Текст книги "Наблюдая за людьми (ЛП)"

Автор книги: Ханна Бонам-Янг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

Я киваю, двигаясь так, что палец, который он поддел под мой подбородок, трётся о мою щёку. Он начинает нежно гладить моё лицо.

– Боже, ты прекрасна, – выдыхает он. – Так чертовски прекрасна.

Я подношу его руку к губам, целую её от тёплой ладони до кончиков пальцев, которые, кажется, вибрируют от электричества на моей коже. Глядя на него широко раскрытыми глазами, я ввожу его пальцы в свой рот, посасывая их и проводя по ним языком.

Звук, вырывающийся из Майло, – наполовину стон, наполовину шокированный смех, что увеличивает мою уверенность в десять раз.

– Превью? – улыбается он. Я киваю, водя языком вокруг его огрубевшего кончика пальца. – Грязная девочка…

Майло перемещает свой вес на матрасе. Краем глаза я вижу, как он тянется, чтобы дрочить себя, и реагирую инстинктивно, выпуская его пальцы с влажным чмоком и хватая его за запястье.

– Нет, – отвечает какая-то новая, глубокая, собственническая часть меня. Как только Майло отпускает себя, я кладу обе руки на его возбуждение и начинаю работать с ним.

– Ого, – говорит он, мышцы его бёдер напрягаются рядом со мной. – М-м-медленнее, – умоляет он, почти поднимаясь с матраса.

– Извини, – говорю я, замедляя движения. Я придвигаюсь ближе, затем, бросив быстрый взгляд на его лицо, опускаю свой рот на его головку.

У меня нет ни мгновения, чтобы переосмыслить то, что я делаю, усомниться в чём-либо, потому что Майло начинает хвалить меня так искренне, что в моём сознании не остаётся места ни для чего, кроме его комплиментов.

– Чёрт, Пру. Это так хорошо. – Он стонет, поскуливая, когда его бёдра напрягаются. – Чёрт, да, вот так. – Он запускает руку в мои волосы, с собственнической хваткой держа меня за затылок. – Это так хорошо. Это так чертовски хорошо. – Я продолжаю, подпитываемая его похвалами, засасывая его и облизывая, пока моя рука сжимает и отпускает у его основания.

Майло дышит так, что я чувствую себя могущественной. Его короткие, дрожащие вздохи между дрожащими мольбами нарастают и нарастают, пока мышцы его бёдер не напрягаются ещё сильнее. Спустя несколько минут я понимаю, что он изо всех сил старается сдержать свою кульминацию, поэтому я отстраняюсь и позволяю ему передышку.

Я сажусь на пятки и смотрю на него, проводя руками вверх-вниз по его бёдрам. Майло качает головой, улыбаясь мне. У него раскрасневшиеся щёки, расширенные зрачки и растрёпанные волосы.

– Скажи, что тебе это нравится, – шепчет он, протягивая руку, чтобы приласкать мою щёку. – Пожалуйста.

– Мне это нравится, – говорю я, нетерпеливо кивая, пока он проводит большим пальцем по моим распухшим губам и берётся за мой подбородок, сжимая его так, что мои щёки сжимаются, а губы размыкаются.

Я облизываю губы, прежде чем снова пропустить его член между ними. Я приветствую его назад тоскливым, совершенно непреднамеренным стоном, словно я скучала по его вкусу и ощущениям за те несколько секунд.

– Чёрт, я вижу, что нравится. – Дыхание Майло срывается на дрожащий стон, его голова запрокидывается, пока он продолжает держать мою голову в крепкой хватке. – Ты проклятая лгунья, убийца. – Майло отталкивает меня, чтобы я посмотрела ему в глаза, но я держу рот открытым и язык высунутым для него, как женщины в порнофильмах, которые я смотрела.

Он качает головой, гедонистическая, восхищённая улыбка искажает его черты.

– Не может быть, чтобы ты раньше не сосала. Это... – Он шипит, когда я начинаю водить языком вокруг его головки. – Слишком. Блять. Хорошо, – говорит он, оскалив зубы.

