Текст книги "Наблюдая за людьми (ЛП)"

Автор книги: Ханна Бонам-Янг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

– Не надо, – шепчет не-Люси, умоляюще глядя своими большими глазами. – Пожалуйста… – Я чувствую, как динамика между нами меняется. Как будто я из противника превратился в возможного союзника, без малейшего понятия, почему.

Смущённый, я смотрю то на одну, то на другую.

Миссис Уэлч, женщина, которая в одиночку заставила меня захотеть стать художником, которая умоляла других учителей поставить мне проходной балл, которая приходила на родительские собрания, когда мои родители забывали, которая громче всех аплодировала, когда я выходил за дипломом на выпускном, смотрит на меня пусто – как на незнакомца, которого она не может никак вспомнить.

Моё сердце подскакивает к горлу, и за этим следует боль, которая и знакома, и непривычна одновременно.

– Ты… Ты знаешь этого мужчину? Я его знаю? – спрашивает она свою дочь, слёзы наворачиваются на её глаза.

– Из-из-извините, – я снова запинаюсь, встряхиваю головой и отступаю. – Простите, – повторяю я, уже твёрже. – Мне следует…

– Майло? – переспрашивает миссис Уэлч, всё ещё в некотором оцепенении. – Это ведь Майло, да? Как я… – Её вопрос обрывается. – Как вы… Если вы…

Я останавливаюсь, поворачиваюсь к её дочери, чтобы спросить разрешения или объяснения – я не уверен. Она не встречает мой взгляд, её угрюмое, но удивлённое выражение лица приковано к миссис Уэлч.

– Мам? – Она протягивает руку, мягко кладя её на руку матери. – Мам, ты его узнаёшь?

Нижняя губа миссис Уэлч дрожит, она быстро бросает взгляд на свою дочь и на меня.

– Я не понимаю. Я… Я не понимаю. Я не… – Она становится беспокойной, её руки сжимаются в кулаки по бокам, и она начинает плакать. – Как? Но сегодня же… – Она полностью переводит внимание на дочь, видимо, убитая горем. – Ты сейчас назвала меня мамой?

– Всё хорошо… – Не-Люси трёт руку матери, сминая её рукав. – Всё в порядке.

– Я был её учеником, – говорю я, не понимая, в чём так провинился, но всё равно чувствуя вину. – Я… С ней что-то… Что-то случилось…

– Думаю, тебе стоит идти, – тихо говорит она, поворачиваясь ко мне. И трагично, что это первая улыбка, которую эта великолепная незнакомка дарит мне. Извиняющаяся, печальная, тонкая линия. Просьба и прощание.

– Да, конечно, – говорю я, продолжая смотреть на них, пока медленно отступаю. Как только не-Люси переводит внимание обратно на мать, я перехожу на бег к фургону.

Вскакивая на водительское сиденье, я захлопываю за собой дверь и прижимаюсь виском к рулю, ожидая, пока Надс оторвётся от телефона и посмотрит на меня.

– Спасибо… – Надя протягивает левую руку, глаза всё ещё прикованы к телефону. Она поворачивается, медленно, опуская телефон на колени, когда понимает, что я вернулся с пустыми руками. – А? – Её взгляд сужается, пока я сажусь прямо, запрокидываю голову и провожу обеими руками по волосам.

– Они были закрыты, – отвечаю я, переводя дух.

Она явно мне не верит, так как стаскивает солнечные очки на нос, смотрит на меня поверх них и говорит:

– Тогда чего ты так долго?

– Я встретил соседей. – Полуправда. Я хватаю ключи с торпедо и поворачиваю зажигание. Я закрываю глаза, когда поворачиваю ключ, затем наклоняюсь и целую руль, когда Берта таки заводится для меня. – Спасибо тебе, – шепчу я ей.

– Ты просто ебаный псих. – Надя убирает ноги с торпедо, когда мы трогаемся и едем по дороге, и задвигает очки обратно. – И ты всё ещё мне должен.

