Текст книги "Наблюдая за людьми (ЛП)"

Автор книги: Ханна Бонам-Янг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

28

Майло

– Майло? – зовёт Надя, глядя на меня через пустую парковку пивоварни.

Я иду к ней, не сбавляя шага, пока она бросает сигарету на гравий и гасит её каблуком.

– Май, что случилось?

Я обнимаю её и прижимаю к груди, уткнувшись лицом в её волосы, пропахшие дымом.

– Эй… – тихо говорит она, неуверенно обнимая меня в ответ. Тянется повыше, кладёт ладони на мои лопатки и крепко держит. – Что происходит?

Её мягкие, ритмичные похлопывания по спине на секунду успокаивают моё израненное сердце, а потом я снова слышу последние слова Пру.

– Май, ты меня пугаешь. Что...

– Я облажался… – я всхлипываю, и слёзы вырываются наружу. – Я облажался, и я… я…

– Нет, Майло, эй, не плачь. Расскажи, что случилось.

– Я не знаю, что делать, – голос звучит так отчаянно, как я никогда раньше не слышал. Я выпрямляюсь, отдаляюсь от неё, пока её руки не опускаются вдоль тела, а затем скрещиваются на груди, пока она нервно наблюдает, как я мечусь туда-сюда. – Я не знаю, как это исправить.

Я вытираю лицо, смотрю на ночное небо, а моя сестра смотрит на меня, явно не зная, что сказать.

– Я не знаю… как всё вернуть назад. Мне нужно всё исправить, Надс. Мне нужно это исправить. Но…

– Расскажи, – говорит она, кладя руку мне на руку. – Всё нормально. Мы во всём разберёмся.

Она оборачивается через плечо, будто ищет кого-то, кто поможет нам обоим – будто мы те же два дурачка-ребёнка, которым нужен был присмотр взрослых, но были только друг у друга и Ник.

– Мы во всём разберёмся… Что бы это ни было.

– Я люблю её, – впервые говорю я вслух, чтобы кто-то другой услышал. – Я люблю её, а она…

– Не отвечает тебе взаимностью?

Я машинально качаю головой. Нет, так? Она же любит, да? Не знаю. Может, любила. Может, уже нет.

– Я не…

– У вас всё нормально? – громкий голос Ника раздаётся от входа. Он смотрит на нас мгновение, потом его ботинки громко хрустят по гравию, подбегает к нам. – Чёрт, что случилось, чувак? Ты выглядишь… – Останавливается, вглядываясь в моё лицо. – Где Пру?

– Она дома, – отвечаю я, и голос срывается. – Она попросила меня уйти.

Он смотрит то на Надю, то на меня, потом кивает, его брови сдвигаются всё ближе друг к другу с каждой секундой.

– Ладно, – спокойно говорит он. – Почему?

Я рассказываю им обоим всё, что произошло с того дня на пристани с Томом, и до последних десяти минут, когда моё сердце разбилось так, как я не мог себе представить до переезда сюда. До неё.

– Чёрт, – бормочет Надя, бегая глазами по сторонам. – Это…

– Майло, это серьёзно… – говорит Ник, потирая рукой лицо. – Мне жаль, чувак.

– Я знаю, что облажался. Можете говорить прямо.

Они быстро, беспокойно переглядываются, потом оба смотрят на меня.

– Стоило ли тебе сказать ей? Наверное, да, – Надя сама отвечает на свой вопрос, покачивая головой из стороны в сторону. – Но, думаю, мы втроём можем понять, почему ты, возможно, не хотел злить человека, похожего на отца… особенно если тебе так сильно симпатизирует его дочери…

– Люблю, – перебиваю я, видимо, теперь не в силах перестать это говорить.

– Особенно если ты любишь его дочь, – поправляет она, потом сжимает губы. – Честно, думаю, он поставил тебя в дерьмовое положение.

– Верно. Но…

– Согласен, – говорит Ник, скрещивая руки на груди. – И, да, это несправедливо по отношению к Пру, и это, очевидно, тоже повлияет на её жизнь, но Том – тот, кто болен, и он попросил тебя ничего не говорить, так что…

Он морщится, глядя в землю.

– Не знаю, сказал бы я ей. Не знаю… Сложно.

