Текст книги "Наблюдая за людьми (ЛП)"

Автор книги: Ханна Бонам-Янг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

– Да ладно! Вы говорите по-русски? – Серьёзно?

– Ну конечно! – отвечает он, ярко улыбаясь, и из него вырывается смех. – Твои родители здешние? Какая у тебя фамилия, сынок?

Я чертовски надеюсь, что нет.

– Каблуков, сэр. – Я не могу не задаться вопросом, позволив глазам скользнуть в сторону его дочери, говорит ли она тоже по-русски. Чёрт, это было бы забавно.

– Что ж, это ничего мне не говорит, но ты уже раз десять за это утро сделал мой день.

Он заканчивает расчёт с Клайдом, который расплачивается и выходит, прибавив шагу. Взгляд Пруденс провожает его, пока он не достигает двери, и, опустив руку после взмаха, её недружелюбный взгляд снова находит меня. В этот раз я не отвожу глаз.

– Итак... Можем считать вчерашнее прощённым? – спрашиваю я, не прерывая зрительного контакта с дочерью Тома.

– Конечно, – отвечает Том. – Никакого вреда. – Но не его ответа я жду.

Пруденс вздыхает, одновременно отводя голову в сторону. Проходит мгновение, пока её шея качается взад и вперёд, словно весы в её сознании взвешивают все за и против. В конце концов, она кивает – моя судьба решена – и я благодарю её улыбкой.

– Отлично, спасибо, – говорю я.

– Пап? – Пруденс прочищает горло, глядя на швабру в своей руке. – Ведро?

– Ах, да. – Он смотрит на меня с извиняющейся, игривой гримасой. – Одну минуту.

– Не спешите, – говорю я им обоим, когда он исчезает за углом. – Я никуда не тороплюсь, – медленно говорю я, усмехаясь, когда Пруденс снова смотрит на меня. Румянец поднимается по её шее, неуклонно направляясь к яблочкам щёк.

Я открываю рот, чтобы подразнить её, но колеблюсь, когда понимаю, что моё лицо тоже стало тёплым. Я проверяю отражение в блестящей металлической панели кассового аппарата на стойке и, конечно же, самый слабый намёк на красный цвет проступил и на моих щеках. И как, чёрт возьми, он тут оказался?

– Вот, держи, дитя. – Том возвращается с ведром в руке. – Как там мама сегодня?

– Хорошо. Устала. Она отдыхает, – говорит она, указывая на старомодную радионяню, прикреплённую к её поясной петле. – Надеюсь, этот плохиш будет ловить сигнал с заднего двора.

– Задний двор? – Эти два любопытных слова выскальзывают без особых раздумий.

– Мы пытаемся привести в порядок студию моей жены, она в А-образном домике в глубине участка, – отвечает Том.

– Ладно, что ж... – Пру собирается уйти, но я перебиваю.

– Студия миссис Уэлч? – Я делаю долгий, преувеличенный выдох. – Спорю, это нечто.

– О, ещё бы, – говорит Том. – Хотя это уже не совсем то, что было раньше. Пру пытается всё расчистить, чтобы Джулия снова могла там рисовать. Но разобраться, что стоит оставить, а что нужно выбросить, оказывается сложно. Мы...

– Я могу помочь, – снова перебиваю я, не желая того. – Я могу помочь с этим.

– Нет, – сурово говорит Пру в тот же момент, когда глаза Тома загораются от предложения.

– Я разбираюсь в искусстве, – говорю я, глядя прямо на неё. – И отлично знаю, как растянуть материалы, когда считаешь каждую копейку. – Я хочу увидеть студию миссис Уэлч почти так же сильно, как хочу выиграть спор с её дочерью. – Без моей помощи ты потратишь впустую гораздо больше.

– Пру, дорогая, – мягко говорит Том, прежде чем прочистить горло, – небольшая помощь может быть кстати, верно? – Он слишком чётко произносит слово «помощь», словно пытаясь оживить её память. – А Майло здесь был особенный для мамы. Она бы пригласила его туда, если бы... ну, если бы могла.

