу в зеркале, когда вернусь в свой арендованный коттедж – это не травмированная Джульетта, которой нужно наладить жизнь, исцелить своё сердце.

Пальцы Уилла сжимают мою талию, затем слегка смещаются вверх по спине. Это так нежно, так сладко. Я прижимаюсь к нему, чтобы в последний раз побаловать себя, а потом приподнимаюсь на цыпочки и обвиваю руками его шею. Обнимаю на прощание.

– Почему? – тихо спрашивает он, уткнувшись в мою щёку.

Я на мгновение замираю, когда его руки обхватывают меня. Минуту мы просто стоим, крепко обнявшись на прощание.

– Прости, – шепчу я ему в щеку.

Когда я опускаюсь на пятки, он смотрит мне в глаза, его руки ослабляют хватку на моей талии.

«Один нежный поцелуй, а затем мы расстаёмся», – воркует певец.

Наши взгляды не отрываются друг от друга, слова песни повисают в воздухе, намёк на это сгущается между нами.

Мои руки обвивают его за шею, я притягиваю его ближе. Уилл не сводит с меня глаз, а его руки снова обхватывают меня за талию и крепко прижимают к себе. Мы не произносим ни слова, но я чувствую, что с того самого момента, как это началось, мы оба каким-то безмолвным образом знаем, чего хотим, что будет дальше, о чём говорит музыка в этот момент между нами.

Удерживая его взгляд, я снова приподнимаюсь на цыпочки. Его руки скользят по моей спине, прижимают меня к себе. Я провожу ладонями по шелковистым кончикам его волос, по резкому изгибу подбородка под густой бородой, и обхватываю его лицо. Я нежно целую его в щёку, в полоску гладкой веснушчатой кожи у края бороды.

– Прощай, – шепчу я.

Я быстро поворачиваюсь, готовая пробиваться сквозь толпу, но между парами открывается проход, как будто он был проложен специально для меня, напоминая, что сейчас не время знакомиться с кем-то, желать кого-то, танцевать в его объятиях и мечтать о том, чтобы остаться там навсегда.

Я проскальзываю сквозь толпу, затем срываю с крючка своё пальто и плечом распахиваю дверь, так что она с грохотом ударяется о наружную стену. Порыв ледяного декабрьского воздуха откидывает назад мои волосы и охлаждает разгорячённое лицо.

Надевая пальто, я начинаю спускаться по тропинке, дрожа от ветра, и в суставах пульсирует ноющая боль, которая беспокоила меня несколько месяцев. Всю неделю я замечала, что боль становится острее. Я говорила себе, что это, должно быть, боль от разбитого сердца пронизывает всё моё тело.

Но теперь я в этом не уверена.

Я иду по тропинке, и мои глаза мечтательно поднимаются к тёмному, усыпанному звёздами небу. Я прокручиваю в голове те несколько мгновений с Уиллом, моим прекрасным незнакомцем. И улыбаюсь. Потому что прямо сейчас, несмотря на то, что у меня болит всё тело с головы до ног, я совсем не чувствую себя убитой горем.

Глава 1. Джульетта

Июль, 7 месяцев спустя

Я никогда в жизни так не промокала, как сейчас. Волосы прилипли к вискам, сарафан льнёт к коже, а я, спотыкаясь, вхожу в оранжерею за домом, где прошло моё детство, и захлопываю дверь, защищаясь от бокового ветра, который несёт с собой потоки дождя. Когда я приваливаюсь к двери, хватая ртом воздух, меня встречает моё отражение в высоком стекле оранжереи.

Радужки, широкие, как сине-зелёные фарфоровые блюдца, волосы в беспорядке. Я смаргиваю воду и пытаюсь отдышаться. В моём сарафане прямо на левом бедре образовалась прореха от ветки, которая вонзилась острым концом в ткань, а затем разорвала её, когда я высвободилась. Мой пульс участился после пробежки из небольшого лесочка за родительским домом к ближайшему убежищу (моя физическая форма на данный момент абсолютно дерьмовая). Короче говоря, я выгляжу так, словно едва пережила кораблекрушение, а не летний вечерний ливень.