– Она очень, очень зла, – говорю я, поскрёбывая подбородок. – О-она смотрела на меня как… ну, как будто разочаровалась, наверное. Но это было больше… Я привык разочаровывать людей. Вижу такое выражение лица с детского сада. Но Пру смотрела… удивлённо разочарованно. Как будто ожидала большего. Как будто думала обо мне лучше. Никто раньше не удивлялся.

– Майло… – непривычно мягко шепчет Нэдс.

– И… она даже не стала меня слушать, понимаешь? Всё время перебивала и…

– Ну, ясное дело… – говорит Ник. – Как бы ты себя чувствовал, узнав, что вся твоя жизнь скоро изменится к худшему, а парень, с которым ты спишь, знал, но даже не предупредил?

– Чёрт. – Я давящими движениями прижимаю основания ладоней к глазницам. – Чёрт, это плохо.

– Да, – соглашается Ник. – Но не думаю, что это уже не исправить.

– Разве? – спрашиваю я, не в силах скрыть надежду, вложенную в этот единственный слог.

– Разве? – удивлённо повторяет Надя.

Я поворачиваюсь к ней, мои глаза широко раскрыты, в них нетерпение и поиск.

– Прости, Май, это не… Не знаю. Думаю, ты заслуживаешь второго шанса, не пойми неправильно. Но не знаю, смогла бы я снова доверять кому-то после такого. Быть уязвимой – охренеть как страшно.

Она смеётся, глядя на гирлянды над нами.

– Просто думаю, что было бы очень сложно снова открыться и позволить себя ранить… Разве нет?

– Ты видела их вместе, Надс. Между ними что-то есть. Что-то важное. Это не исчезает просто из-за одной ссоры, какой бы… запутанной она ни была.

– Разве? – спрашивает она, и в этих двух словах – искра, которую я хорошо узнаю.

– Нет, я так не думаю, – отвечает Ник.

Он смотрит на свои ноги, носком ботинка проводя линию между нами.

– Я так много раз обламывался с Сеф. Тысячи раз. Иногда по-крупному, иногда по-мелкому, но почти всегда из-за моего собственного говна, неуверенности или гордости. И, боже, эта женщина всё ещё ругается со мной, всё ещё напоминает мне о том, кем она меня считает – кем я мог бы быть – каждый раз, когда я обламываюсь, даже когда я причиняю ей боль. Даже когда я этого не заслуживаю. Она никогда не перестаёт пытаться заставить меня увидеть себя так, как видит меня она… кем-то хорошим и достойным любви. Такие люди, как она, существуют. Добрые, великодушные люди, которые помогают тебе… исцелиться.

– Я не знаю, с чего начать, – говорю я, сглатывая ком в горле. – Вся моя сущность хочет прямо сейчас вернуться туда и попытаться всё исправить, но…

– Начни с того, что дашь ей немного пространства, – говорит Ник. – Пру нужно многое переварить и огребать сколько всего обсудить с отцом. И, ну, ей нужно успокоиться, прежде чем вы снова сможете поговорить. Иначе будете просто ходить по кругу.

– Но я хочу быть рядом с ней. Я хочу помочь ей…

– Ты причинил ей боль, Майло, – говорит Ник, кладя руку мне на плечо. – Ты не можешь прямо сейчас помочь починить то, что сломал… Это было бы слишком просто.

– Ладно, верно, – говорю я, опуская голову. – Хорошо… Я даю ей пространство, и потом что?

– Расскажешь ей то, что рассказал нам, – говорит Ник. – Скажешь, что тебе жаль, и ты понимаешь, что поступил хреново, и попытаешься объяснить свои чувства, не слишком оправдываясь.

– Скажи ей, что любишь её, – прямо говорит Надя, поднимая взгляд от дальних объектов и фокусируя его на мне. – Скажи, что это не изменится, несмотря ни на что. Скажи, что будешь ждать её, если понадобится.

Я медленно киваю, смотря то на сестру, то на брата.

– Но что, если… – я колеблюсь, зажмуриваясь от ужасного страха, что таю в груди. – Что, если она не сможет меня простить? Что, если я потеряю её?

Я вижу, как они оба колеблются, Ник выглядит погружённым в раздумья, а Надя обдирает кожу вокруг ногтей, глядя куда-то у меня за спину, на запотевшие окна пивоварни.

– В таком случае, – спокойно говорит Ник, а затем мягко улыбается, – у тебя всё равно останемся мы.