Я улыбаюсь с гордостью, выпрямляясь. Особенный. Я вызывающе приподнимаю бровь в её сторону, самоуверенный и не боящийся поупражняться в красноречии.

Попробуй поспорь с такой логикой, дорогая.

Пру смотрит на меня мёртвым взглядом, прежде чем поднять лицо к открытым, побелённым деревянным балкам потолка.

– Ладно.

– Я могу уделить тебе час-другой. – Я смотрю на часы, прежде чем опустить руку на стойку. – Мой брат ждёт меня по соседству в какой-то момент. – Он ждёт меня сейчас. Но, эй, это он сказал приехать сюда и извиниться. На это может потребоваться время.

Выражение упрямой гордости на лице Пру полностью исчезает, когда её отец говорит: – Великолепно. Я тогда отложу это для тебя, – и переставляет мою корзину с продуктами на полку под стойкой.

Пру практически топает к выходу из магазина и резко останавливается, не дойдя до входа. Она бросает в мою сторону ещё один уничтожающий взгляд, но смягчается, когда видит, что её отец пристально наблюдает за нами рядом со мной.

– Сюда...пожалуйста. – Она бормочет «пожалуйста», словно её заставляют под дулом пистолета.

Я оббегаю стойку, хватаю ведро, которое она уже успела забыть, и направляюсь, чтобы в ногу шагать за ней, отдавая честь.

– Возглавляй шествие, Убийца.

7

Пру

Моя мама любила говорить, что мое самое любимое слово – «почему?». По словам родителей, я затягивала каждый их ответ в свою бесконечную кроличью нору размышлений, пока они не достигали точки экзистенциального ужаса или просто не взрывались.

Небо голубое… Почему?

Потому что голубой свет так распространяется… Почему?

Голубой свет идет меньшими волнами, короче… Почему?

Ну… я не знаю… Почему?

Потому что я не учил этого в школе… Почему?

Ну, может, и учил, но я не помню… Почему?

Потому что люди не могут помнить всё… Почему?

Ну, тогда наши головы стали бы такими большими, что взорвались бы…

Прости, это была просто шутка, дорогая. Не плачь… Почему?

А сейчас у меня есть вопросы поважнее. Например:

Почему он должен так выглядеть?

Почему он должен так пахнуть?

Почему он должен говорить по-русски с моим отцом?

Почему он должен испытывать слабость к моей матери?

Почему я не могу перестать на него пялиться?

И почему, о боже, почему, он продолжает на меня так смотреть?

– Ты что-то ищешь? – говорит Майло, закатывая рукав своей рубашки чуть выше локтя.

Это поистине непристойное зрелище – то, как он оттягивает ткань, открывая больше себя. Единственное, с чем это можно сравнить, – это когда женщина медленно спускает чулок по бедру. Зрелище более откровенное и эротичное, чем любой порнофильм, который я находила глубокой ночью, чувствуя себя одинокой и томящейся.

Я чувствую, как у меня всё сильнее кружится голова, я загипнотизирована выпуклыми венами и татуировками, пересекающими его предплечье, легкой россыпью темных волос и слегка загорелой кожей. Я опираюсь о большую раковину в мастерской, теперь заполненную кистями, которые нужно спасти, и молюсь, чтобы она меня поддерживала, поскольку мои ноги отказываются это делать. Мои глаза, без сомнения, широко раскрыты, я не моргаю и, наверное, выгляжу как сумасшедшая, пока борюсь сама с собой, пытаясь прийти в сознание.

Серьезно, что со мной не так?

– Ау-у-у! Убийца! Ты там?

– Да, – говорю я, резко отводя от него глаза. Мои мысли прикованы к татуировке в виде паутины, покрывающей его локоть. – Извини, я подумала, что увидела… паука. – Да, умно. Провела его, Пру! Отлично сработано! Боже, как бы моя мама посмеялась надо мной.

– Паука, понятно, – усмехается он, прежде чем поднять с пола банку с краской и прочитать текст на боку.