4

Майло

Мне потребовались бы дни, чтобы осмыслить всё, что произошло на заправке с миссис Уэлч и её дочерью, но у меня было всего около двух минут, прежде чем мы с Надей свернули на подъездную дорожку к дому Ника. Нас встречали разбросанные кое-как по длинному извилистому пути детские велосипеды, спущенные футбольные мячи, порванные воздушные змеи и все прочие виды уличных игрушек, которые Сеф и Ник, похоже, дали своим семидесяти двум детям на растерзание.

Ладно; детей у них всего пятеро. Но пятеро – это дофига детей для тридцатилетнего. Да и для любого другого, если уж на то пошло.

Надя швырнула солнечные очки на приборную панель. Затем она начала опускать окно, чтобы поприветствовать свою публику, в то время как мы заворачивали за угол к двухэтажному традиционному кирпичному дому, на крыльце которого нас уже поджидала семерка.

Хотя, погодите, их там восьмеро. На крыльце ещё и лучший друг Ника, его бизнес-партнёр и наш названый брат со времён начальной школы, Алекc. Он держит на руках одну из моих племянниц, чтобы та могла выглянуть через перила.

Я трижды подряд сигналю, и Надя каждому гудку отвечает ругательством.

– Блять, чёрт, блять. – После каждого слова следует уникальное испуганное выражение лица, а она сама всё глубже оседает в кресле, словно хочет провалиться внутрь этого кожзама.

– Что не так? – смеюсь я, подъезжая к боковой части дома.

Она чуть не срывает с креплений солнцезащитный козырек Берты, когда отодвигает маленькое прямоугольное зеркальце.

– Я не… Я не успела… – Она проводит пальцем под нижней линией ресниц, пытаясь стереть следы чёрной подводки. – Бляяять. – Она смачивает палец слюной и прижимает его к внутреннему уголку глаза.

– А, – произношу я, глядя на крыльцо, где Алекс нервно поправляет причёску. – Когда ты в последний раз его видела? – спрашиваю я, пытаясь прикрыть своё очевидное любопытство фальшивым безразличием.

– А тебя когда в последний раз били по зубам? – Надя поворачивается ко мне, моргая так невинно, в полном контрасте с её яростными словами, что у меня по коже мурашки бегут.

– Так вот зачем тебе понадобились сигареты? Из-за мальчишеских разборок?

– Заткнись, Майло, – говорит она, захлопывая козырёк. – Оставь тему.

– Но это же Алекс… – я смотрю поверх неё, переводя машину на парковку. – Он видел тебя после того, как ты подстригла себе чёлку-шапочку в восьмом классе, хуже уже некуда.

Она смотрит мне в самую душу широко раскрытыми глазами.

– Серьёзно, завязывай.

– Как думаешь, он до сих пор не умеет кататься на велосипеде?

– Пошёл нахрен, – парирует она, сражаясь с рычажком, чтобы поднять стекло.

– Может, ты могла бы научить его… Это было бы романтично.

– Отъебись.

– Ладно, ладно, как знаешь! Удачи! – Я выпрыгиваю из машины, обегаю клумбу и направляюсь к ступенькам крыльца. – Привет, здравствуйте! – Меня немедленно атакуют три гремлина и их младший сородич, который, после того как я оказываюсь на земле, проводит мокрой ладошкой по моему лицу и вытирает её о мои волосы.

У Ника и Сеф первый ребёнок, Леви, родился, когда им было по двадцать. Она классная, как для десятилетней. Она иногда пишет мне со своего айпада. Обычно присылает смешные видео с котиками, селфи со всё более странными фильтрами или ни с чего ни с того начинает рассказывать о своём хомяке.

После Леви родился Макс, которому сейчас восемь, затем Уайатт – ему шесть, Перри – почти четыре, и малышка Куинн, которой… я не знаю. Больше года, но меньше двух. Я люблю своего брата, Сеф, и всех их многочисленных отпрысков, но я просто не в состоянии запоминать столько возрастов, не говоря уже о месяцах.

– Дайте ему дышать! – раздаётся оглушительный, низкий голос Ника, голос «я-твой-отец», который он оттачивал с тех пор, как Надя ещё ходила в подгузниках.