Он дважды хлопает меня по руке, прежде чем засунуть руку глубоко в карман джинсов.

– И мы поможем тебе пройти через это, по-Каблуковски – долгие поездки, много алкоголя и эмоционально запинающиеся, неловкие разговоры.

Улыбка Ника становится кривой, и я отражаю её.

– Неважно, что, чувак. У тебя есть мы.

– Это от себя говоришь, – бормочет Надя, прежде чем Ник бросает на неё неодобрительный взгляд.

– Шучу, конечно, – говорит она, закатывая глаза. – Да, у тебя будем мы. Всегда…

– Я люблю вас обоих.

– Мы тебя тоже любим, – отвечают они хором.

Ник обхватывает рукой шею Нади и притягивает её к себе, одновременно привлекая и меня.

Мы обнимаемся, полсекунды, прежде чем Надя издаёт звук, будто её тошнит, и отступает.

– С меня достаточно, спасибо, – говорит она, встряхивая конечностями.

– Когда-нибудь твоё сердце смягчится, Зайка, – дразнит Ник.

– Что ж, – говорит она, и на её лице появляется холодная улыбка. – Но сегодня явно не тот день.

29

Пру

После того как я раз шесть извинилась перед Трейси, я вежливо выпроводила её за дверь, успешно избежав её не слишком тонких попыток выведать, что произошло между мной и Майло.

Как только дверь закрылась и я сумела перевести дух, я сделала то, что почувствовала наиболее естественным. Прокралась наверх проверить маму. Только на этот раз это было меньше для того, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке, а больше для моего собственного утешения.

Прикроватная лампа мамы включена на самом тусклом режиме, заливая её комнату золотистым, уютным светом. Её дыхание ровное. В комнате не слишком жарко и не слишком холодно. Её волосы аккуратно расчёсаны и собраны в низкий пучок, как ей нравится, а на тумбочке стоит стакан воды, как я обычно оставляю для неё. Я мысленно отмечаю поблагодарить Трейси ещё раз, расстёгиваю сапоги и мягко опускаю их в ногах маминой кровати.

Затем я забираюсь к ней и прижимаюсь к её спине, уткнувшись лицом между лопатки. Я вдыхаю её запах, позволяю её теплу просочиться в мою озябшую кожу, и, когда события сегодняшнего вечера настигают меня, я начинаю тихо плакать в её подушку.

«Я не могу этого сделать», – говорю я ей телепатически, протягивая руку и прикасаясь кончиком пальца к седому локону, лежащему рядом со мной на подушке. «Я не могу удерживать тебя здесь. Мне так жаль. Я так старалась. Папа болен. Папа болен, и ты тоже. Папа болен, и ты тоже, и ни один из вас, ни я, не можем это исправить. Мне так жаль. Это несправедливо. Ничто из этого несправедливо. Я люблю тебя. Я люблю тебя».

– Я люблю тебя, – шепчу я, не в силах сдержать всё это.

– Я тоже люблю тебя, – мягко отвечает моя мама, переворачиваясь ко мне лицом. Я смотрю на неё, ошеломлённая, прежде чем положить руку ей на живот.

– Привет, мам.

Я слышу, как в коридоре закрывается дверь спальни моего отца. Он дома.

Глаза мамы остаются полузакрытыми, её лицо обращено к потолку.

– Плохой сон, малышка? – спрашивает она, её голос отдалённый и сонный, но всё такой же ясный – такой её.

– Да, – отвечаю я. Надеюсь, что так. Насколько же лучше было бы, если бы всё это было каким-то ужасным сном?

– Хочешь рассказать мне о нём?

Больше всего на свете.

Я хочу рассказать ей о парне с тёмными глазами, который ей уже так нравится, и о том, что он для меня значит. Я хочу рассказать ей, сколько места он теперь занимает в моём сердце. Как я боюсь, что никогда не смогу вернуть его обратно, несмотря ни на что. Я хочу спросить её, почему она хранила его картину все эти годы. Я хочу спросить её совета. Я хочу спросить, простила бы она его или нет. Я хочу спросить, сделает ли меня слабой прощение его. Я хочу спросить, сделает ли это меня сильной. Я хочу знать, что она почувствовала, когда поняла, что впервые не может представить жизнь без кого-то. Я хочу знать, становится ли когда-нибудь легче. Если, возможно, это и не должно быть легко. Если любить кого-то так сильно – это неправильно, или слишком, или только царапает поверхность.