У меня ушло двадцать минут, чтобы заставить Майло начать работать. Он был как ребенок в кондитерской, который с восторгом бегал и разглядывал каждую из картин моей матери. Клянусь, я видела, как он чуть не расплакался перед тем длинным прямоугольным полотном у двери. Это буквально просто большой белый холст с одной-единственной синей точкой в центре, маленькой, размером с ластик на карандаше. Возможно, это моя наименее любимая из сотен представленных здесь. Но он уделил ей целых пять минут из тех двух часов, которые, как он утверждал, у него были.

Любители искусства – странные.

– Какой паук? – спрашивает он, швыряя пустую банку в свой черный мешок для мусора.

– Не знаю.

– Он был пушистый? Фиолетовый? Черный? Оранжевый? Большой? Маленький? В какой-нибудь шляпе?

Я официально его ненавижу.

– Заткнись.

– Интересно… – Майло медленно кивает, бросая в мешок еще одну банку. – Ты большой любитель пауков, Убийца?

Я не знаю, когда это стало его прозвищем для меня, и буду отрицать это, если меня спросят, но я не совсем его ненавижу. Мне, как и любой другой девушке, нравится небольшая здоровая, полная благоговейного страха почтительность. Это по крайней мере лучше, чем «дорогая», «принцесса», «любовь», «милая» или любые другие нежные прозвища, которые я заработала от родителей или местных жителей. Они никогда не казались мне подходящими.

– Не особенно, – бормочу я, подбирая с пола куски порванной губки.

Он притворно надувается, его глаза расширяются, и он кивает с показным недоверием.

– Вау… Серьезно?

Я вздыхаю, устав от его поддразниваний.

– Да.

– Хм, – сухо говорит он. – Меня-то ты провела.

– Ладно, – рассеянно отвечаю я, опускаясь на четвереньки, чтобы попытаться соскрести старую краску с кафельного пола.

– С того места, где я стоял, – говорит он теперь гораздо, гораздо ближе, и в его голосе звучит самодовольный торжествующий смешок, – показалось, что ты там на секунду реально подсела на пауков. – Его тон заключил слово «пауков» в невидимые кавычки.

Я отказываюсь смотреть на него или сдаваться в попытках удалить это упрямое пятно краски, впитавшееся в пол.

– Забавно, что ты это упомянул, потому что я как раз на днях читала, что пауки обладают нарциссическими наклонностями… – говорю я, откалывая маленький кусочек засохшей краски ногтем. – Завораживающе, правда?

– О, неужели? – Его смех короткий, отрывистый – ха.

– Да, они глубоко, глубоко самовлюбленные создания.

– Видимо, правда, что говорят… каждый день узнаешь что-то новое.

Я закатываю глаза, хотя стою к нему спиной.

– Или, может быть, возможно, ты вообще смотрела не на паука. Может, если ты захочешь быть честной со своим новым соседом, ты смотрела на что-то другое… На кого-то другого.

– Я могу тебе чем-то помочь? – Я поворачиваюсь к нему через плечо и тут же жалею об этом.

О. Мой. Дорогой. Бог.

Майло снял свою рубашку на пуговицах, обнажив белую майку, которая была на нем под ней, и это выставляет гораздо большую его часть на мучительно соблазнительный обзор. Если закатывание рукавов считалось откровенным, то это... ну, это уже настоящая похабщина.

Я теряюсь, глядя на изгибы его плеч, на мышцы, которые сливаются и накладываются друг на друга, образуя горы, перетекающие в идеально выточенные бицепсы. Каждый дюйм его руок покрыт татуировками, выполненными черными чернилами. Внезапно всё это стало ошеломляюще доступно для моего обозрения, и хотя я подозреваю, что должно быть неправильно так пялиться, это не так.

Возможно, потому, что он выглядит так доволен собой. Вероятно, потому, что он явно любит внимание. Наверное, потому, что он засунул кисть за пояс своих джинсов, словно намеренно направляя мой взгляд вниз, к его ремню, заставляя гадать, что скрывается под ним.