Я даже не пытаюсь скрыть свою гордую ухмылку.

– Я же говорила… – дразню я, облизывая и целуя его у основания, пока я перехожу к тому, чтобы ласкать его яйца, держа их в свободной хватке. – А ты говорил, книги не могут научить этому.

– Книги абсолютно не учат этому, – говорит он, прижимая ладонь к стене, пока я принимаю его полностью и втягиваю щёки. – Это, – говорит он, и голос его напряжён, – Богом данное природное дарование.

– Ммм? – дразню я. – Какой именно Бог? – спрашиваю я, и ниточка слюны соединяет его кончик и мою нижнюю губу, пока я парю над ним, не сводя с него глаз. Его выражение лица темнеет при виде этого.

– Все, – говорит он в оцепенении. – Должно быть, все.

Я смеюсь, сжимая пальцы у его основания, и начинаю двигать головой вверх-вниз по его длине. Он хлопает по спинке кровати, словно пытаясь найти, за что ухватиться, затем подносит кулак к зубам.

– Твою мать, Пру. Помедленнее.

– Или что? – говорю я, работая над ним рукой.

Он хнычет, практически умоляя о пощаде.

– Или что? – повторяю я.

– Или я, блять, могу сделать предложение!

Закатывая глаза, я плюю на ладонь, а затем использую и рот, и руку, чтобы полностью заткнуть его.

– Ладно, тогда к чёрту. Весенняя свадьба звучит неплохо… – говорит Майло, и его голос измотан, словно он задерживает дыхание. – Я возьму твою фамилию.

Я не могу не рассмеяться.

– Ты сумасшедший.

– Я к этому иду, да.

Я двигаюсь быстрее, сосу сильнее, стону из горла в надежде, что мои голосовые связки будут вибрировать о его ствол.

– О да, Пру… – говорит он, пока я задыхаюсь, отрываясь лишь на долю секунды. – Да. Бери его, бери, бери, бери, – он ритмично скандирует в такт движениям моего рта. – Я сейчас кончу, я не могу больше ждать.

Хорошо, думаю я, я этого хочу.

– Хочешь попробовать проглотить?

Я устанавливаю с ним зрительный контакт и улыбаюсь вокруг его ствола.

– Блять, убийца. Уверена?

Достаточно ещё одной улыбки, чтобы он разрядил всё, что у него есть, на мой язык. И я проглатываю всё. Солёный вкус не так ужасен, как я думала, но и не совсем приятен. Тем не менее, я выпиваю всё, пока он смотрит на меня.

– Твою ж мать, – шепчет Майло, прежде чем откинуться на матрас. Я вылизываю его начисто, проводя руками вверх-вниз по его бёдрам, пока он расслабляется подо мной. – Что за… Кто ты?

Я хихикаю, вставая.

– Значит, могу вычеркнуть это из списка? – спрашиваю я, заползая в кровать, чтобы лечь рядом с ним.

– Вычеркни это, блять, к чёрту. – Он поворачивает шею, чтобы посмотреть на меня. – Я ещё отплачу тебе за это… – Он кладёт ладонь на свою вздымающуюся грудь. – Как только перестану чувствовать, будто ты высосала из меня всю жизнь.

– Я думала о Кабо для медового месяца, – говорю я, снимая одно из его колец и поднося его к свету.

– Эй, – рычит он, забирая его обратно. – Это моя работа. – Он хватает моё запястье другой рукой, примеривает кольцо к каждому из моих пальцев, прежде чем определить, что оно лучше всего подойдёт на большой палец. – Кабо так Кабо. Не могу дождаться, чтобы увидеть тебя в бикини, – говорит он, надевая кольцо на мой большой палец и похлопывая по руке, прежде чем отбросить её в сторону. – Колдунья.

– Что это значит?

– Ведьма.

Я улыбаюсь потолку, чуть не хихикая вслух. Ведьма во втором поколении из семьи Уэлч. Моя мать была бы так горда.