Я хочу рассказать ей о мужчине, которого она любит, и о том, что он сделал. Как отчаянно он нуждается в ней здесь, чтобы направлять его, потому что где-то на пути он устроил настоящий беспорядок. В основном, несмотря на мой гнев, я хочу сказать ей, что он, вероятно, напуган, и ему больно, и ему понадобится порция её знаменитого супа «исправляющего всё» и нежная рука, которую можно держать, когда наступит январь.

Я хочу спросить её, что мне теперь делать. Как мне следует балансировать мой гнев, и мой страх, и мою обиду, и мою любовь к папе одновременно. Я хочу, чтобы она сказала мне, способна ли я удерживать все эти чувства в груди.

Я хочу спросить её, не моя ли это вина, как-то так. Спросить её, почему, как она думает, папа не мог доверять мне. Действительно ли я та напуганная маленькая девочка, которой он, кажется, считает меня. И если так, я хочу спросить, как из этого вырасти. Как меньше заботиться. Как стоять на собственных ногах. Как отпустить их обоих, когда всё, чего я хочу, – это оставаться рядом с ними. И почему это так неправильно? Это неправильно? Как это может быть неправильно?

«Я не знаю, как любить меньше», – хочу я сказать ей. «И я не думаю, что хочу знать».

Мне нужна моя мама.

– Нет, всё в порядке, – отвечаю я. – Возвращайся спать.

– Хорошо, детка. Мы поговорим об этом утром? – спрашивает она, затем зевает.

– Утром, – отвечаю я, прижимаясь к её боку.

Я засыпаю под звук её сердцебиения, говоря себе с каждым ударом, что я приберу беспорядок моего отца. Что я сделаю то, о чём всегда говорила. Я сохраню эту семью вместе, так или иначе.

Я просыпаюсь, когда рассвет начинает пробиваться сквозь края маминых занавесок. Она не шелохнулась, когда я встала и направилась в ванную. Я умываюсь, не в силах больше отдыхать с липкими остатками макияжа, в котором проспала, на коже.

Ещё рано, вероятно, до шести, но когда я выхожу из ванной, я слышу, как мой отец возится на кухне внизу. Знакомые звуки открываемой кофеварки, зачерпываемого и высыпаемого на бумажный фильтр кофе.

Я делаю долгий вдох, позволяя глазам закрыться, а затем спускаюсь вниз – не в силах остановить себя от того, чтобы с нежностью вспомнить, кто починил последнюю ступеньку, ступая на неё.

– Привет, пап, – говорю я, опускаясь на стул у кухонного стола.

– Ты рано встала, – говорит папа, оглядываясь через плечо. Его выражение меняется, когда он видит меня, затем он разворачивается ко мне всем телом. – Пру, что случилось? Ты в том, в чём была вчера вечером, и ты выглядишь не очень…

– Я знаю, пап. Я узнала вчера вечером.

Он бледнеет, быстро моргая, его безвольная рука находит угол столешницы между нами, и он опирается на него.

– Узнала что, дорогая?

Я отворачиваюсь от него, глядя на круглое пятно от ожога в центре стола моих родителей, оставленное ещё до моего рождения.

– Я знаю о раке. Я узнала вчера вечером, когда вернулась помочь Трейси найти мамины таблетки. Твои лекарства были на столе, и… – я вздыхаю, мои губы дрожат, пока я борюсь за ровный голос. – Когда я открыла компьютер, я увидела письма от твоего врача. Я прочитала всё, потом поговорила с Майло.

Стул слева от меня скрежещет по кухонной плитке, прежде чем папа опускается на него, его дыхание тихое и тяжёлое.

Я поворачиваюсь к нему со слезами на глазах и вижу, что он держит лицо в руках.

– Я очень хотела бы, чтобы ты сказал мне, – говорю я срывающимся шёпотом.

– Я не хотел, чтобы ты узнала таким образом, – тихо отвечает он.

– Похоже, ты вообще не хотел, чтобы я узнала, пап.

Его глаза закрываются, он проводит рукой по лицу, затем опускает её на колени.