Он знает, что делает, и я ненавижу, что это работает.

Пульс стучит в моих ушах, заглушая все остальные звуки и замедляя их. Внезапно взгляд на него ощущается как напоминание обо всем, чего я не делала и отчаянно хочу сделать.

Я никогда в реальной жизни не видела мужчину без штанов… никогда не клала руку на чье-то голое бедро… никогда не целовала чей-то живот, спускаясь ниже к…

– Не знаю, – он понимающе улыбается, его взгляд опускается на мои приоткрытые губы, а голова наклоняется с неискренним мальчишеским любопытством. – А можешь?

Еще один вопрос: почему каждое слово, выходящее из уст этого мужчины, звучит как непристойный намек?

Я сглатываю, пытаясь успокоить пересохшее горло.

– Я уверена, у тебя нет недостатка в людях, которым нравятся… пауки… в твоей жизни.

Кончик его проклятой улыбки изгибает его проклятые усы вверх, и я чувствую, как жар приливает к щекам.

– Это правда, – медленно кивает он, его голодный взгляд все еще прикован к моим губам, словно он забыл о растрепанном человеке, к которому они прикреплены.

– Так что неважно, что я о них думаю, – хрипло шепчу я.

Без единого слова Майло достает из заднего кармана кредитную карту и опускается на одно колено рядом со мной. Он ловко соскребает капли краски, с которыми я так боролась, с половицы одним чистым движением края карты, а затем складывает губы трубочкой, чтобы сдуть меловой остаток.

Прежде чем мне удается закрыть рот, он уже вытер карту и сунул ее обратно в карман.

Затем он поворачивается ко мне лицом, приподнимая подбородок, чтобы его глаза оказались на одном уровне с моими. Вблизи они все такие же темные, как ночь, но в их густой-густой коричневой глубине мерцают более светлые оттенки. Словно далекие звезды на фоне ночного неба.

Я осознаю две вещи одновременно.

Первое: он неоспоримо, до глупости чертовски attractive.

Второе: он находится намного, намного, намного слишком близко ко мне.

– Вообще-то, – говорит он низким голосом, – я бы очень хотел знать, что ты думаешь, Пруденс.

О. Я судорожно вдыхаю, и это звучит громче, чем хотелось бы. Но ничего нельзя было поделать. Воздух был нужен срочно. У меня начиналось головокружение.

– Я… – Я даже не знаю, что сказать.

Что я о нем думаю? Я думаю, он меня заинтриговал, это уж точно. Я думаю, что он красив, но он и сам это знает. Я думаю, что он что-то скрывает под своей бравадой, но это, вероятно, не мое дело. Я думаю, что хочу, чтобы он прикоснулся ко мне, но я знаю, что лучше не стоит.

Прежде всего, я точно знаю, что ни за что не хотела бы пережить унизительную пытку, если бы Майло оказался первым мужчиной, который увидит меня голой. Я знаю, что не хотела бы, чтобы именно он был тем, кто наблюдает, как я неуклюже пытаюсь делать то, что в моем возрасте, наверное, должно быть уже давно освоено.

– Думаю, ты будешь держать меня в неведении, да? – тихо говорит Майло. – Мне кажется, тебе так больше нравится.

Я бездумно киваю, чувствуя, как грудь поднимается и опускается с каждым тяжелым вздохом.

– Вставай, Убийца. – Он откидывается назад, расслабленно оставаясь на коленях. – Вставай и возвращайся к работе, пока я не сделал чего-нибудь с этим выражением на твоем лице.

Я ненавижу себя за это чуточку, но тут же встаю и бесцельно перехожу на другую сторону комнаты.

Я достаточно взрослая женщина, чтобы признаться себе, что на мгновение дрогнула перед усатым мужчиной с кучей грязных мыслей в темных глазах. Но как я могла бы не дрогнуть?

