Текст книги "Собери меня из осколков (СИ)"

Автор книги: Ханна Сэнс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

Глава 28. Гаррота (Фокс)

Глава 28. Гаррота (Фокс)

Фокс

Сегодня я поймал Алину на выходе из университета. Иногда я проворачивал такое, приезжая со всем пафосом на моноколесе, колесил вокруг главного входа, а потом, увидев ее, демонстративно подъезжал очень близко. Но ей нравилось это небольшое представление. И сегодня я сделал тоже самое. Ее подружки смущенно захихикали и поспешили нас покинуть.

– Что ты им рассказывала о нас? – прищурился я, привлекая девушку к себе.

– Особенно ничего, – заулыбалась она, оборачиваясь на уходящих подружек.

– Да, да, это поэтому они так заговорщически переглянулись и поспешили нас оставить?

– Они знают, что мы редко видимся. А еще, что ты тот еще позер! – Алина звонко чмокнула меня в левую щеку, оставляя на ней красный след помады, а потом отстранилась и вдруг замерла.

Она медленно провела рукой по шраму, стирая помаду пальцами.

– Извини.

– Я бы хотел, чтобы там всегда был след твоей помады, а не этот шрам, – поспешил я ее успокоить. – Так что все в порядке.

Мы гуляли по университетской роще, расположенной рядом с корпусом, мимо бегали еще одетые в зимнюю шубу белки, Алина достала из кармана мешок и села кормить белок. На ее протянутую руку тут же отреагировала одна, подбежав и остановившись за метр. Она села и стала заглядывать в руку, оценивая лакомство.

Рядом не было ни души, занятия закончились, в роще были мы одни. И было в этом какое-то особое умиротворение.

– Как думаешь, в жизни есть баланс? – внезапно спросил я ее.

Татьяна часто мне говорила об этом. Она в это верила сама и считала, что жизнь – чередование черных и белых полос. Иногда эти полосы разной ширины, но неизменно одна сменяет другую.

Алина вопросительно подняла на меня глаза. Мы редко затрагивали какие-то философские темы, но в последнее время я часто об этом думал.

– Думаю, да, – помедлив, все же ответила она, а белка тем временем уже вовсю грызла орехи. – Карма в индуизме, Инь и Ян в даосизме, реинкарнация в буддизме и так далее. Даже в природе: зима-лето, день-ночь, смерть и жизнь. Если бы его не было, он бы не встречался повсеместно.

– А ты веришь в него? Знать и верить – ведь разные вещи…

– Как не верить в то, что вокруг тебя? Ты можешь это не замечать, насильно закрывать себе глаза руками, но даже так ты знаешь: оно существует, даже если ты этого не видишь.

– Какой баланс ты замечала в своей жизни? – продолжал интересоваться я.

Мне было интересно разговаривать с Алиной. Она была эрудированной, начитанной девушкой, с которой не соскучишься. Она умело подстраивалась под мое настроение, словно действительно чувствовала меня. Поэтому сейчас она не улыбалась, не сводила все к шутке, а отвечала вдумчиво, как будто понимая, что от ее слов зависит многое.

– Когда отец ушел, много-много лет назад, мама очень злилась. У нее не было ничего, кроме меня. Пришлось строить свою жизнь с нуля, оставшись в чужом городе без жилья и денег, – Алина вздохнула и потянулась за новой порцией орешков, а я присел рядом. – Но уход отца помог ей понять, что не нужно полагаться ни на кого, кроме себя. Эта злость в ней дала импульс, чтобы обустроить свою жизнь, подняться по карьерной лестнице. Вопреки всему, так сказать.

Я кивнул.

– А потом… она встретила моего отчима, Кирилла. Как будто ей воздалось за все трудности в ее жизни! Правда… – Алина слегка улыбнулась и заправила выбившийся локон за ухо. – Он был чудесным. Всегда знал, как сделать, чтобы мама улыбалась. Слишком хороший, как будто не с нашей планеты. Потом родился Петя, он во многом пошел в Кирилла. Знаешь, такой маленький ангел. Жуткий непоседа, но ангел. А три года назад Кирилла не стало. Какая-то неоперабельная опухоль в горле… – она сглотнула. – Хороших людей всегда чертовски мало. И с ними часто случаются плохие вещи.

