Текст книги "Наблюдая за людьми (ЛП)"

Автор книги: Ханна Бонам-Янг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

А теперь меня просят продать концепцию мира неизведанного той женщине, которая заставила меня впервые за долгое время подумать, что, возможно, просто возможно, я мог бы быть счастлив, приняв меньший кусок жизни.

– Том, я вам сочувствую, но...

– Я могу бороться с этой штукой, снова и снова, до конца своей жизни. Должна ли Пру остаться здесь из-за этого? С её-то потенциалом? С её талантами?

– Я… – У меня нет ответа. Миссис Уэлч научила меня всему, что я знаю об искусстве. Её талант к живописи буквально изменил весь мой взгляд на мир. И всё же, она была здесь, в маленьком городке, строя свою жизнь. Для неё этого было достаточно. Почему это не может быть достаточно и для её дочери?

– Ты уже читал кое-что из её произведений?

Я киваю, надеясь, что весь этот разговор останется в тайне.

– Хорошо же, правда?

Я снова киваю.

– Да, хорошо.

– Она должна сделать что-то с этим даром. У неё нет на это времени, застряв здесь. Тем более, когда мы с её матерью разваливаемся на части ежеминутно.

– Я… – Провожу языком по зубам. – Не думаю, что она передумает, сэр.

Том расправляет плечи, глядя на закат со стоической уверенностью.

– Да, возможно, и нет. Но по крайней мере я буду знать, что она решила сама.

– А если бы она решила уехать, что бы… – Я останавливаюсь, подыскивая лучшие слова. – То есть, вы бы справились? С лечением? Со всем этим?

– А вот в этом-то и вся прелесть, верно? – говорит Том, с гордой улыбкой глядя на меня. – Это будет моя ноша для несения.

Я киваю, скребя ногтем большого пальца по крылу носа и отводя взгляд.

– Будю честен, сэр. Мне некомфортно скрывать это от...

– Я знаю, извини, – говорит Том самым мягким тоном отказа, который я когда-либо слышал. Как будто моё предыдущее обещание, данное до того, как я действительно понял, на что соглашаюсь, всё ещё в силе. – Но я знаю свою дочь. Я знаю, что ей нужно. Я знаю, что в глубине души ты тоже это увидишь.

– Я… – Я вздыхаю, смирившись с поражением.

– И, кто знает, может, если мы оба сделаем свою часть работы по убеждению, у тебя появится попутчик для всех твоих приключений?

– Сэр, я… – Я начинаю возражать снова, но мысленный образ Пру на переднем сиденье Берты с ветром в волосах, издающей тот смех, который сбивает меня с ног, останавливает меня. Чёрт, я и правда глубоко завяз с этой девушкой.

– Я помню этот взгляд, – тепло улыбается Том. – Взгляд «мне крышка»… – Он жестом двух пальцев, движущихся по кругу, указывает на моё лицо. – Тебе он идёт.

– Как вы… С миссис Уэлч… – Я вдавливаю основания ладоней в глазницы. – Господи, неважно.

– Стесняешься?

Я фыркаю с усмешкой.

– Всё равно спроси, – говорит Том, вставая и предлагая мне руку, несмотря на разницу в размерах между нами. Я принимаю его помощь, поднимаясь и вставая рядом с ним.

– Когда вы встретили миссис Уэлч…

– Джулию, – поправляет Том с поддразнивающей улыбкой, скрещивая руки на груди и глядя на меня снизу вверх.

– Миссис Уэлч, – настаиваю я, улыбаясь. – Как вы…

Том жестом руки, приглашая продолжать, когда я снова замолкаю.

Я стону, чувствуя, как прилив тревоги пробегает по позвоночнику и сковывает плечи. Нет, я не знаю, о чём думал. Такой вопрос – эмоциональный эквивалент подставления шеи под пасть льва. Но, чёрт, я хочу знать. Мне нужно знать.

– Давай, выкладывай, сынок.

К чёрту.

– Когда вы встретили миссис Уэлч, как вы поняли, что она – та самая? – выпаливаю я слова быстрее, чем обычно говорю.

Губы Тома растягиваются в широкой улыбке. Его глаза заволакивает дымкой, как это бывает, когда человек прокручивает в голове яркое воспоминание. После вдумчивой паузы он отвечает:

– В ту ночь, когда мы встретились, я понял, что, что бы ни случилось, всегда будет «до Джулии» и «после Джулии». Что моя жизнь, нравится мне это или нет, навсегда разделится на две части.