Я знала, что мне следовало остаться в родительском доме, где я занималась своими делами, в компании сериала «Новенькая» и щедрой порции виски. Но нет, мне понадобилось погнаться за чёртовым котом, который снова улизнул, а потом я попала в микрошквал.

(Микрошквал – сильное кратковременное нисходящее движение воздуха, связанное с грозовой деятельностью, по сути мини-шквал, который длится менее пяти минут и охватывает небольшую территорию, – прим)

«Мяу». Кстати, о дьяволе: Пак, древний домашний кот, выползает из-под маминого столика с горшками, его обычная пушистая белая шёрстка и хвост-метёлка намокли, и с них капает вода. Он похож на швабру.

Я фыркаю от смеха, вытирая воду со лба, пока она не попала мне в глаза.

– Так тебе и надо, раз ты выбежал из дома прямо перед тем, как всё чёртово небо разверзлось.

– Мяу, – ворчит он, отряхиваясь, чтобы избавиться от части воды в своей шерсти.

– Что ж, по крайней мере, ты тоже добрался до безопасного места, – Пак вьётся между моих ног, щекоча меня своей наполовину мокрой, но снова пушистой шёрсткой. – Интересно, сможем ли мы добежать обратно?

Я поворачиваюсь, чтобы выглянуть из оранжереи, но тут вой ветра поднимается на октаву, и я вижу, как по стеклу скатывается стена дождевой воды.

Похоже, нам придётся пережидать бурю здесь.

Теперь, когда адреналин выветрился и я знаю, что шторм меня не унесёт, обычные боли в моём теле (спасибо тебе, смешанное заболевание соединительной ткани) дают о себе знать. Мои локти, запястья, бёдра, колени и лодыжки пульсируют от боли. Если посидеть, это не пройдёт, но и от стояния лучше не станет, поэтому я со стоном опускаюсь на пол. Меня пробирает дрожь, когда мои мокрые ноги касаются кафельной плитки. В оранжерее, как и следовало ожидать, довольно тепло, но плитка на полу всё равно прохладная.

Я откидываюсь на мешок с грунтом и вздыхаю. Как обычно, кот воспринимает моё лежачее положение как приглашение забраться ко мне на колени.

– Пак, – я невольно охаю, когда его лапа давит на мой яичник, – я не слишком многого прошу, рассчитывая на то, чтобы ты посидел у меня на коленях, не раздавив мои внутренние органы? – его передняя лапа сминает мою грудь, когда он забирается выше по моей груди. Я вздрагиваю. – Это ты во всём виноват, вздорное животное. Вот приспичило же тебе сбежать и испортить мой весёлый субботний вечер.

Кот плюхается мне на грудь и лениво моргает своими мятно-зелёными глазами, как бы говоря: «Что ещё за весёлый субботний вечер?»

– Послушай, ты, – бормочу я, почёсывая его за мокрыми ушами, потому что я без ума от этого пушистого комочка, даже когда он настоящая заноза в заднице, – повторы «Новенькой» и виски – вот что значит отлично провести время.

– Мяу, – говорит он, помахивая хвостом.

– У тебя хватает наглости бросать мне это в лицо. Это гороскоп на месяц, Пак, и я оставляю за собой право в течение июля действовать в соответствии с его рекомендациями, когда и как я сочту нужным.

Это поистине жалкое зрелище – я, спорящая со своим котом, потому что на самом деле я просто спорю сама с собой, но сейчас у меня нет никого другого, с кем можно было бы словесно проработать свои мысли. Последние несколько недель мои родители провели в одном из своих пенсионных приключений на другом конце света, вот почему я присматриваю за домом и котом. Кейт, моя младшая сестра, в настоящее время путешествует по работе, а Би, моя близняшка, последние пару дней проторчала в своей студии рисования из-за приступа художественного вдохновения. Все мои друзья трудятся на полный рабочий день, счастливы в отношениях, у них полно дел по горло – взрослые с большой буквы В.