– Я хотел, чтобы у тебя был выбор. Уехать или остаться. Я хотел…

– Я никогда не собиралась уезжать. – Мой голос дрожит, но я выпрямляюсь рядом с ним, смотря ему в глаза. – Я сделала бы всё возможное, чтобы остаться. Это было и всегда будет моим решением. Я говорила тебе это. Почему ты не мог принять это?

– Я обещал твоей маме…

– Что ты никогда не позволишь мне поставить свою жизнь на паузу ради неё, я помню. Но я не ставлю. И если я и ставлю, то не ради неё или кого-либо ещё, пап. Никогда и не было. Я пытаюсь делать то, что хочу.

– Ты раньше была такой, такой… – он встряхивается, затем сглатывает. – Ты хотела гораздо большего, чем этот городок, дорогая.

– Я была ребёнком, – тихо говорю я, умоляя его точно так же. – Я была ребёнком, который думал, что может уехать и делать что-то, и звонить домой, чтобы рассказывать тебе и маме об этом. Я хотела отправлять открытки, как тётя Люси. Но ты и мама, и этот дом, и этот город, это всегда было тем местом, куда я возвращалась, даже когда мечтала уехать. Эти мечты никогда не были о том, чтобы сбежать от вас всех. Они были о том, чтобы возвращаться. Рассказывать вам истории. Делать вас гордыми.

Папа медленно кивает, проводя кончиками пальцев взад-вперёд по текстуре дерева стола.

– Я… – он глубоко вздыхает, его губы начинают дрожать. – Мне так жаль, Пру. Я…

Я протягиваю руку и накрываю его руку своей, крепко сжимая.

– Мне тоже жаль. Мне жаль, что ты проходил через всё это в одиночку. Мне… – я колеблюсь, моё тело отчаянно не хочет произносить это вслух. – Мне жаль, что ты болен, пап.

Папа кладёт свою другую руку поверх моей и похлопывает дважды.

– У меня хорошие шансы, Пру. Со мной всё будет хорошо. Лечение интенсивное, но кроме этого…

– Я видела, – перебиваю я, предлагая ему мягкую, кривую улыбку. – Я читала все письма, помнишь?

– Верно. – Папа вздыхает, опуская голову. – Девочка моя…

– Я очень, очень хотела бы, чтобы ты сказал мне. Мне больно, что ты не сказал, и мне больно из-за того, кому ты сказал.

– Майло оказался не в то время в нужном месте, – тихо признаётся он. – Но он хороший, Пру. Он так глубоко заботится о тебе. Я надеюсь, ты не думаешь…

– Что он хранил секрет, который сильно повлияет на мою жизнь, и поэтому лгал мне? Да, думаю, очевидно. Но это нам с ним разбираться.

– Я устроил настоящий беспорядок, – говорит он, сжимая мою руку и гримасничая. – Мне так жаль, дитя.

– В том-то и дело, пап. Я не дитя. Уже нет. Тебе нужно перестать относиться ко мне как к ребёнку.

Папа смотрит мне в глаза и дважды кивает, на его лице решительное выражение, как будто он наконец-то планирует услышать меня.

– Я знаю, дорогая, знаю… Я просто… Это сложно объяснить.

– Попробуй. – Я откидываюсь на спинку стула, пока он криво улыбается с тоскливым выражением.

– Когда ты только родилась, – медленно говорит он, – ещё розовая и вся в слизи, акушерка подняла тебя из-за ног твоей матери и показала нам. – Он делает паузу, с любовью улыбаясь воспоминанию. – Казалось, будто мир остановился. Реальности сместились, разбились и заново сформировались в мгновение ока. И я знал, что моя жизнь навсегда разделится на время до тебя и время после тебя. Это переломное воспоминание, по сей день, сравнимо разве что с секундами после того, как я впервые увидел твою мать. – Он прочищает горло, затем склоняет голову, делая паузу, чтобы собраться.

Я даю ему время, проводя большим пальцем по его руке – запоминая горы и долины его костяшек.

– Но в отличие от встречи с твоей мамой, ты появилась на сцене с рёвом. – Он смеётся, и я тоже, застенчиво. – Я восхищался тобой, так же как и твоей матерью, конечно, но за восхищением быстро последовала приливная волна страха. Я просто не мог поверить, что что-то такое маленькое, как ты, по моим мыслям, могло выжить. Не было возможным способа, чтобы я мог быть наполовину ответственным за что-то такое драгоценное и беспомощное и не облажаться по-королевски. – Папа смотрит на потолок, затем обратно на моё лицо с блестящими от слёз глазами.