– На помощь! – я притворяюсь, что борюсь, заставляя их всех хихикать надо мной. – Спаси меня, брат!

– Тётя Зайка! – кричит Перри, используя мою селезёнку как трамплин, пока она и все её братья и сёстры бросают меня ради самой младшей и самой любимой сестры Каблуковой. Я смотрю, как и её валят на землю, и задаюсь вопросом, зачем Надя вообще возилась со своей причёской.

– Привет, – говорит Ник, возвышаясь надо мной в своей синей фланелевой рубашке и тёмных джинсах. Я с восхищением смотрю на его рабочие ботинки, ту самую пару, что у него уже больше десяти лет, и принимаю его протянутую руку, чтобы встать.

– Привет, чувак. – Я обнимаю его за плечи, и мы оба похлопываем друг друга по спине дважды, прежде чем перейти к настоящим объятиям. – Скучал по тебе, – говорю я, прижимая его к себе.

– Я тоже, – хрипло шепчет он. – Спасибо, что приехал.

Мы расходимся, его рука всё ещё на моём плече, а Сеф сходит со ступенек крыльца, с понимающей улыбкой держа на руках младшенькую. На ней жёлтая кофта ручной вязки, которая не прикрывает и половины её выпирающего беременного живота, и длинная юбка до пола.

Из меня вырывается смех, и я хватаюсь за руку Ника, чтобы устоять.

– Неужели… – шепчу я ему.

Неподдельная гордость читается на лице Ника, пока он смотрит на приближающуюся жену.

– Ага…

– Скажи, что я не самый последний козёл в мире. Я что, знал, что Сеф снова в положении?

– Он думал, что ты не приедешь, если скажет, – говорит Сеф, вставая на цыпочки, чтобы крепко обнять меня. – Привет, Май. Скучала.

– Привет, Сефи. – Сеф, или Сефина, – одна из самых чистых душ, что я когда-либо встречал. Она ходячая, говорящая карточка с ежедневными аффирмациями. Увлечённый астролог, у которого есть привычка уже через десять секунд после знакомства выпытывать у человека точное время и место рождения. Полнейшая милашка. Инь угрюмому янь моего старшего брата. И, судя по всему, к тому же невероятно фертильная.

– Поздравляю. – Я крепче обнимаю её одной рукой, целую её в щёку, одновременно тянусь к брату и привлекаю его тоже, чтобы поцеловать в висок, что он тут же вытирает. – А теперь вопрос на засыпку вам обоим: вам вообще рассказывали о таком новом, меняющем жизнь устройстве, как презервативы? – шепчу я, за что получаю толчок в плечо. – В качестве альтернативы, есть ещё такая новая примочка – прерванный половой акт.

– Ты имеешь в виду, как появились на свет Уайатт и Перри? – Сеф широко улыбается. – Ага, не самая сильная сторона твоего брата.

– Эй! – Ник нервно смеётся.

– Он записался на вазэктомию, – говорит Сеф, похлопывая моего брата по щеке с подмигиванием. – Правда, красавчик?

Ник ворчит, но целует запястье жены, прежде чем та исчезает, чтобы радостно поприветствовать Надю.

– Так вот почему ты активировал свой «один-один-девять»? – спрашиваю я. – Тебе не хватало… – я оглядываюсь на множество тел на их переднем газоне и на то одно, что крадётся на крыльце, внимательно наблюдая за моей младшей сестрой, – …взрослых?

Одна из ямочек на щеках моего брата становится глубже, а его улыбка искривляется неровно.

– Вроде того.

– Насколько, эм, насколько она беременна?

– Малыш должен появиться на свет в следующем месяце или около того.

– Чёрт. Неужели прошло уже…

– Мы не разговаривали с тобой по телефону с января. – Ник смотрит на меня взглядом, который куда более отцовский, чем мне хотелось бы. Разочарование и сожаление с небольшой искоркой «я-же-говорил». – Мы пытались дозвониться, – говорит он. А я-то думал, что я отличный брат, потому что не забыл позвонить ему на день рождения в этом году. Просто не звонил после.