Так что остались только я и кот, чтобы решить, что делать со своей жизнью, которая стала напоминать работающий на холостом ходу двигатель, который функционирует нормально, но движется в никуда. Ознакомьтесь с моим пугающе амбициозным ежемесячным гороскопом:

«Пора оставить позади сезон, из-за которого вы потерпели крушение и оказались на мели. Вы больше не беспомощны и не безнадёжны. Теперь докажите это самим себе. Теперь вы вступаете в новые воды, не зная, что ждёт вас на горизонте, но доверяя курсу. Верьте в себя, чтобы снова найти свой путь».

Это неплохой совет, особенно учитывая, как я в последнее время отношусь к своей работе на холостом ходу. Это просто... пугает. Старой Джульетте никогда не требовались астрологические указания, чтобы включить двигатель. Но этой новой Джульетте они нужны. И несмотря на отчаянное желание наконец-то почувствовать, что моя жизнь снова движется вперёд, эта новая Джульетта всё ещё откровенно боится сделать первый шаг, не зная, каким он должен быть.

– Мяууу, – тянет Пак.

Я прищуриваюсь, глядя на него.

– У тебя хватает наглости называть меня трусихой? Ты прятался под кухонным столом, потому что немножко промок!

Пак открывает рот, и, хотя я готова к очередному нахальному мяуканью, последнее, чего я ожидаю – это глубокий, громкий храп, который я слышу вместо мяуканья.

Наши с котом глаза одновременно расширяются. В то время как у Пака благоразумно срабатывает инстинкт самосохранения, заставляя его спрыгнуть с меня и спрятаться под столом для рассады, я застываю как лёгкая, насквозь промокшая мишень.

Ещё один глубокий, продолжительный храп прорезает тишину в оранжерее, выводя меня из оцепенения. Я медленно выпрямляюсь, затем становлюсь на четвереньки и отползаю ровно настолько, чтобы заглянуть за край длинного стола, стоящего в центре оранжереи.

Там никого нет.

И всё же очередной храп доносится из дальнего конца оранжереи. Даже если я никого не вижу, здесь явно кто-то есть, и хотя я хочу сказать себе, что он, вероятно, не представляет угрозы, поскольку крепко спит, я не могу предположить, что он будет спать и дальше, или что я буду в безопасности рядом с ним, когда он проснётся. Я на горьком опыте убедилась, что уверенность в том, что вера в лучшее в людях может эпично обернуться против тебя самой.

Оглядываясь по сторонам, я обшариваю оранжерею в поисках какого-нибудь инструмента, который можно было бы использовать для самообороны. Здесь нет больших лопат или граблей – они хранятся в соседнем сарае, но, учитывая состояние моих рук и запястий, я всё равно не смогла бы орудовать ими с какой-то особой силой или точностью. Я замечаю лопату с короткой ручкой, прислонённую к столу с горшками, и вот она идеально подойдёт. Не слишком длинная и тяжёлая, с небольшой, но прочной деревянной ручкой, переходящей в широкое и крепкое металлическое основание.

Я осторожно опускаюсь на корточки и, неуклюже пригибаясь, подкрадываюсь к столу с горшками, затем беру лопату. Мои колени терпеть не могут этого положения, поэтому я рискую встать, согнувшись в пояснице, и изучить аккуратные рядочки цветов на центральном столе, находящиеся на разных стадиях роста.

По воздуху проносится ещё один храп.

Я тихо стою, пока полностью не выпрямляюсь, и разглядываю цветы. Я по-прежнему никого не вижу, поэтому начинаю обходить стол, держа в руках лопату. Моё сердце колотится всё быстрее и быстрее.

Когда я, наконец, добираюсь до конца стола, тишину нарушает очередной храп, и я замираю на месте.

Сначала я вижу коричневые ботинки, не начищенные и модные, какие носят местные городские парни, а потёртые и мятые. Далее – скрещенные в лодыжках длинные ноги в потрёпанных джинсах, которые протёрты на коленях, как будто их сгибали и носили бесчисленное количество раз. Мой взгляд скользит по выцветшей джинсовой ткани – длинные икры и ещё более длинные, мощные бёдра – затем останавливается на выгоревшей на солнце оливково-зелёной футболке, поверх которой скрещены руки.

Я сглатываю.