– Пап… – шепчу я, обхватывая его руку своей.

– Я никогда не был так напуган. – Он с тоской смотрит через стол, словно видит, как воспоминание разыгрывается перед ним. Я поворачиваюсь, по-глупому, в надежде, что тоже смогу это увидеть.

– Но потом тебя положили на грудь маме. Ты немедленно успокоилась, нашла сосок и без малейшего колебания начала есть. Ты ела жадно, словно умирала с голоду. Ты жадно глотала, и вдруг показалась такой намного сильнее, чем та драгоценная, хрупкая вещь, которую мне только что показали. И я наконец выдохнул. Я знал в тот момент, что с тобой всё будет хорошо. Что мы все будем в порядке. – Он снова похлопывает меня по руке, его голос перехвачен эмоциями. – Я тогда понял, что всё, что нам с мамой нужно будет делать, – это указывать тебе верное направление, а ты возьмёшь из этой жизни то, что тебе нужно.

Моё сердце раздувается в груди, жаждая раз и навсегда успокоить его.

– Пап, я…

– Это всё, что я пытался делать с того дня, Пру. Указывать тебе верное направление, чтобы ты могла взять то, что тебе нужно. И в последнее время я так боялся, что терплю в этом неудачу. Что ты не получаешь здесь своего насыщения. Что ты отказываешь себе ради нас.

– Я не отказываю, пап.

Он кивает, крепко сжимая мою руку.

– Если ты говоришь, что тебе этого достаточно, я поверю тебе. Если ты сможешь выкопать себе здесь достаточно глубокий колодец – тот, который будет по-настоящему питать каждую часть тебя, достаточно глубокий, чтобы никогда не иссякнуть, тот, который будет насыщать тебя до удовлетворения – тогда тебе следует остаться. Конечно, я хочу, чтобы ты осталась, моя девочка. Я просто никогда не хочу, чтобы ты голодала в процессе. Пообещай мне, пожалуйста, что ты никогда не будешь голодать ради кого бы то ни было.

– Обещаю, пап. – Я поднимаюсь со стула и подхожу к нему, наклоняясь, чтобы обнять его за плечи. – Обещаю, – повторяю я шёпотом.

– Мне жаль, Пру. Мне так жаль.

– Я прощаю тебя, – говорю я ему. – Но только потому, что тебе не понравится то, что будет дальше, – выпрямляюсь во весь рост. Папа смотрит на меня с нервным любопытством, освещающим его черты. – Мы, старик, становимся демократией, – дразню я. – Больше никаких секретов. Больше никаких решений за нашу семью или за маму без обсуждения. Если мы собираемся справиться, если мы собираемся сохранить эту семью под одной крышей и вести бизнес, пока жизнь обрушивает на нас очередную дерьмовую бурю… тогда нам придётся разбираться вместе. И, никаких больше отсрочек лечения. Мы приведём тебя в порядок, хорошо?

– И ты совершенно уверена? – спрашивает он меня, глаза изучают моё лицо.

Я вздыхаю, затем киваю.

– Да, пап.

– Ну ладно тогда, – отвечает он застенчиво. – Принято громко и ясно.

– Первым делом, я хочу, чтобы ты сегодня позвонил в тот дом, где ты забронировал маме комнату. Сообщи им, что она не приедет.

– Но, дорогая… – говорит папа.

– Я разберусь, хорошо? Ты должен доверять мне. – Я скрещиваю руки на груди, носки постукивают по полу. – Мама никуда не уезжает. Пока нет… Пока у нас не останется выбора.

– Хорошо, Пру.

– Затем, ты напишешь своему врачу и попросишь назначить приём. Я пойду с тобой.

– Принято громко и ясно.

Я снова обнимаю его, затем целую в щёку.

– Спасибо. Я пойду приму душ. Прислушивайся к маме, хорошо?

– Будет сделано, босс.

– Вот это мне нравится слышать! – Я улыбаюсь, крадя его кружку с кофе с кухонной столешницы, проходя к задней двери. – Это теперь моё! Пока! Люблю тебя!