Я киваю, глядя на грунтовую дорожку у наших ног, пока мы идём к фургону, молча соглашаясь принести мои и Надины сумки.

– Я общаюсь с Леви, – говорю я, и в моём тоне проскальзывает несомненная защитная нотка. – Я всегда отвечаю, когда она пишет.

– Знаю. Спасибо. – Ник кивает, ударяет по задней части Берты именно так, как надо, и, когда он поворачивает ручку, она покорно открывается ему. Она всегда нравилась Нику больше, чем мне. – Мы спрашиваем у неё или у Нади признаки жизни, когда начинаем волноваться.

– Волноваться не о чем, – говорю я, запрыгивая в заднюю часть фургона. Я пододвигаю к нему Надины чертовски тяжёлые сумки, а он поднимает обе даже без намёка на усилие. Видимо, раз батрак, то навсегда батрак. – Я бы сказал вам, если бы что-то было, – говорю я, выпрыгивая наружу.

Ник кивает, проводя линию в грязи между нами стальным носком своего ботинка.

Я наклоняю голову набок, откидываю волосы и замечаю куда более интересный предмет для разговора.

– В чём там история? – спрашиваю я, указывая подбородком в сторону Нади и Алекса на ступеньках крыльца, которые стоят на неловком расстоянии друг от друга и слишком оживлённо кивают через слово.

– Определённо что-то было… но он мне ни хрена не рассказывает.

Алекс, которого наша семья знала как «странного соседского пацанёнка», пока он просто не стал своим, вырос в весьма симпатичного парня. Не в мой вкус – я усвоил урок не связываться с друзьями брата – но, возможно, в вкус Нади, судя по её смягчившемуся взгляду.

– А что Сеф знает? – спрашиваю я.

– Всё, как обычно, но она мне тоже ничего не скажет, ты же знаешь, какие они с Надей. Я только знаю, что там точно есть незаконченные дела. У меня такое чувство, что они много времени провели вместе после того, как мы разъехались из дома. – Он цокает языком, наблюдая вместе со мной, как Алекс пытается облокотиться на перила крыльца, чуть не переваливается через них, когда его рука промахивается, а затем пытается изящно выйти из ситуации. – Сложно поверить, что между ними что-то могло быть. Надя бы его на куски порвала… – шепчет Ник.

Я смеюсь, закрывая дверь Берты.

– Не знаю, может, и нет. Она нервничала, когда мы заметили его, пока подъезжали. Может, мы наконец нашли её единственную слабость.

– Хм… – говорит Ник, скептически вытягивая губы. – Что ж, это было бы занятно.

Визг банши заставляет меня вздрогнуть. Я оборачиваюсь и вижу, как моя племянница с драматическим надрывом валится на землю, пока её старший брат держит игрушку у неё над головой.

– Уайатт! – громовым голосом произносит Ник и грозно качает головой, когда Уайатт смотрит на него. Тот медленно опускает игрушку на землю перед Перри и слащаво улыбается своему отцу, понимая, что попался.

– Вау. Ты заставляешь их выполнять команды? – спрашиваю я. – «Сидеть», «крутись», «умри»?

Мой брат вздыхает, взваливая сумки себе на плечо и уставившись взглядом в землю.

– Рад, что ты здесь, чувак. – Ник проходит вперед, к дому, затем оборачивается и идёт задом, улыбаясь, оглядывая меня с ног до головы. – Я устал быть самым тупым человеком в доме.

Я фыркаю, глядя на его младшенькую, у которой текут слюнки и которая тянет Сеф за косу, пока та разнимает спор между двумя другими детьми Куинн. Я по крайней мере умнее её, думаю я про себя. У меня слюни не текут.

– Вот твоя комната, – говорит Ник, открывая дверь в гостевую комнату рядом с детской игровой в подвале. Я окидываю взглядом комнату, отделанную деревянными панелями и оранжевым ковром, кивая про себя. Здесь есть комод, лампа, вентилятор и раскладной футон, застеленный настоящим постельным бельём. По сравнению с тем, где я спал последние десять лет, это роскошно. – Извини, что тут, э-э, ну… – Он потирает затылок. – Мы старались как могли.