– Для баланса?..

– Да… Потому что кто-то на небесах отсыпал им слишком много любви и доброты.

Я молчал.

– Судьба часто дает что-то хорошее, а потом это нагло забирает, словно надумала оставить это себе. Она думает, чем бы заменить тебе такое сокровище, а пока ищет, ты живешь в черной полосе.

– И ты никогда не знаешь, как скоро начнется белая.

– Точно.

Вокруг нас собралось уже пять голодных белок, поэтому я тоже насыпал себе орехов и выставил руку.

– Но в этом и свои плюсы, – вдруг продолжила Алина. – Ты не знаешь, когда начнется черная. Это может случится в любой момент. Поэтому нужно любить здесь и сейчас, жить здесь и сейчас, строить планы… А там, будь, что будет. По крайней мере, ты не будешь жалеть, что воспользовался преимуществами светлой полосы полностью.

На некоторое время мы оба погрузились в свои мысли.

– За вторым высшим пойдешь на философию? – спросил спустя пару минут я, когда белки опустошили весь пакет, и мы выпрямились, отряхиваясь от снега.

– Кто знает, – улыбнулась Алина. – Но в планы не входило. А ты… – она поджала губы и посмотрела в мои глаза. – Думаешь, когда же начнется твоя белая полоса?

– Не совсем, я думаю о том, что с твоим приходом в мою жизнь она у меня уже началась.

Но Алина ничего не ответила, просто обняла меня крепко-крепко, и я прижал ее к себе в ответ.

А в голове крутилось: «Ты никогда не знаешь, когда она закончится…»

* * *

Пару дней спустя ко мне в бокс приехал друг отца, тот, что периодически подгонял тачки для ремонта и последующей продажи. С некоторых пор мы упустили отчество, теперь он просто был Андреем. Он пригнал очередной жигуль на «подлатать» и уже собирался было уйти, как вдруг его взгляд зацепился за колесо на подзарядке.

– Твое? Или кто привез на ремонт?

– Мое, – показал я рядом. – С отцом покупали сто лет назад…

– Точно, – хмыкнул Андрей, – он что-то такое рассказывал. Я тут мотался по делам в Питер, видел, там много кто на таких ездит. Даже есть какие-то соревнования на моноколесах.

– До нас такое не скоро дойдет, – пожал я плечами, – если вообще дойдет.

– Если дойдет, ты будешь первым, – улыбнулся Андрей и хлопнул меня по плечу.

Я не был тростинкой, вполне себе взрослым здоровым парнем, занимался спортом, как мог, но Андрей накрыл мою спину ладонью с такой силой богатырской, что я чуть не упал.

– Прости, батя-то твой покрепче был, – басисто рассмеялся мужчина.

Он был высокий и здоровенным, даже отец на его фоне казался бы слишком щуплым. Я недовольно поджал губы. Меньше всего мне хотелось сравнения с отцом: и в плане работы и качества, и в плане внешности. Он был идеалом для меня во всем, я к этому стремился, но никогда бы не смог достичь. А это напоминание лишний раз било слишком больно.

– Ну ниче, Фокс, железки не дадут тебе спуску. Раскачаешься!

– Угу.

– Слушай, тут такое дело, – я навострился в надежде на еще одну работу. – У меня стоит мотоцикл один… Я подумывал его докрутить с твоей помощью и продать, но, если вдруг ты захочешь, я тебе отдам его просто так, по старой памяти.

Я замер. Мотоцикл? Мне?

– Ну у нас с твоим батей была договоренность, что я, если что вдруг помогу вам, чем смогу.

– Вы и так помогаете, – кивнул я в бокс, – работой. И не обязаны делать что-то еще…

– Сынок, – покачал он головой. – Ты не думай, зачем я это делаю. Подумай над мотоциклом лучше. Я пришлю тебе фото, в каком он состоянии и перечень работ, а ты там решишь уже.

Я молча кивнул, все еще шокированный внезапным предложением. А потом вдруг окликнул его:

– Андрей, – тот повернулся. – Но почему мотоцикл?

– Потому что у владельца автосервиса должно быть транспортное средство. Это твоя репутация. А если в тачку ты не сядешь, то…

– Почему не сяду? – перебил я его.