Я не знаю, обрадовался я или испугался, услышав слова, которые идеально описывают мои чувства к Пру. Моё сердце бешено колотится. Волосы на затылке встают дыбом. Кожа горит. И я задаюсь вопросом, важно ли, что я чувствую – страх или радость. Интересно, так ли выглядит влюблённость? В равной степени захватывающе и ужасающе.

Том пару раз хлопает меня по плечу и начинает уходить.

– И если ты задаёшь себе этот вопрос, сынок, ну, ты, вероятно, уже знаешь ответ.

– А если знаю? – кричу я ему вслед.

– Ну, тогда это уже твой выбор, сынок, – говорит он, маша рукой через плечо, пока поднимается по крутым ступеням.

18

Пру

– Я хочу домой, – снова говорит мама, пока я укладываю её в постель. – Нет, нет, – она тихо хнычет, – я хочу домой.

– Ты дома, – шепчу я ей, заворачивая край простыни чёткой линией поверх одеяла, прежде чем сесть рядом с ней. – Ты дома, – повторяю я, когда её полные страха глаза встречаются с моими. – Всё хорошо… Тебе станет лучше после того, как ты поспишь.

Она выглядит такой молодой. Такой молодой, милой и напуганной, что это пробуждает глубоко в сердце потребность исправить то, что я не в силах исправить. Страх – лишь в её сознании, и как бы я ни хотела, я не могу туда проникнуть.

– Останься со мной, – хнычет она, глядя на дверь, словно боясь, что я уйду. – Я хочу домой, – снова говорит она мне.

Я не знаю, какой дом она имеет в виду. Эта комната была её детской спальней, как и моей. Этот дом был и всегда будет её. Но разум – хитрая штука, и, очевидно, он твердит ей обратное. Бороться с этим бесполезно. Это только расстроит её ещё больше.

– Ладно, – говорю я ей, двигаясь, чтобы втиснуться рядом с ней на эту односпальную кровать. – Мы поспим, а завтра мы сможем поехать домой.

– Ладно, – соглашается она, всхлипывая. – Хорошо.

Как только её дыхание становится ритмичным и медленным, я сажусь и перебираюсь в кресло в углу. Я хватаю полосатый плед с комода и закутываюсь в него. Лампа на комоде отбрасывает тёплый свет, достаточно яркий, чтобы читать, если немного напрячь глаза. Но только я начинаю, я чувствую, как в кармане вибрирует телефон.

Я достаю его и обнаруживаю шквал пропущенных сообщений от папы и одно новое.

Папа: Как она? Нужна подмога?

Папа: Ужин в холодильнике, когда захочешь.

Папа: Я рано сегодня ложусь. Я люблю тебя, милая.

Папа: Но если я нужен, разбуди.

То, что пришло всего минуту назад, было от Майло.

Майло: привет, ты дома?

Пру: Да, с мамой. Она попросила меня остаться с ней.

Я наблюдаю, как три точки появляются, исчезают, появляются и снова исчезают. Что-то сжимается у меня внутри, когда я вглядываюсь в наш скупой сегодняшний разговор.

Пру: Как прошёл твой день?

Майло: Нормально. Твой?

Пру: Честно? Тяжёлый.

Майло: Мне жаль.

Майло: хочешь поговорить об этом?

Пру: Можно?

Майло: конечно

Пру: Мама сегодня была очень эмоциональной, и мне кажется, я ни в чём не была права. Я потеряла терпение, когда она настаивала, что сегодня должна прийти посылка, и хотела пойти на почту. После того как я сорвалась, было трудно вернуть её доверие. Она была очень расстроена.

Пру: Ненавижу, что я нетерпелива с ней.

Я грызу ноготь большого пальца, ожидая, когда он закончит печатать ответ.

Майло: она попросила тебя остаться с ней, да?

Пру: Да?

Майло: это показывает, как сильно она тебя любит. Насколько безопасно она себя с тобой чувствует. Ты иногда будешь ошибаться, ты же человек. Но ты хороший человек, и она это знает

Пру: Думаешь, я хорошая?

Майло: Думаю, ты замечательная.

Пру: Спасибо, Майло. Мне это было нужно. Особенно с пунктуацией.