В спорте, насколько я могу судить (мои творческие родители были озадачены другим), ты играешь против команд или личностей равного умения и уровня. Я думаю, весь мир согласится, если мы проведем опрос, что Майло и я – не равны по умению и уровню, когда дело доходит до любовных игр.

Может, я слишком строго его сужу, как это часто со мной бывает. Может, он скромнее, чем на это намекают его вызывающие усики, майка или манера поведения, которая заставляет меня – да и любого, уверена, – поверить в обратное. Но я готова поспорить на всё, что число его сексуальных побед – не ноль, как у меня. На самом деле, если бы я делала ставку в этой игре, я бы поставила, что в его числе в какой-то момент фигурировали два нуля.

Я не буду выходить против такого противника будучи полным новичком. Я ненавижу проигрывать.

Когда мой взгляд снова фокусируется, я оказываюсь лицом к лицу со стеллажом, заваленным засохшими банками краски и пустыми пробниками. Я начинаю их сортировать, откладывая те, что еще можно спасти, в левую часть самой верхней полки, до которой могу дотянуться, куда Майло велел мне их складывать.

С каждой минутой мое дыхание успокаивается, лицо остывает, и ноющая боль между ног, которую я отказывалась назвать, начинает затихать.

Но тут он снова решает заговорить.

– Ты так и не спросила, из какого я городка. – Голос Майло доносится до меня так же уверенно, как кто-то мог бы пройтись через затемненный танцпол. Я бросаю быстрый взгляд, чтобы проверить, смотрит ли он в мою сторону. Нет, слава богу. – Дорсет, если тебе интересно.

– Мне не интересно. Но в твоем городке хорошая пожарная вышка, – вырывается у меня. Вот видишь, поэтому мне лучше никогда не говорить.

– Сколько тебе лет? – спрашивает он, не сбавляя темпа. – Я не видел тебя в школе.

– Двадцать четыре. – В безопасности моего разума тут же возникает вопрос, который я не могу сдержать: «Почему? Я для тебя слишком молода?»

– Значит, мы просто разминулись.

– Наверное. – По правде говоря, я училась не в его школе. Мама считала, что мне будет полезно пойти в школу тремя городками дальше, где она не преподавала, чтобы попрактиковаться в самостоятельности. Очевидно, это сработало просто прекрасно.

– Ты не очень-то сильна в этом, а?

Я зло поворачиваюсь на каблуке, но он не отвечает на мой взгляд, поглощенный работой, промывая кисти в раковине.

– Прошу прощения?

Он усмехается в ответ на гнев в моем тоне, но все равно не оборачивается. Вместо этого его озорная усмешка читается на его пальцах и щетине кисти, которую он ополаскивает.

– Ты не очень сильна в беседах, – уточняет он.

– У меня никогда с этим не было проблем, – отвечаю я, поворачиваясь обратно к стеллажу. – Должно быть, дело в компании.

– Мне двадцать восемь, – сообщает он мне, видимо, не замечая моей грубости. – И добрый совет от твоего старшего: когда тебя о чем-то спрашивают, обычно стоит задать тот же вопрос в ответ.

– Даже если мне всё равно? – Я краду взгляд в его сторону – почти фатальная ошибка. Его руки скрещены на груди, а зубы впиваются в ту вечно-кривую усмешку, которую он, похоже, обожает носить. Его рубашка немного промокла на животе, очевидно, от брызг из раковины, моя мама так и не починила, обрисовывая тень мышц пресса под ней.

– Ты злая. – Он выглядит довольным.

– Я устала, – поправляю я. – И хочу закончить эту работу до того, как мама проснется.

– Хорошо, босс. – Он выключает воду, а я поворачиваюсь к своему стеллажу.

«Спасибо», – хочу сказать я, но не говорю. Не уверена, за помощь или за то, что он наконец-то сделал, как велено.

Так или иначе, наше перемирие длится недолго, и мой слух улавливает звук его шагов, становящихся все ближе. Как только я понимаю, что он направляется ко мне, пульс снова учащенно забивается. Борись я с этим хоть сколько, моя система наполняется обостренным осознанием, снова погружая меня в лихорадочное, глупое, головокружительное состояние, пока он не останавливается, вставая слишком близко позади меня.