– Всё отлично, – искренне говорю я ему. – Хороший дом, чувак. – Я знаю, как туго им приходилось, собирая по копейке с тех пор, как родилась Леви, чтобы накопить и купить что-то своё. Пока двое старших детей таскали меня по дому, я повсюду видел работу Ника. Небольшие улучшения, на которых, я знал, он настаивал, чтобы сделать их лично, отметки роста детей на косяке на кухне, залатанный гипсокартон у двери, похожий на последствия детской истерики. Ник даже собрал стол, за которым мы сегодня ужинали. Он сделал его на двенадцать персон, словно всегда готов принять ещё голодных ртов.

Я смотрю на стену рядом с ним и говорю:

– Правда… Очень здорово. – У него есть всё, чего он всегда хотел. Стабильный, нормальный, семейный дом. – Ты, э-э… – я прочищаю горло, глядя на него, – …ты должен гордиться.

Он смущённо опускает голову, на его лице – сжатая, благодарная улыбка.

– Как далеко отсюда до бара? – спрашиваю я, чувствуя необходимость немедленно сменить тему.

– Две минуты на машине. Совсем рядом, за поворотом от магазина на заправке.

Я киваю, расстегиваю рюкзак, достаю свой скетчбук и кидаю его на кровать. Не знаю почему, но это первое, что я делаю, когда нахожу место на ночь. Как будто вид его рядом с подушкой может сделать любое место похожим на дом.

– А, да, мы были там сегодня. Должно быть, просто проехали мимо.

– Большинство заведений закрыты по воскресеньям, – говорит он позади меня. – По крайней мере, когда не туристический сезон.

Не вспоминай об этом. Не вспоминай. Не…

– Мы заезжали на заправку, чтобы купить… – Я бросаю фразу на полпути. – На вывеске было написано, что они открыты, но их не было. – Я вытаскиваю из сумки стопку футболок и прохожу к небольшому комоду в углу.

Ник мягко, странно улыбается мне, пока я разбираю вещи, а затем словно встряхивается.

– А, да, Сеф говорила, что по «телефонному дереву» было сообщение насчёт этого. – Он поправляет зеркало на стене над комодом, затем закрывает ящик, который я оставил открытым. – Что-то насчёт свадьбы, кажется.

– Телефонное дерево? – Я криво улыбаюсь ему. – Это ещё что, 1995-й?

Он морщится, брови взлетают в знак согласия, прежде чем он скрещивает руки на широкой груди.

– Видимо, они пытались создать группу соседей в Facebook, но кто-то постоянно анонимно постил там зернистые фото винтажных журналов Playboy. Они забили и вернулись к истокам.

– Этот городок уже обошёл Дорсет по части развлечений; это я могу сказать.

– Нам тут пока очень нравится. Надеюсь, и тебе тоже понравится.

– Ты сегодня подозрительно искренен, – говорю я, скептически его разглядывая. – Ты в порядке?

Он закатывает глаза, почёсывая шею.

– Что? Сеф велела тебе вести себя прилично?

– Верь или нет, – говорит он, подходя к двери и кладя одну руку на косяк, – но я просто хочу, чтобы мой младший брат хорошо провёл время, навещая семью.

– Кстати о хорошем времени… Ты не знаешь, как зовут ту молодую женщину, что работает у Уэлчей? Их дочь, кажется?

Ник проводит языком по зубам, его глаза взвешивают мои слова и по какой-то причине признают их виновными.

– Я встречал мистера Уэлча, владельца. Он упоминал, что у него есть дочь… Но он говорил о ней так, будто она совсем юная.

– Ей как минимум столько же, сколько Наде, – уверенно заявляю я, опускаясь на футон. – Что ещё он говорил?

Взгляд Ника сужается ещё сильнее.