– Потому что, если бы хотел, давно бы уже сел.

Мы несколько мгновений смотрели друг на друга. Я задавался вопросом, знает ли он про Додж, знает ли о моей боязни садиться за руль авто, и если да, то откуда. А Андрей, похоже, ждал еще вопросов, но я только протянул ему руку:

– Спасибо, я подумаю.

Вечером он прислал мне фото мотоцикла. Черный Диверс[1] 1998 года. Работы – непочатый край… Я тут же прошерстил доступные объявления в России, такой стоит около двухсот пятидесяти. А это мне не по карману и непонятно, когда будет. И будет ли? Права мне и отцу сделали знакомые гаишники за качественную и быструю работу. Мне тогда сказали:

– Будет восемнадцать, тогда садись. Но не раньше, усек, парень?

Я пищал от восторга в тот день. И вот эти права уже два года пылятся среди прочих документов. Значит ли это, что пора их достать?..

Пока я решил никому не говорить о том, что, возможно, обзаведусь мотоциклом. Сначала привезу, посмотрю вживую, а там решу уже. Даже, когда Алина вечером спросила меня, почему я такой довольный, я только загадочно улыбнулся:

– Скоро узнаешь, если все пойдет, как надо.

Моя фантазия уже неслась галопом по Европам, воображая нас с Алиной, катающихся по ночному городу. Моноколесо – это несомненно круто, но это не то. Я представил, как Алина будет держаться за меня, как будет прижиматься ко мне на скорости, кричать и визжать от восторга, и от этого захватило дыхание. Я сам себе был лучшим продажником, Андрею даже делать ничего не нужно было. Я быстро написал ему: «Ок, посмотрю на месте», а потом убрал телефон, посвящая время Алине.

Я не заметил, как мы уснули в обнимку на этой низкой старой кровати. Проснулся я около полуночи, еле протер глаза в кромешной тьме, попробовал легонько разбудить Алину, но она спала крепко-крепко, устав после занятий и работы. Похоже, на учебу она поедет завтра прямо от меня… Вдруг телефон засветился. Я подтянул его к себе, ожидая какой-то ответ от Андрея, какое-то дурацкое шуточное сообщение от Рокси или что-то подобное. Но там было сообщение от мамы. Встрепенувшись, я тут же открыл его. Наша переписка не была насыщенной, поэтому любое ее сообщение было важным. Практически, деловым. Вдруг что-то с Рокси?

Но на экране появились какие-то скриншоты с какого-то местного паблика, и я, прищурившись в темноте, принялся изучать фотографии и текст.

Вдруг сердце сделало кульбит, когда я узнал на фото Додж, ту дорогу, тот столб… Глаза не могли сфокусироваться на тексте. Зачем мама прислала мне это спустя столько лет? Неужели мне недостаточно моих собственных воспоминаний, чтобы и так чувствовать себя паршиво? Руки предательски дрожали и не слушались, когда я зачем-то попытался увеличить фото с аварии.

А потом вдруг я увидел охапку рыжих, как огонь, волос и узнал ее…

[1] Диверс – мотоцикл Yamaha XJ600 Diversion

Глава 29. То, что я скрываю (Алина)

Глава 29. То, что я скрываю (Алина)

Алина

Я знала, что этот день наступит. Каждый раз, встречая его, я вглядывалась в его глаза и гадала, знает он или нет. И каждый раз облегченно выдыхала, потому что все оставалось по-прежнему.

Я слишком сильно его полюбила.

Слишком сильно боялась его потерять.

Конечно, я знала, что все изменится, как только он узнает.

Но... я не могла ему рассказать.

В то утро, когда я впервые проснулась не дома, я была расслаблена. Было так приятно просыпаться вместе. Я бы хотела, чтобы так было всегда.

Вот только его рядом не оказалось, а когда я повернулась на другую сторону кровати, медленно открывая глаза, то увидела, как он сидит рядом с кроватью на табуретке и курит. Карие глаза были полны разных эмоций, но уже не нежности, с которой он обычно смотрел на меня. И он никогда не курил. Тогда я все поняла. Я хотела ринуться к нему, обнять, расплакаться, пожалеть его и себя. Но по его взгляду было видно, что это меньшее, что ему нужно сейчас.