– Возможно, это говорит ностальгия, – произносит он, и его голос звучит спокойно в сравнении с моим взвинченным состоянием. Почти насмешливо. – Но я помню, люди здесь были куда более гостеприимными.

– И что? – Все мои силы уходят на то, чтобы голос звучал ровно.

– Наверное, я просто надеялся на более теплый прием. Беседа, любезности, какое-нибудь теплое и пушистое соседское дерьмо, понимаешь?

Я не отвожу взгляд от полки перед собой, но мне приходится перечитывать одну и ту же чертову дату истечения срока годности шесть раз, прежде чем она доходит до меня, и я понимаю, на какую полку ее поставить.

– Ты точно сможешь получить всё это в другом месте. Могу я порекомендовать пивоварню по соседству?

Он делает шаг ближе, и мое горло сжимается, будто его руки обхватили его. Погодите, с чего это я вообще думаю о его руках на моей…

– Что, если я хочу получить это здесь? – спрашивает он почти шепотом.

И вот она снова… эта сводящая с ума ноющая боль между ног. Это должно быть остановлено. Мне нужно сменить тему.

– У тебя есть бумажник? – спрашиваю я, прокрутив в голове тот момент, когда он достал свою кредитку из кармана штанов, раз десять.

Он отвечает медленнее, чем обычно, словно застигнутый врасплох. Я борюсь с желанием оглянуться и посмотреть, как он перестраивается.

– Что?

– Твоя кредитка. – Я поддаюсь порыву, разворачиваясь к нему лицом. Мое тело тут же переходит в состояние, опасноблизкое к «бей или беги», осознав реальность: я зажата между ним и стеллажом у меня за спиной. – Она… – я сглатываю. – Она всегда так… свободно… болтается у тебя в кармане?

– Я одолжил её у невестки. – На его чертах под вуалью любопытства пляшет забава. – А что?

– Это не ответ на мой вопрос.

Его глаза устремляются к потолку, а затем возвращаются ко мне.

– Да, дорогая, у меня есть бумажник.

Волосы на затылке встают дыбом.

– Тебе следует быть осторожнее, – предупреждаю я. – Ты запросто можешь потерять её карту таким образом. Это безответственно.

– Ты называешь меня безответственным, Убийца? – Взгляд Майло падает на несколько выбившихся прядей волос, упавших мне на плечо, и я почти вздрагиваю под его взглядом, словно он каким-то образом касается их.

– Достаточно мгновения, чтобы… – я вздрагиваю, когда он облизывает губы. – …потерять что-то подобное.

– Я приму это к сведению.

– Пожалуйста, сделай это. – Он сейчас поцелует меня. Он сделает это, а я хочу, чтобы он это сделал, а значит, это, наверное, ужасная идея. – И тебе следовало использовать свою собственную карту… для такого беспорядка.

– Понял. – Он делает шаг ближе, запирая меня. Вырваться теперь невозможно, не прибегая к словам. А их, кажется, трудно найти. Кроме тех, что несутся потоком. – Спасибо за поправку, мисс Уэлч.

– Всегда пожалуйста. – Мой пульс прыгает, когда я поднимаю лицо, чтобы взглянуть на него. Он пахнет божественно. Вообще, по правде, он пахнет всем чем угодно, только не святейшими из мест. Скорее наоборот. Его запах ближе к проклятию. Как плотское желание и животные позывы.

Каким гелем для душа он пользуется? Это сводит с ума.

Его кривая улыбка расплывается, и я замечаю, что у него между двумя зубов застряло маковое зернышко. Наконец-то, незначительный изъян, на котором можно сосредоточиться. Что-то, что привяжет меня к реальности.

– Я вчера пользовался мылом моего брата. Могу позвонить и спросить его, как оно называется, если хочешь. Или могу стащить для тебя флакон, если предпочитаешь.

Черт, я что, серьезно задала этот вопрос вслух?