Майло: всегда пожалуйста

Я задаюсь вопросом, не пора ли закончить разговор на этом, на том, что кажется естественной точкой. Но, по правде говоря, я хочу продолжать говорить с ним. Я трачу больше минуты, обдумывая формулировку следующего сообщения, пытаясь придумать беззаботный, флиртующий способ удержать его внимание. К тому же, пытливые умы хотят знать…

Пру: Это был звонок для секса?

Майло: лол что?

Пру: Писать мне после девяти и спрашивать, дома ли я…

Майло: нет, убийца. нет

Майло: разочарована?

Пру: В меру.

Пру: Тогда что это было?

Майло: огни в А-образном доме всё ещё выключены, вот я и спросил

Майло: я уже пару часов на твоём причале, и комары пируют

Пру: Что?? Почему ты на моём причале?

Майло: разве не сюда мы приходим напиваться и грустить?

Я пролистываю вверх, чтобы перепроверить, действительно ли он только что сказал, что его день прошёл нормально. Так и есть. Что только добавляет моему замешательству.

Пру: Да, наверное.

Пру: Но почему ты пьян и грустишь?

Майло: долгая история

Пру: У меня есть время…

Майло: не беспокойся обо мне, убийца. Я пойду домой

Пру: Ни за что.

Пру: Встреть меня на заднем крыльце.

Майло: но твоя мама?

Пру: Она спит. Мы можем пообщаться внизу? Так я услышу, если она проснётся.

Майло: а Том?

Пру: Тоже спит.

Майло: у тебя был дерьмовый день, я не хочу его усугублять

Пру: Позволь мне самой решать, с чем я могу справиться, ладно?

Три точки Майло появляются, исчезают, появляются, исчезают и появляются снова, прежде чем приходит его следующее сообщение.

Майло: окей

В последний раз проверив маму, я кладу книгу на её прикроватный столик и крадусь из её комнаты, ругая старые скрипучие деревянные полы и двери. Пробравшись вниз по лестнице, я оказываюсь на кухне и направляюсь к задней двери, где уже вижу силуэт Майло сквозь тонкую занавеску.

– Привет, – шепчу я, впуская его. На Майло чёрные спортивные штаны и худи с логотипом пивоварни и бейсболка под капюшоном. Мне хочется залезть внутрь и получить свою долю его уюта.

– Привет, убийца, – шепчет он в ответ, снимая кроссовки и оставляя их на коврике у двери. – Ты уверена, что всё в порядке?

– Конечно, – успокаиваю я его, закрывая дверь. Его руки обнимают мою талию, прежде чем я успеваю её запереть. – Привет, – говорю я, прислоняясь виском к его щеке. Он глубоко вздыхает, сжимая меня крепче. – Я не могу утешать тебя вот так.

Он ослабляет хватку достаточно, чтобы я развернулась, целует мой лоб, а затем притягивает и прижимает к своей груди. Наверное, глупо так думать, теперь, когда мы были обнажены друг перед другом, но эти объятия – безусловно, самая интимная наша близость. Это для утешения, а не для удовольствия. И это для него, а не для меня. Хотя мне это определённо тоже нравится.

– Мне жаль, что у тебя был такой паршивый день, – говорю я ему, опуская руки на его поясницу и сцепляя пальцы. – Хочешь поговорить об этом?

Майло прижимается ко мне ещё теснее, мягко качая головой и прижимая губы к линии волос над моим ухом.

– Не очень… но у меня чувство, что ты убедишь меня в обратном.

– Вполне вероятно.

– Мне это было нужно, – говорит он, выпрямляясь настолько, что я могу поднять взгляд и разглядеть его лицо в слабом свете из гостиной и лунном свете снаружи. Он выглядит уставшим. Глубоко, измождённо уставшим. Его глаза и губы опухшие, словно он плакал, а его усталая улыбка совершенно неубедительна. У него и правда был плохой день.

– Май, – короткая форма его имени вырывается прежде, чем я успеваю переусердствовать с раздумьями. – Ты не очень хорошо выглядишь.

– Ауч, – говорит он, и это сопровождается тихим, с придыханием смешком.

– Не в том смысле, – говорю я, закатывая глаза. – В этом смысле ты всегда выглядишь хорошо.

– Да ну? – Он наклоняется, чтобы поцеловать меня. – Приятно слышать, – бормочет он мне в губы перед следующим поцелуем. Прохлада его губ застаёт меня врасплох, и я бездумно провожу кончиком языка по ним. Майло издаёт одобрительный стон, его руки находят карманы моих штанов и притягивают меня ближе.