Я попыталась было произнести хоть что-то, но мое горло было зажато в тиски – не вырвалось ни звука. Тогда я просто села, подтянув одеяло ближе к себе. От его такого нового и незнакомого взгляда хотелось сжаться в комок.

– Я даже не знаю, с чего начать, – хмыкнул Фокс, покачав головой. – Знаешь, я все думал, чем я тебя заслужил. Как такая девушка могла обратить внимание на меня…

– Фокс... – прошептала я еле слышно, но он отвел взгляд и затянулся.

Комната вся была прокурена. Под его глазами залегли темные серые круги, волосы стояли дымом, на щеке красовалась свежая царапина. Он снова катался на колесе. И не спал. Всю ночь пытался справиться со своими чувствами, пока я мирно спала в его доме… Я ненавижу себя.

– Как ты узнал?

– Мама прислала пост из какого-то паблика в тот день.

Его мама невзлюбила меня с первой встречи, но я не могла злиться на нее за это. Интуиция ее не подвела.

– У меня к тебе много вопросов, Алина, – выдохнул он, раскачиваясь на табуретке и выпуская клубы дыма. – Но… самый главный чертов вопрос, который меня волнует: зачем ты это сделала?!

– Что сделала? – хриплю я, пытаясь настроиться на этот трудный разговор, который я так часто прокручивала в голове, а сейчас не могу подобрать нужных слов.

– Зачем ты влезла в мою семью? – выплевывает Фокс, в глазах – презрение.

– Я…. Я… Фокс… я не специально. Я не знала.

– Ты думаешь, я поверю, что это сраное совпадение, Алина? Серьезно?

Это звучит просто смешно. Конечно, он не поверит, но единственное, что я могу сделать – рассказать правду. Мама всегда говорила, что, если ты будешь всегда говорить правду, ты никогда не ошибешься. Только я уже ошиблась в тот момент, когда решила, что правду нужно говорить только тогда, когда спрашивают…

– Дай мне секунду, пожалуйста, – я быстро одеваюсь, пытаясь держать себя в руках, но сердце бьётся так, будто пытается вырваться наружу – спрятаться от его взгляда.

– Я знаю, как это выглядит, Фокс, – начинаю я. – Мне жаль, но я расскажу, как есть. Выслушай, пожалуйста, меня, а потом уже суди.

Он только сжимает челюсть и нервно сглатывает, а я слежу глазами за каждым изменением его мимики. Мимики, которую я знала наизусть, но теперь не узнаю.

– Когда мы с тобой встретились, я действительно не знала, кто ты, – его брови удивленно взлетают, но я продолжаю давно отрепетированный ответ. – Я влюбилась в тебя с первого взгляда. Я не встречала таких, как ты…

– Алина, – покачал он головой, прерывая меня. – Не надо.

– Я говорю правду! Не отталкивай меня, – взмолилась я. – Потом мы начали встречаться. Сомнения закрались в тот момент, когда твоя мама сказала, что ваш отец умер. Мне стоило додуматься раньше. Девочка, которая стала инвалидом после той аварии, парень, который чудом отделался шрамом, и... отец, который погиб. Но твои описания были так размыты, согласись, какова вероятность?.. Я просто не хотела в это верить.

– И как ты вдруг догадалась?

– Я спросила напрямую у Татьяны. Она подтвердила.

Он явно был недоволен. Я знаю, что он чувствовал себя обманутым, обиженным на меня и на психолога. Но она только лишь ответила на мой вопрос. Мы не обсуждали это больше.

– Почему ты мне сразу не сказала, Алина? – темные глаза снова гипнотизировали меня, он докурил сигарету, бросил ее на пол и раздавил ботинком.

Все вокруг казалось теперь незнакомым и каким-то… чужим.

– Как я могла сказать тебе, Фокс? – хнычу я, а мой голос срывается. – Как я могла тебе это сказать после всего, что было?

– Поэтому ты предложила мне помощь с автосервисом и не взяла ни копейки? – взрывается он и вскакивает со стула, мерит шагами маленькую комнату. – Поэтому ты была так добра к Роксане? Поэтому ты так поддерживала меня и… Господи, скажи, что ты не поэтому призналась мне в любви и спала со мной? Из чувства жалости?