Майло тянется надо мной за банкой краски, поднимает ее и перекладывает влево. Он оставляет руку на краю полки над моей головой, словно читая что-то позади меня.

Может, мне предложить уйти с его дороги?

– Мне просто было любопытно… – Я пожимаю плечами, затем поворачиваюсь, чтобы рассмотреть одну из татуировок на его бицепсе, в паре дюймов от моего лица. «Что есть достаточно?», а маленькими, простыми черными буквами.

Майло прочищает горло, и я мгновенно поворачиваюсь к нему. Его нос так близко, что я могла бы коснуться его своим, если бы захотела. Чего я не хочу, верно? Не должна.

– У тебя есть еще ко мне вопросы? – Его взгляд опускается, пока он медленно вдыхает. – Или я могу поцеловать тебя сейчас?

– О, эм. – Я отступаю на те несколько дюймов, что каким-то образом приблизилась к нему, пока затылок не ударяется о одну из полок. – Мы не можем этого делать.

«Подумай, как это будет унизительно», – говорю я части своего мозга, что борется, чтобы сдаться. «Этот мужчина увидит, как ты опростоволосилась. Увидит, как терпишь неудачу. Увидит, как мало у тебя опыта».

Майло убирает руку из кармана и кладет ее на грудь, сминая ткань белой майки под кончиками пальцев. У него на костяшках пальцев выведено слово «действие», а на тыльной стороне ладони – что-то похожее на стрекозу.

– Не можем? – Его улыбка сонная, непринужденная. – Какая жалость, а я уже начал думать, что я тебе нравлюсь…

– Ты мне нравишься, это да. Но это не значит, что мы должны целоваться.

Он усмехается, звук прямиком попадает в сжимающийся комок в животе.

– Наконец-то она это признала.

– Пожалуйста, – фыркаю я. – Как будто тебе нужен кто-то еще, чтобы подпитывать твое эго.

– Ты не знаешь, что мне нужно, – говорит он, и его брови слегка хмурятся.

– Ты всегда так себя ведешь? Добиваешься того, чего хочешь, только потому что хочешь? – спрашиваю я.

Его глаза взвешивают ответ, скользя слева направо.

– В общем, да. А ты разве нет?

Я не могу сдержать смешок. В ответ он улыбается, менее уверенно и более искренне – его губы раздвигаются, снова обнажая то маковое зернышко. Это оказывает противоположный эффект тому, на который я рассчитывала или надеялась, оставляя меня куда более уязвимой для его обаяния.

– Нет… не добиваюсь, – отвечаю я, качая головой.

– Тебе стоит попробовать как-нибудь, – говорит он, и его язык на мгновение показывается, прежде чем улыбка сходит на нет. Я заметила, что его улыбка никогда не исчезает полностью. Она просто затихает. – Так жить веселее.

– Может быть… Но не сегодня, – выдыхаю я.

– Ладно, Убийца. – Он резко выпрямляется, разрывая последние остатки чары, которыми он меня опутал, и отступает на несколько шагов, подняв руки, как невиновный. – Тогда возвращаемся к работе. На этот раз по-настоящему.

Я смотрю на мешок с мусором на полу рядом со мной и на него, пока он спокойно открывает банку краски, заглядывает внутрь и относит ее к раковине. Как он может быть таким невозмутимым? Мне кажется, мне нужно штук двадцать холодного душа. И все же одна мысль остается: это мог быть просто поцелуй, верно? Прошло так много времени с тех пор, как я целовалась.

– Ну, я… Но если… Если я…

Я правда не знаю, что пытаюсь сказать, но он, кажется, понимает.

– Если передумаешь, ты знаешь, где меня найти. – Он подмигивает, и я в тот же момент решаю, что Майло Каблуков – самый опасный мужчина, с которым я когда-либо сталкивалась. Мне нужно держаться от него подальше, если я хочу сохранить часть своего рассудка и достоинства в целости.

Никаких компромиссов не будет. Никаких поцелуев. Ничего подобного.