– Ммм, нет, – говорю я, отчётливо выдыхая на «п», и отстраняюсь в его объятиях. – Ты пришёл сюда поговорить.

– Мы можем поговорить позже, – шепчет Майло, наклоняясь ко мне, прежде чем снова начать целовать. Или, точнее, прежде чем я начинаю целовать его. Я даже не уверена, кто начал на этот раз, просто знаю, что наши губы снова встретились в затемнённой комнате.

В какой-то момент мои ноги начинают двигать нас назад, увлекая Майло за собой, словно наши губы – магниты. Мы идём к дивану в гостиной, натыкаясь на стул, угол арочного проёма и журнальный столик по пути, пока наш поцелуй углубляется, а руки начинают блуждать.

Он укладывает меня на голубой в клетку диван, который у моих родителей был столько, сколько я себя помню, и взбирается на меня, опираясь предплечьем рядом с моим плечом. Он снимает капюшон, перебрасывает кепку через всю комнату и снова ныряет ко мне за поцелуями.

Я чувствую, как теряюсь в нашем поцелуе, всё ближе подбираясь к головокружительной, лихорадочной кульминации, когда Майло прикрывает мою грудь своей ладонью и прижимается бёдрами ко мне, тонкий слой моих леггинсов никак не защищает меня от его эрекции. Потребность, которую я чувствую к нему между ног, растёт, нарастает и разбухает, пока он продолжает вжиматься в меня, целуя так сильно, что у меня начинает болеть челюсть.

Именно тогда я открываю глаза и вижу лицо Майло: его сведённые напряжением нахмуренные брови, покрасневшая кожа под глазами, напоминающая, что он вытирал слёзы. Я решаю, что сегодня хочу быть ему в первую очередь другом.

– Майло, – говорю я, отстраняясь на дюйм, чтобы перевести дыхание. Я прижимаюсь лбом к его лбу, надавливая, чтобы он вернулся ко мне из того бездумного, оглушающего забвения, в которое я сама почти готова была погрузиться вместе с ним. – Эй, – выдыхаю я прерывисто.

– Прости, тебе нужно остановиться? – Он быстро моргает, широко раскрыв глаза, изучая моё лицо.

– Нет, нет, прости, – говорю я, и он с облегчением вздыхает. – Но, да, я думаю, нам стоит…

– Я не понимаю. – Майло садится, разворачиваясь так, чтобы одна моя нога оказалась за его спиной, а другая – на его коленях. – Я сделал что-то не так? – спрашивает он, и в его голосе слышно поражение, пока он проводит рукой по волосам.

Я убираю ногу из-за него, вставая на колени рядом с его коленями.

– Нет, – говорю я ему, проводя рукой по его челюсти и уху. К тому времени, как моя рука ложится на его затылок, он уже поворачивается ко мне лицом. – Я просто… я вижу, что тебя что-то тревожит.

Он фыркает.

– Я же говорил… День был дерьмовый.

Я сглатываю свою реакцию на его резкий тон.

– Прости, чёрт, прости. Мне стоит идти, – говорит Майло, похлопывая меня по запястью, словно хочет, чтобы я позволила ему уйти.

Новообретённая, смелая решительность наполняет мою грудь.

– Нет, – говорю я, взбираясь к нему на колени, чтобы оседлать его. – Ты, сэр, никуда не уйдёшь. Ты сказал мне, что мы будем общаться, помнишь?

– Помню, – говорит он, проводя рукой по лицу, прежде чем осторожно положить её на моё бедро.

– И? Говори.

– Вот так? – Взгляд Майло скользит к маленькому пространству между нами. – Ты затрудняешь мне концентрацию.

– Что ж, я могу слезть с тебя… – я делаю движение, чтобы убрать ногу.

– Эй, давай без поспешных решений, – говорит он, сжимая обеими руками мои бёдра, и на его губах появляется лёгкая ухмылка.

– Давай, Каблуков. Говори со мной, – приказываю я, хватаясь за шнурки его худи и обматывая их вокруг кулаков.

– У меня была… – Он смотрит на потолок, откинув голову на спинку дивана. – У меня была ссора с братом, наверное.

– Из-за чего?