– Нет! Фокс, нет! – кричу я, а на глаза наворачиваются слезы. – Я люблю тебя!

– Я не верю, – слишком резко отвечает он и отворачивается к окну. – Как я могу поверить в такое совпадение? А все эти твои разговоры про черные и белые полосы, про неслучайные случайности… Алина, как я могу верить тебе, когда ты не сказала мне о таком? О каком доверии вообще может идти речь?

Мне нет оправдания. Я жалею о каждой секунде утаенной правды. Но я не могла ему сказать. Я не могла разрушить то, что мы уже построили. Я совру, если скажу, что не начала относится к Фоксу иначе после того, как узнала. Да, я пыталась хоть как-то исправить то, что натворила, но ведь так поступила бы любая на моем месте! Но это не меняет того факта, что я его действительно люблю и желаю ему самого лучшего.

– А как ты бы поступил, если бы я сказала, Фокс?

Мои слова жалкие, как последняя надежда на понимание. Теперь замолкает он в поисках ответа. Но мы оба его знаем. Все закончилось бы. Сразу.

– Я не знаю. Теперь я уже ничего не знаю.

На мгновение мне показалось, что сейчас он потянется ко мне, но он едва заметно одергивает руку и принимается вновь ходить по комнате. Его шаги отдаются в голове гулким эхом. Единственный звук в этой давящей на виски тишине.

– Я собиралась тебе сказать, клянусь, – шепчу я. – Но каждый раз слова застревали в горле, я не могла так поступить с нами.

– Может, ты хочешь сказать «с собой»? Тебе ведь отлично удавалось искупать свою вину за произошедшее. Ты чувствовала, как мирно засыпает твоя совесть, Алина?

Удар ниже пояса. Может, я сама себе врала, когда думала, что я делаю это ради нас? Хотя я и понимала, что такая правда его добьет. Она его просто уничтожит. Разобьет эту хрупкую стеклянную вазу с именем «Фокс» на мельчайшие осколки и унесет каждый настолько далеко, что заново будет уже не собрать.

Все то, над чем я работала с Татьяной так долго, рушилось как карточный домик. Одними словами.

– Я не знаю, что сказать тебе, Фокс… Я не пыталась искупить вину, я никогда бы не воспользовалась тобой сознательно. Я думала, что помогаю тебе, поддерживаю, я тебе была нужна так же, как и ты мне.

– Так вот он твой баланс, да?

Я качаю головой, умоляя его не продолжать.

– Я бы предпочла тоже никогда не узнать правду, Фокс.

– Это всплыло бы рано или поздно. Какие отношения мы могли строить на лжи? Черт, – он ерошит и без того непокорные волосы и шумно выдыхает. – А когда ты бы познакомила меня с семьей, что было бы? Твоя мама знает о том, кто я?

– Нет.

– А брат?

– Ему шесть, Фокс. Конечно, нет. Он еще ребенок…

– Ты планировала и дальше жить в этом пузыре?

Я беспомощно произношу:

– Я собиралась тебе рассказать… когда-нибудь. И им…

– Преподнесла бы мне правду за ужином, когда нам было бы по сорок лет, и у нас было бы двое детей? – выпаливает он, а потом на мгновение замолкает и добивает меня жесткой правдой, сказанной им – самым близким, самым любимым. – Сказала бы невзначай, что это ты виновата в том, что Петя выбежал на дорогу, пока ты уткнулась в телефон, хотя должна была с него глаза не спускать? Ты серьезно думаешь, что время исправило бы этот факт? Алина…

Он устало садится, и прячет лицо в ладонях. И это последнее, что я вижу прежде, чем все расплывается от слез. Я знаю, что, излей я ему душу тогда, когда он спросил, без имен и подробностей, он бы сказал, что мне нужно научиться с этим жить, что всякое бывает, и хорошие люди тоже совершают плохие поступки… Но, когда это теперь напрямую касалось его, он открыто обвинял меня во всем, от поддержки не осталось и следа. И, разумеется, он имел полное право на это. Я разрушила его семью.

– Я думала, мы сможем с этим справиться. Вместе… Когда боль немного утихнет… – произношу я в пустоту, понимая, что вслух это звучит просто отвратительно.