– Он хороший парень. Очень дружелюбный. Болтун… Честно, я не помню ни имени его дочери, ни его самого, хотя он точно говорил. – Он делает паузу, чтобы поскрести бровь ногтем большого пальца. – Но я точно помню, что он говорил, что его жену зовут Джулия. Он много о ней рассказывал. Она, э-э, она больна.

– Чем больна?

– Альцгеймер, кажется. Ранняя стадия, судя по всему.

Чёрт, тогда многое становится на свои места. И, чёрт, это так, так грустно. Я сглатываю, потирая шею.

– Я знаю её, – говорю я ему.

– Дочь?

– Нет, жену. Она была моим учителем рисования.

Глаза Ника расширяются, когда он складывает пазл.

– Уэлч, конечно. Точно, вот чёрт… – Его губы искривляются в гримасу, которую он затем смахивает запястьем. – Прости, чувак. Я знаю, как много она для тебя значила в те времена. – Он пересаживается рядом со мной на футон, широко расставив ноги и сгорбившись, уставившись в пол между своих ботинок.

– Да… – Я даю неловкому молчанию продлиться на секунду дольше. – Кажется, я её напугал, – признаюсь я, желая заполнить тишину.

– Дочь?

– Нет, – защищающе говорю я. – Ну… – Я неровно выдыхаю, притворно смеясь. – Может, и её тоже.

– Что случилось?

Я рассказываю ему всё, с момента, как Надя выпроводила меня из фургона, до момента, как мы уехали. За вычетом сигарет. Я не стукач.

– Ну… Чёрт.

– Ага, – соглашаюсь я.

– Ты не виноват, чувак. Ты не знал.

Я вздыхаю, опуская голову в ладони.

– Не знаю, Ник. Если я не виноват, почему я чувствую себя таким виноватым?

Он вздыхает, проводя боковой стороной большого пальца по переносице.

– Сделай мне одолжение, зайди к ним завтра и извинись. Возьми нашего пива в качестве подношения – ему, кажется, понравилось. Ты не сделал ничего плохого, но… это маленький городок, люди болтают, и слухи разносятся. Нам нужно, чтобы мы тут всем нравились, если мы хотим, чтобы с пивоварней всё получилось.

Я медленно киваю, пока Ник встаёт и движется через спальню.

– Да, ладно. Я так и сделаю, – говорю я ему.

– И, Майло? – Ник произносит моё имя строго, ожидая, пока я подниму на него взгляд. – Я не знаю, флиртовала ли эта девушка в ответ, или это всё в твоей большой голове, но, в любом случае, держи руки при себе, окей?

Я шевелю пальцами перед ним, криво улыбаясь.

– Эти плохиши? У них собственный разум.

– Серьёзно, – предупреждает он. – Со слов Сеф, дочь Уэлчей, кажется, всеобщая любимица. Не делай ей больно.

«Убийца» подходит моей загадочной девушке куда больше, чем прозвище «любимица».

– Честное скаутское, – говорю я, отдавая честь.

Он изображает, что бьётся головой о косяк, смеясь.

– Пожалуйста, не заставляй меня жалеть, что я позвал тебя сюда.

– Мы можем это назвать «зовом»? – кричу я ему вслед, когда он скрывается из виду. – Я бы скорее описал это как «призыв на службу».

– Работа начинается завтра. Ни свет ни заря! – доносится его голос откуда-то сверху. Я слышу, как Сеф шикает на него сквозь перекрытия, мягко говоря что-то со словами «дети» и «спят». Затем – хихиканье, и писк, и приглушённый звук падения, словно два тела плюхнулись на матрас.

Тут-то я и понимаю, что моя спальня находится прямо под их, и лезу в рюкзак за наушниками.

Откинувшись спиной к стене, я кладу скетчбук на колени, перелистываю на чистую страницу и начинаю то, чего ждал весь день. Я рисую Убийцу по памяти, начиная с лёгкого карандашного эскиза. К тому времени, как я добираюсь до завитков её волос, мою грудь сжимает, пока разум остаётся сосредоточенным, и я понимаю, что, возможно, не смогу сдержать ещё одно обещание, данное старшему брату.