– Я тоже люблю тебя, – говорит он, посмеиваясь. Его глаза останавливаются на кружке в моей руке, пока я открываю заднюю дверь и выхожу на крыльцо.

Оказавшись на улице, я делаю глубокий вдох прохладным осенним воздухом и прижимаю босые ноги к ярко окрашенным деревянным доскам. Я смотрю в сторону А-образного домика на долгом выдохе и замечаю какую-то коробку, прислонённую к двери мастерской.

Я иду по извилистой каменной дорожке, попивая кофе отца по пути, и направляюсь к загадочной посылке. Ближе к двери я могу разглядеть, что это картонная коробка из-под обуви без опознавательных знаков, перевязанная фиолетовой лентой.

Балансируя с кофе в одной руке, я наклоняюсь, чтобы поднять её, и заношу внутрь. Я аккуратно опускаю коробку на столешницу рядом с маминым тазом для умывания. Отставив кружку, я тянусь к банту и развязываю его, затем снимаю крышку с коробки. Поверх фиолетовой, хрустяще сложенной папиросной бумаги лежит записка.

«Если в тебе есть хоть капля, что могла бы меня простить, встреться со мной сегодня вечером на пристани.

Твой Майло».

Я провожу пальцами по чернилам на бумаге, обводя почерк, словно мой кончик пальца – это ручка. Затем я откладываю записку в сторону и приподнимаю края папиросной бумаги, чтобы увидеть то, что под ней.

– Боже мой… – шепчу я, перебирая десятки листов бумаги внутри. Все они – карандашные наброски, некоторые более детализированные, с тенями или фоновыми пейзажами, но все они прекрасны. Все они – я.

На первом, который я поднимаю, я стою перед ним в день нашей первой встречи, мои волосы и одежда развеваются на ветру, ткань платья облегает фигуру. Эта версия меня почти эфемерна, словно драпированная статуя богини.

Затем, кажется, следует коллекция воспоминаний, запечатлённых в мой день рождения. Несколько из них менее детализированы, маленькие, незавершённые мимолётные зарисовки моего плеча и кружевного ремешка бюстгальтера, который сполз с моего свитера. Но есть и другие, гораздо более проработанные – например, один, где мои руки соединены за моей спиной в его захвате, или другой, где только моя нижняя губа зажата между зубов.

После них я нахожу набросок, где я за рулём своего грузовика, моё лицо отвернуто от него, волосы развеваются на ветру, каждый тугой локон прорисован. Под ним я нахожу гораздо более детализированный набросок, настолько, что он мог бы сойти за фотографию, если не всматриваться слишком пристально. На нём я держу на руках новорождённую племянницу Майло и сижу за обеденным столом его брата, улыбаясь Сеф, а она улыбается мне в ответ.

Я ахаю, когда добираюсь до того, где я лежу на своей коллекции одеял и подушек, полностью обнажённая. Мои щёки теплеют, когда я обнаруживаю рисунок, где его большой палец скользит по моей нижней губе, и жар распространяется, когда я смотрю на следующий, где его рука плотно обхватывает основание моей шеи, а предплечье находится между моих грудей.

Я знала, что Майло талантливый художник; я видела, как он много раз предлагал свою умелую руку моей матери. Но я не знала, что он способен на такое.

Я не знала, не могла даже представить, что он видит меня такой же.

До недавнего времени мне казалось, что меня никто по-настоящему не видит.

Я провела так много своей жизни, наблюдая, как живут другие люди, веря, что мне предназначено наблюдать с другой стороны двери. Майло – первый человек, который открыл для меня эту дверь. Кто заставил меня почувствовать, что я тоже достойна того, чтобы меня увидели. Для него я – особенная, заслуживающая внимания, увлекательная, прекрасная вещь, о которой стоит создавать искусство.

Я знаю точно, что не могу отказаться от этого. Не без борьбы.

На самом дне коробки, под многими, многими другими рисунками, есть ещё одна записка.

«Если передумаешь, ты знаешь, где меня найти».

Я тогда окончательно решаю то, что уже подозревала, что сделаю. Я встречусь с Майло на пристани сегодня вечером. Будет нелегко пережить это. Это будет не так гладко или просто, как было между нами раньше. Но если он действительно хочет остаться, тогда я знаю, что захочу попробовать. Я не боюсь потерпеть неудачу с ним. Больше нет.