– Ты была мне самым близким человеком…

И ты мне!

– … Я тебе доверял. Я тебя любил. А ты меня предала. Как ты могла смотреть Роксане в глаза и улыбаться, Алина? Как ты себе представляла наше будущее?.. А как я должен был бы лицемерить с родной сестрой и матерью, скрывая от них то, кто ты?

Вопросы сыплются градом мне на голову, и я не в состоянии отбиваться. Мне нечем больше себя оправдать. Мой главный аргумент – любовь. И он не сработал.

Я задыхаюсь, легкие сжимаются, я хватаю сумку и выскакиваю за дверь. Не знаю, как я нахожу в себе силы вызвать такси, убегая от его дома. Я, наверное, полная дура, потому хочу, чтобы он меня вернул. Я хочу, чтобы все было по-прежнему. Я все еще надеюсь, что любовь может спасти… Вот только не моя любовь может его спасти. И сейчас понимание этого разрывало мое сердце пополам.

Все кончено, я снова оказалась там, где все началось, только сижу теперь на еще больших руинах, чем в прошлый раз.

Глава 30. Спорим? (Фокс)

Глава 30. Спорим? (Фокс)

Фокс

Значит, вот такая на вкус любовь, смешанная с предательством и болью, да?

* * *

Когда я остыл и был в состоянии нормально общаться, я вышел из бокса. И первым же делом направился к маме. Я старался не шуметь, потому что Роксана занималась в своей комнате, но разговор явно будет не из простых.

– Нам надо поговорить, мам. И уже давно, – обозначил я серьезность предстоящей беседы, а мама сразу поняла, о чем я.

Еще бы! Она ведь явно преследовала свои цели, отправив мне этот проклятый пост сегодня в полночь.

Она коротко кивнула и села на диван. Я же не мог сидеть, снова ходил туда-сюда, чтобы хоть как-то выплеснуть накопившуюся энергию.

– Я так зол на тебя, мам, – я собирался говорить спокойно, даже думал, что уже готов, но голос срывался от отчаяния. – Зачем ты отправила мне этот пост, мам? Зачем ты вообще искала это все, спустя столько лет? Тебе самой не противно?

– Макс, я… – она по привычке назвала меня прежним именем, но я одернул ее одним взглядом. – Фокс. Мне не давало покоя, я знала, что где-то видела ее. И когда перебрала все варианты, то остался только один…

– Ты ведь с первого дня ее невзлюбила! – я злился на маму и на то, что она открыла мне глаза, выпускал на нее всю злость, хотя чувствовал, что это неправильно, но уже не мог остановиться.

– Тише, – шикнула мама и покосилась на дверь Рокси. – Потому что у меня было предчувствие. Да, она мне не понравилась, но я имею право высказаться.

– Не имеешь, мам. Я тебя никогда не спрашивал. Она была моим всем эти полгода. Я ни к одной девушке не испытывал ничего подобного, а ты одним сообщением разрушила все.

– Это не я разрушила, – одергивает меня мама, и я резко останавливаюсь. – Это правда, которая рано или поздно всплыла бы. А что с ней делать – решили вы сами. И я так понимаю, вы расстались, судя по твоему тону и поведению?..

– Мам, мне не пять лет, чтобы ты отчитывала меня за эмоции.

– Но ведешь ты себя именно так, сынок, – мама склонила голову набок и уже мягче продолжила, хотя давалось ей это тяжело, я видел. – Я понимаю твои чувства, но с такой правдой трудно примириться, на нее трудно закрыть глаза…

Я и сам все это понимал. Именно поэтому стоял тут и искал виноватых.

– … Как бы горько это не звучало, но хорошо, что это случилось сейчас…

Я сажусь на диван и прячу лицо в ладонях. Меня трясет, и я не знаю, как еще выпустить эмоции. Эта девушка была для меня такой сильнейшем опорой и поддержкой, она была светом и самой жизнью, моей путеводной звездой, еще одна, которая тоже погасла. Я устал любить и испытывать от этого боль. Мне кажется, я сломался и не уверен, что выкарабкаюсь на этот раз.

Мама осторожно кладет руку мне на спину.

– Она тебе помогла несмотря на то, что виновата в той аварии. Алина специально вышла на нас?