– Пру, я… – Он устремляет на меня взгляд, умоляя. – Это тяжёлое дерьмо, и я… – Он глубоко вздыхает. – Я хочу рассказать тебе, но…

Я прижимаюсь к его губам целомудренным поцелуем, прерывая его.

– Если хочешь рассказать – рассказывай. – Я отпускаю шнурки его худи, предварительно завязав их бантиком. Майло придвигается ближе, прижимаясь виском к моей ключице. Я вплетаю пальцы в его волосы, играю с ними, пока он делает несколько долгих, протяжных вдохов.

– У Ника, Нади и меня было не самое лучшее детство. – По тону Майло я понимаю, что это откровение, вероятно, сильное преуменьшение. – Наши родители, особенно мой отец, они…

Я продолжаю накручивать пряди его волос на кончики пальцев, отпускать и начинать снова, пока он собирается с мыслями.

– Они много кричали. Отец бил нас. Он… ну, он заходил со своими наказаниями слишком далеко, когда выпивал, или когда его команда проигрывала, или… когда ему так хотелось, наверное.

Я надеюсь, что если он слышит, как быстро бьётся моё сердце, прижавшись ухом к моей груди, он не воспримет это как знак остановиться. Это просто мой гнев, угрожающий вырваться из груди, как это часто бывает.

– Я никогда не знал, – Майло громко сглатывает. – Я не был уверен до сегодняшнего дня, что эти особо изощрённые наказания доставались не только мне.

– Майло, мне так жаль.

– Ник, он, эм, хочет поговорить об этом. Поделиться кровавыми подробностями. Выложить это, или что-то вроде того.

– А ты не хочешь? – мягко спрашиваю я, проводя тыльной стороной пальцев по его уху.

Майло откидывается, отстраняясь от меня, его теперь влажные глаза снова смотрят на потолок.

– Нет… Какой в этом смысл?

– Может быть, даже если ты не хочешь, Нику нужна помощь, чтобы переработать это? – предлагаю я.

– Может быть. – Он молчит минуту, может две. – Причины не так важны. Я всё равно не хочу говорить об этом с ним.

Я даю ему подышать, даю его правде дышать между нами, долгую минуту, прежде чем спросить:

– Почему?

– Потому что я всё ещё злюсь на него… за то, что он ушёл. – Он шмыгает носом, его распухшие красные губы дёргаются, словно он сдерживает чувство. – И на себя тоже, – отрывисто шепчет он.

Моё сердце сжимается в груди, нежное и ноющее за него.

– Майло…

– Я бросил её, – говорит Майло, его голос дрожит, когда его глубокие глаза встречаются с моими. – Я знал, что Наде и мне стало хуже, когда Ник съехал, и что ей станет хуже, когда уйду я. – Его лицо мрачнеет, дыхание становится частым и поверхностным. – Но я всё равно ушёл. Всё равно её бросил.

– Бросил кого? Надю?

Он торопливо кивает, поднимая руку, чтобы провести под носом, взгляд мечется по комнате.

– Прости, я…

– Не извиняйся. Тебе не за что извиняться.

– Я не… я не могу… я не думаю, что могу больше об этом говорить, – говорит он, и в его тоне слышится срочность.

– Эй, это нормально. – Я двигаюсь, чтобы обнять его, обвивая руками его плечи. – Это нормально, – повторяю я.

В тот момент, когда его лицо утопает в моей шее, он начинает оплакивать по-настоящему, испуская грустные, плачущие вздохи о мою кожу, а его плечи дрожат под моими руками.

– Мне так жаль, Майло, – повторяю я снова и снова, чувствуя, как слёзы щиплют глаза. Этот человек, которого я воспринимала как уверенного в себе, несколько высокомерного, бесшабашного мужчину, в глубине души всё ещё всего лишь раненый мальчик.

Я знаю, как глубоко может ранить ностальгия, каково это – оглядываться на прошлое и желать вернуть то, что было. Я никогда не задумывалась, насколько болезненно оглядываться тому, кто вырос в горящем доме. Снова и снова наполнять лёгкие дымом, просто чтобы пройти через это ещё раз.

Внезапно Майло отстраняется, грубо смеясь.

– Чёрт, прости, боже, это такой пиздец… – Он шмыгает носом, вытирая обеими руками лицо и закрывая глаза. – Ты точно не на это подписывалась.