Тело этого чувака полностью расслаблено во сне, но его руки отчётливо мускулистые. Да даже у его мускулов есть свои мускулы. Вены и жилистые сухожилия оплетают его руки. Из-под рукавов футболки выглядывают два массивных бицепса. Его кожа вся в веснушках.

Судорожно сглотнув, я крепче сжимаю лопату. Я такая падкая на веснушки.

Я встряхиваю головой, чтобы прийти в себя. Я не собираюсь эротизировать этого незваного гостя, который с таким же успехом может оказаться убийцей с топором.

Пусть и спящим убийцей с топором. Так что, возможно, он не очень хорош в этом деле. Но всё же.

Я вытягиваю шею, пытаясь разглядеть его лицо, но он склонил голову, как будто уткнулся подбородком в грудь. Я ничего не вижу из-за обтрёпанного козырька его бейсболки, которая, похоже, когда-то была белой, но теперь выцвела и обрела грязновато-овсяный цвет.

Его нога дёргается, а из горла вырывается ещё один храп. Либо он чертовски хороший актер, либо всё ещё дрыхнет без задних ног.

Громкий раскат грома сотрясает оранжерею, и он вздрагивает, словно резко просыпаясь. Значит, правда спал. Может быть, он просто какой-то неудачливый парень, который заскочил сюда, чтобы немного вздремнуть и переждать бурю, прежде чем отправиться дальше по своим делам.

«Мы больше так не делаем, Джульетта. Мы не даём людям кредит доверия. Мы не думаем о них с лучшей стороны. Это привело к тому, что мы пострадали».

Пора приготовиться к нападению. Я поднимаю лопату повыше, становясь вне пределов его досягаемости, но не настолько далеко, чтобы не иметь возможности размахнуться и ударить его лопатой, если понадобится.

Его бейсболка съезжает, когда он садится прямее, а затем застывает. Бейсболка слегка приподнимается, затем ещё немного, как будто его взгляд устремляется вверх. Вверх по мне. Наконец, козырёк его бейсболки приподнимается настолько, что открывается его лицо, и его взгляд встречается с моим. Лицо, которое я узнаю, взгляд, который я видела раньше.

Большие, кошачьи, серебристо-шалфейные глаза, обрамлённые тёмно-рыжими ресницами. Длинный прямой нос. Две острые скулы. Густая, неухоженная борода и тёмно-рыжие волосы.

Это не может быть он.

Но это может быть только он.

– Уилл? – мой голос охрип от шока.

Что, чёрт возьми, этот горячий незнакомец из шотландского паба делает в оранжерее моей мамы?

Вот тебе и невинный спящий парень. Неужели этот мужчина каким-то образом проследил за мной аж из Шотландии? Неужели он был здесь, выжидал удобного случая, притворяясь спящим, а теперь собирается сделать... чёрт его знает что, но это явно что-то плохое!

Охваченная паникой, но полная решимости защищаться, я поднимаю лопату над головой и с криком замахиваюсь на него.

Уилл пригибается, затем откатывается в сторону и вскакивает, демонстрируя атлетизм, который заставляет меня всерьёз задуматься о моих шансах против него.

– Подожди! – кричит он. – Погоди!

Я замахиваюсь на него снова и промахиваюсь, сбивая куст дамасской розы. Он делает выпад и успешно ловит розовый куст, что, если подумать, довольно странно для нападающего, но я уже замахиваюсь на него снова, пока перевариваю эту мысль. Я совершенно промахиваюсь мимо него, теряю равновесие, отчего лопата выскальзывает у меня из рук и врезается в стол. Отброшенная инерцией моего мощного замаха, я отшатываюсь назад, прямо на гардению в горшке, которая раскачивается, а затем начинает падать с края стола позади меня.

Уилл снова делает выпад, ловит меня за руку, не давая упасть, и притягивает к себе, словно в танце. Мы меняемся местами, а потом он каким-то образом подхватывает гардению и ставит её на стол. Я пытаюсь выдернуть свою руку, когда он внезапно поворачивается, увлекая меня за собой, и в хаотичном переплетении ног и рук мы падаем на пол, Уилл – на спину, а я простираюсь на нём.