Я вздохнул, вспоминая нашу ссору утром:

– Она сказала, что не знала. Мы встретились у Татьяны, я тебе уже говорил. А стала подозревать о том, кто мы, только после того вечера у нас, когда узнала, что отца не стало.

– Может, это действительно так, мы никогда не узнаем, Фокс. Но факт – есть факт. И я никогда не смогла бы принять ее в нашу семью. Она может быть сколько угодно хорошей, доброй, заботливой, но это не изменит того, что произошло, даже если это была чистая случайность.

– Я понимаю. Но я, кажется, люблю ее.

– Эта любовь построена на горе, Фокс. Мне жаль, но... у нее нет будущего.

Я судорожно втянул воздух, спина содрогнулась, но я сдержал себя. Не хватало еще разрыдаться на глазах у матери. Мама молча продолжала гладить меня по спине и пододвинулась ближе.

Несколько минут мы сидели в тишине, каждый думал о чем-то своем. А потом я неожиданно для самого себя произнес:

– Я думал, что ты сделала это мне назло. Потому что считала, что я не имею права быть счастливым после аварии…

И после этих слов мне стало легче.

Мама тяжело сглотнула и положила голову мне на плечо.

– Я желаю тебе счастья, Фокс. Да, какое-то время мне было трудно примириться с тем, что случилось, и я винила тебя. Действительно, винила тебя. Но не только. Я была зла на себя, Роксану, твоего отца – на весь этот мир, потому что это все так несправедливо.

Я дернулся. Столько раз я представлял себе этот разговор, столько раз пытался подготовиться к тому, как мама скажет: «Да, ты виноват». Но все это в реальности оказалось совсем по-другому. Мой мир не перевернулся, я не сорвался в пропасть, услышав это. Может, потому что в этих словах было не только обвинение, но и… любовь?

– Но сейчас я чувствую, что становится легче. Мы снова оживаем, как-то налаживаем жизнь… – мама взяла мою руку и, отстраняясь от меня, крепко сжала. – И я хочу, чтобы ты был счастлив. Очень хочу! Это единственное, что мне нужно, чтобы ты и Роксана были счастливы.

– Но не с ней.

– Не с ней, – мама еле заметно кивнула, но я видел в ее глазах сочувствие и желание утешить, ее губы дрогнули, словно транслируя мне те переживания, которые таились в ее закрытой для меня душе. – Но ты и сам не смог бы, Фокс.

Мне хотелось воспротивиться, отстаивать свое, идти наперекор таким взвешенным словам мамы. Эмоции внутри меня бушевали, раскачиваясь то в одну сторону, то в другую, а я болтался в этой шлюпке не в силах прекратить этот шторм. Но я знал. Знал, что мама права.

– Я остался совсем один, мам, – тихо прошептал я это признание.

– Ты никогда не был один, Фокс. Если ты захочешь, мы можем стать близки, даже больше, чем были. Мы найдем силы подняться и двигаться дальше. Вместе.

Я несколько минут думал над ее словами, разглядывая наше семейное фото на соседней стене.

– Я думаю, это возможно только, если мы будем честны друг с другом, – наконец произнес я. – Не хочу секретов, негласных обвинений и недомолвок. Я хочу рассказать Роксане о том, что я не поступал в универ. Это вранье не приведет ни к чему хорошему, посмотри, где мы оказались, потому что не могли нормально поговорить столько времени. Где я оказался, потому что Алина не рассказала мне правду и потому что я скрыл от нее эту аварию. Мне осточертело врать и скрывать.

Теперь уже мама задумалась, размышляя над моими словами. Но ответ ее не изменился:

– Нет, Фокс. На это я не могу пойти. Ты – пример для Роксаны, ее ориентир. Она не хочет, чтобы ты клал свою жизнь на алтарь ради нее, и когда она узнает правду…

– Но я не делаю этого. Просто пока так, но я планирую поступить, когда станет лучше с деньгами и…

– Тогда и поговорим, – тон ее был непреклонен, хотя она все еще заботливо сжимала мою ладонь, вот только она по-прежнему казалась мне холодной.

– Но…

– О чем вы тут шепчетесь? – прервала наш спор Роксана. – Без меня.