– Майло, – строго говорю я, хватая его за запястья. Он опускает руки на мои колени, и я сжимаю крепче, чувствуя, как бешено стучит его пульс. – Мы оба знаем, что у меня не так много друзей. Я провела большую часть жизни, чувствуя себя инопланетянкой, наблюдая за людьми со стороны. Но ты, ты мой друг. Я твой друг. Мы договорились об этом, и я женщина слова. Теперь от меня не отделаешься. Я никуда не уйду.

Его взгляд отводится в сторону.

– Ты заслуживаешь друзей куда лучше меня.

– Возможно, – дразню я, пытаясь поймать его взгляд, чтобы он увидел мою ухмылку. – Но я согласна и на тебя.

Майло смахивает последние следы слёз, отворачиваясь от меня.

– Хочешь, я подвинусь? – спрашиваю я.

Он качает головой, глядя на меня. Его глаза кажутся ярче, словно асфальт после ливня.

– Могу я сказать тебе кое-что?

Я киваю, прищуриваясь на его сдержанную, но озорную улыбку.

– Да…

– Возможно, это выставит меня эгоистичным ублюдком, но мне нравится, что ты со всеми осторожна, кроме меня. Мне нравится чувствовать себя для тебя особенным, Пруденс Уэлч. Мне нравится быть твоим другом.

Я медленно киваю, чувствуя, как на моих губах появляется мягкая улыбка.

– А можно мне сказать тебе кое-что в ответ?

– Только если это раздует моё эго, – отвечает он, и его кривая ухмылка возвращается на привычное место.

– Мне тоже нравится быть твоим другом, Майло Каблуков. И я очень рада, что ты здесь.

19

Пру

Каждое утро последние пять дней Майло приходил рисовать с моей мамой.

В первое утро я прибиралась из своей комнате, внимательно наблюдая за ними с антресоли. Во второе утро я то заходила, то выходила из А-образного домика, стирая вещи в главном доме и меняя постельное бельё мамы. В третье утро я мыла посуду и мыла полы на кухне. Затем, на четвёртый день, я поехала на велосипеде в «John Dough» за нашими обычными воскресными пончиками, с одним дополнительным. Вместе мы с мамой, папой и Майло отпраздновали, что мама закончила свою первую картину за более чем два года.

А сегодня рано утром, пятый день подряд, когда Майло был здесь, я осознала, что делать больше нечего. Конечно, посуду мыть всегда есть – но столешницы были чистыми. И, да, стирка есть всегда – но у всех нас достаточно чистой одежды, сложенной и убранной, чтобы хватило на неделю. И, конечно, возможно, я могла бы разобрать шкаф в прихожей, который собиралась привести в порядок большую часть года, но я не стала. Я позволила ему подождать.

Я, Пруденс Уэлч, насладилась тем коротким, редким моментом, когда мне нечего было делать.

Так что я лежала в постели, слушая, как моя мама смеётся над очередной нелепой историей Майло о его путешествиях. И каким же прекрасным было это чувство – купаться в солнечном свете, льющемся через световой люк моей мансарды, и позволить их смеху и разговору окутать меня.

Майло приходил и по вечерам. Он каждую ночь обещает мне, когда я замолкаю и прошу остановиться, что мы никуда не торопимся. Он шепчет это, снова и снова, в кожу моей шеи, плеча, бёдер.

Никакой спешки, убийца.

Я борюсь с возможностью того, что я, вполне возможно, эгоистичная любовница. Я даже не прикасалась к Майло ниже пояса, за исключением некоторых действий поверх штанов. Но он постоянно клянётся мне, что не против.

Сначала я не верила ему – не полностью. Но потом он снова и снова показывает мне своими руками, и губами, и языком, и зубами, и стонами, и хрипами, и рыками, что ему тоже это нравится.

После, когда наши губы нежные и опухшие, а щёки красные и тёплые, и наши тела идеально переплетены, мы разговариваем. Он рассказывает мне о своих приключениях, взлётах и падениях, и о тех местах, которые, по его мнению, мне понравилось бы посетить.

Иногда, когда не осторожен, Майло говорит так, словно однажды возьмёт меня с собой. Словно у нас есть какое-то будущее за пределами этого городка, или вне этого странного временного промежутка.

Иногда, когда я не осторожна, я задумываюсь, а не ошибка ли это вовсе. Действительно ли он представляет себе будущее для нас. Но я быстро отбрасываю эти фантазии. То есть до тех пор, пока он не засыпает или не уходит на свою кровать. Тогда, в тишине, покое, темноте, я позволяю своему воображению взять верх.

Я представляю, как он через два года приезжает в город навестить брата. Он, по какой-то причине, приезжает на мотоцикле. Он пишет мне «милое платье, убийца», и я поднимаю взгляд от телефона и вижу его за своим окном, улыбающегося мне своей кривой улыбкой. Между бездыханными поцелуями, прижатая к стене, он спрашивает, есть ли у меня парень. Я говорю ему нет. Затем мы снимаем всю одежду.

После я иду с ним на ужин к его семье. Они пристают к нему с вопросами о том, чтобы наконец остепениться, и подмигивают мне при этом. Они знают, как и я, что у нас с ним что-то особенное и значимое, даже если это и не нормально в традиционном смысле. У нас всех есть молчаливое соглашение, что однажды он, вероятно, перестанет пускаться во все тяжкие и решит остаться.

Затем я лопаю свой собственный пузырь – задаваясь вопросом, с кем он был в перерыве, или как поживает моя мама через два года, или какая-нибудь другая сокрушительная реальность. Это больно каждый раз.

– Прошу прощения, – смеётся Майло, – ты вообще слушаешь?

Я моргаю, возвращаясь к реальности, и переворачиваюсь, чтобы увидеть Майло, сидящего у изголовья моей кровати, полуобнажённого и улыбающегося мне.

– Ммм? Что?

Он облизывает зубы, ухмыляясь.

– Куда это ты ушла? – Он тыкает меня в лоб.

– Ай! – Я хихикаю, отмахиваясь от него, пока он сползает по кровати, чтобы лечь на бок, опираясь на локоть, и плюхается рядом со мной.

– Я тебе уже наскучил, убийца?

– Нет. – Я переплетаю пальцы с его, его рука парит в воздухе между нами. Я обожаю, когда его рука в моей. Как идеально мы подходим друг другу. Как естественно мы начинаем тянуть друг друга туда-сюда.

– Ну тогда, что я говорил?

– Ладно, хорошо, я отвлеклась, – признаюсь я, игриво морщась. – Но у тебя есть тенденция долго и нудно рассуждать… – дразню я.

Майло качает головой.

– О, теперь ты влипла. – Он хватает меня за бёдра, быстрее, чем я могу остановить, и прижимает к матрасу, пока я отбиваюсь от него, хихикая.

Он ложится на меня, и лишь тонкая хлопковая простыня разделяет наши обнажённые груди.

– Я уже потерял свою привлекательность? – Он начинает осыпать мой подбородок поцелуями, как цыплёнок, клюющий зерно. Я хватаюсь за его волосы и оттягиваю его. – Ты так быстро мною пресытилась? – спрашивает он смешным, драматичным голосом.

– Извини! – говорю я, хихикая, пока он трется усами о щекотливое место на моём горле. Я пытаюсь лягнуть его, но мои ноги застряли под простынёй и не могут высвободиться. Я визжу под ним, выгибая бёдра, упираясь руками в его плечи и извиваясь, пока он продолжает донимать меня.

В конце концов, он обрушивается на меня, позволяя большей части своего веса лечь на меня. Я стону под ним, притворяясь, что задыхаюсь. На самом деле, это довольно приятно – давление его тела и близость.

Мне нравится, как не-странно всё между нами. Красота того, насколько нам комфортно быть самыми странными, глупыми, неряшливыми, грустными, ностальгирующими, обнажёнными, похотливыми, голодными версиями себя вместе, не ускользает от меня. Я бы хотела, чтобы она ускользала от меня немного, потому что я начала беспокоиться, что больше не найду такой близости.

Затем я напоминаю себе, что Майло, скорее всего, испытывал это раньше, десятки раз. Что это, вероятно, не является уникальным для нас. И это вызывает совсем другой тип беспокойства, который я не хочу называть.

– Серьёзно, – бормочет Майло, его губы прижаты к моей ключице. – О чём ты думала?

– О тебе, – правдиво отвечаю я.

Он приподнимается надо мной, ровно настолько, чтобы его лицо оказалось над моим.

– Да? – Его губы складываются в обиженную гримасу. – Хочешь поделиться?

– О, милый, я не хотела бы ранить твои чувства, – дразню я.

– Дрянь, – говорит он, зарываясь лицом в мою шею и слегка покусывая.