Мама несколько мгновений вглядывалась в меня, словно искала подтверждение того, что мы заключили все-таки договор, но я не смотрел на нее, повернувшись к сестре:

– Я должен тебе кое-что сказать, Рокси.

Мама напряглась всем телом и резко отстранилась от меня, ожидая неизбежного. С ее условиями я мириться не хочу, но сейчас есть проблемы поважнее. Я опустошен и мечусь в темноте, как слепой котенок. Но сейчас я понимаю, что мне нужна поддержка.

– Я расстался с Алиной, Рокси.

* * *

Несколько дней я бесцельно существовал. Выполнял неотложную работу, стараясь не думать о том, какая пустота разрасталась внутри и снаружи. Теперь каждая деталь бокса была неотрывно связана с Алиной, весь мой автосервис был ей обязан, если честно. Но дело даже не в этом, все теперь буквально напоминало о ней. Кружка с маленьким милым пингвином, которую она так и оставила на столе. Пачка какао и эти зефирки, которые уже заветрились. В глазах другого человека мой бокс был бы серым безжизненным пространством, но мое воображение рисовало воспоминания о нас, куда бы я не смотрел. Как же сильно мы вросли друг в друга за это время. За эту маленькую жизнь. А теперь нас разделяло непреодолимое обстоятельство, которое будто ножом резало нас по живому. Я чувствовал не только боль душевную и физическую, но еще и невероятную тоску по родному человеку, который в одночасье должен стать чужим, потому что у нас нет будущего. Она должна стать чужой, но еще не стала.

Я нашел в себе силы убрать все оставшиеся вещи Алины в свой рюкзак, чтобы отвезти ей, когда буду готов. Это неправильно перечеркнуть все, что мы чувствовали вот так вдруг, стать незнакомцами, это просто невозможно… По крайней мере тогда, когда я еще должен вернуть ей вещи и, конечно, расплатиться за помощь с продвижением автосервиса.

Но прежде я должен встретиться с Татьяной. Я добрался к ней на моноколесе, которое помогало выпустить пар. За эти месяцы я наловчился управляться этой штукой настолько, что мог ехать с закрытыми глазами по знакомым дорогам. Мои ноги сами пружинили, когда нужно, мое тело реагировало на препятствие быстрее, чем мозг, а руки интуитивно помогали в поворотах. Было что-то новое в том, чтобы ловить на себе заинтересованные взгляды прохожих, пожалуй, стоило прилепить какую-то рекламу автосервиса на свое колесо? Был бы выхлоп, я думаю. Ну так вот, колесо держало меня на плаву. Оно стало моим верным молчаливым другом, с которым я был неразрывно связан не мыслями, не общими воспоминаниями, а мы просто были физическим продолжением друг друга. И эти отношения были самые простые из всех. Оно не способно было меня ранить, если я сам этого не захочу.

– Вы знали, – первое, что сказал я Татьяне, усаживаясь в кресло.

Она вздохнула и робко кивнула.

– Знала, Фокс. И я знаю, что в твоей голове миллион вопросов по типу: почему я не сказала тебе, почему судьба так несправедлива, когда Алина узнала и прочее.

Я молча смотрел на нее. Приехав к ней на сеанс, я думал, что готов все это обсудить, получить ответы, но сейчас настолько обессилел морально, что не мог вообще ничего произнести, кроме первых двух слов.

– Всего этого не должно было случиться, – начала она свой рассказ, а блокнот в кои-то веки просто покоился рядом. – Вы бы не встретились в моем офисе, как и полагается по всем правилам. Алина должна была наблюдаться у другого психолога, будучи с другой стороны пострадавших в этой аварии, но сложилось так, как сложилось. Я, как могла, разводила вас в расписании, но потом в этом не было нужды, ведь ты перестал приходить ко мне той осенью. Но спустя год ты вернулся, а к этому моменту Алина уже прошла реабилитацию. Непростую, надо сказать. И я это говорю, чтобы убедить тебя в том, что у виноватых свои травмы и шрамы.

Я только хмыкнул. Мне не хотелось обесценивать переживания Алины, но я не проживал их вместе с ней и настолько был поглощен своими собственными, что не думал, чего стоило ей вернуться к нормальной жизни.