Я понарошку втыкаю булавку в пробковую доску за его спиной, как делаю каждый раз, когда эти надоедливые чувства остаются необсуждёнными. Она становится очень, очень полной.

Минуту спустя мы снова целуемся, практически занимаясь сексом через простыню, пока Майло извивается и прижимается к моему возбуждённому центру, постанывая при этом. Мы делимся дыханием, задыхаясь, когда другой вдыхает, выдыхая через сжатые губы, когда становится слишком много. Я говорю ему «нет», когда он просит прикоснуться ко мне. Я говорю ему «нет», когда он просит заняться со мной оральным сексом. Но слово «да» продолжает выскальзывать между делом. Дело не в том, что я не хочу, чтобы он делал эти вещи, потому что я хочу. Просто… я хочу быть взвинченной. Я хочу быть настолько без ума от него, чтобы набраться смелости попробовать что-то новое. Чтобы вычеркнуть ещё один пункт из моего списка.

– Пру, пожалуйста, – умоляет он, прижавшись к точке пульса на моей шее. – Я чувствую, насколько ты мокрая через простыню и мои трусы, убийца. Это гребаная пытка, красавица. Пожалуйста, позволь мне...

– Я хочу использовать свой рот на тебе, – говорю я так тихо, что не уверена, слышал ли он. То есть до тех пор, пока он не замирает надо мной. – Я хочу, чтобы ты использовал мой рот.

Он стонет у моего уха, а затем с усилием сглатывает.

Я перевожу дух, глядя в потолок над его напряжённым плечом.

– Май, я думала… я думала, ты захочешь..

– Я хочу, – перебивает он. – Чёрт, Пру, как же я хочу.

– Тогда что не так?

Он встаёт на колени между моих ног, предлагая руки, чтобы помочь мне сесть рядом с ним. Я позволяю ему подтянуть себя, поджав ноги и сев по-турецки перед его пахом.

– Я что-то сделала не...

Неровный смех Майло, сопровождаемый его покрасневшими щеками, прерывает меня.

– Нет, нет. Мне просто нужна была секунда, чтобы остыть. Я почти… не выдержал. От одних твоих слов. Вот как сильно я этого хочу.

– Значит, это будет легко? – дразню я, кокетливо улыбаясь. Огонь в его глазах источает смертельный жар на мои губы, заставляя меня облизывать их, чтобы остыть.

– Для тебя я всегда буду лёгкой добычей. – Его грудь поднимается, татуировки вдоль ключицы и грудных мышц напрягаются. – Как ты хочешь меня, Пру?

– Сидящим на краю кровати.

Он двигается без колебаний, ставя обе ноги на пол. Я переползаю через кровать и встаю между его раздвинутых коленей.

Я опускаю взгляд на его пах и очертание его эрекции сквозь чёрные трусы. Я кусаю губу, чувствуя опьяняющее, отчаянное желание доставить ему удовольствие, о котором он говорил, что оно придёт, когда я буду готова. Он был так прав. Теперь это очевидно. Я не знала, что буду хотеть этого так сильно.

– Сними трусы, пожалуйста.

Он дьявольски ухмыляется мне, приподнимая бёдра, чтобы стянуть нижнее бельё. Когда они сняты, он отшвыривает их ногой в сторону прикроватной тумбочки, прежде чем откинуться назад, опираясь ладонями о матрас.

– Ты чувствуешь это теперь, да? – спрашивает он, и в его голосе звучит почти что «я же говорил». – То желание отдавать, о котором мы говорили?

Я опускаюсь на колени перед ним, мои руки скользят по его бёдрам. Я прижимаю большой палец к татуировке на его бедре. Мои слова на нём. Я дрожу от желания, перечитывая слова, навсегда вписанные на его кожу.

– Да, чувствуешь, – отвечает он за меня. – Чёрт, убийца, ты так идеально выглядишь на коленях. – Майло тянется вниз, поддевая одним пальцем мой подбородок. – Ты будешь так хороша, Пру. Я знаю это. Чувствую это своим гребаным позвоночником. Скажи мне, что ты хочешь это сделать.

– Я хочу это сделать, – говорю я, потирая губы друг о друга после того, как смачиваю их кончиком языка.

Он смотрит на меня с улыбкой, словно гордясь.

– Ты всё ещё можешь остановиться в любой момент, хорошо?