20

Майло

Каждое утро последние пять дней я рисовал с миссис Уэлч. Каждый вечер последние пять дней я проводил в постели Пру. И каждую минуту между ними я жалел, что Том не доверился мне тогда. Потому что теперь каждое счастливое утро, проведённое с моим любимым учителем, или каждая восхитительная секунда с её дочерью, ощущается как песок, просачивающийся сквозь песочные часы.

Бóльшую часть своей жизни я либо желал, чтобы что-то закончилось, либо сам решал, когда это произойдёт. И мне ненавистно, что это, этот единственный момент, в котором я мог бы представить себя осевшим, закончится, хочу я того или нет.

И что хуже, я снова сделал себя редким гостем. Я сплю здесь, когда могу. Я ем здесь, когда приглашают. Я избегаю своих брата и сестру, когда это возможно. И у меня хватает наглости чувствовать себя героем, делая это. Помощь Уэлчам, всем им, заставляет меня чувствовать себя хорошо. И я мог бы предаться этому чувству, если бы позволил себе. Я мог бы со временем убедить себя, что это второй шанс. Чистый лист с хорошей семьёй, в которой каждый нуждается во мне, и всё так, как я реально могу обеспечить. Что для меня здесь есть цель.

Я мог бы сделать всё это, если бы моя собственная семья не была вот тут, неподалёку. Если бы мой брат перестал смотреть на меня, как на раненое животное, о котором я отказываюсь заботиться. Если бы Надя вообще начала на меня смотреть. Я не могу продолжать притворяться, что смогу построить здесь жизнь, не разобравшись сначала с жизнью, которую оставил позади.

Я просыпаюсь в постели Пру рядом с запиской, почерк на которой совпадает с той, что вытатуирована на моём бедре. Там написано: «Маме нужна была я. Напиши, когда проснёшься xo», так что я пишу.

Майло: доброе утро красотка

Майло: боюсь, сегодня придётся пропустить рисование

Майло: семейные дела

Майло: но увидимся позже *эмодзи сердечко*

С этим я собираю свою одежду и одеваюсь. Я замечаю, что Пру оставила моё кольцо, то, что я надел ей на палец прошлой ночью, на столике с моей стороны кровати. Я решаю оставить его. Теперь оно её, насколько я обеспокоен. Я не могу дать ей многого, но я могу дать ей это. Что-то, что будет напоминать обо мне, когда один из нас, кто бы это ни был, решит уйти или положить конец всему этому.

Потому что в последнее время я всё меньше и меньше уверен, что я буду тем, кто уйдёт.

Том просил меня помочь убедить его дочь, что там, снаружи, большой прекрасный мир, и я боюсь, что, что не должно ни для кого быть шоком, я превзошёл сам себя. Я вижу это в глазах Пру, когда рассказываю ей истории. В маленьких морщинках в их уголках, пока её улыбка растёт и растёт и захватывает всё её лицо после того, как я называю место, которое хотел бы показать ей когда-нибудь. Я думаю, она впервые представляет себя вне этого городка, в то время как я рассматриваю противоположное.

И это кажется недобрым с моей стороны – предлагать ей меню, которое Том может вырвать из её рук, когда наконец признает правду. Не то чтобы он видел это в таком свете. Но я провёл достаточно времени с его дочерью, чтобы ясно видеть: она будет здесь на следующем же рейсе, автобусе или поезде, как только получит новость. Она преданна. Она хороша. Она порядочная.

В отличие от меня.

Двадцать минут спустя я иду по длинной подъездной дороге к дому Сеф и Ника и нахожу Сеф сидящей на крыльце, укачивающей Харпер, пока та сосёт грудь. Деревья вокруг их дома только начинают желтеть в сезон, кончики каждого листа подёрнуты золотисто-жёлтыми и коричневыми тонами, грозя опасть.

Я улыбаюсь про себя, представляя, как буду сгребать кучи листьев с детьми. Наблюдать, как они прыгают в кучах снова и снова, пока я стою с граблями наготове, готовый воссоздать их, чтобы смягчить их падения. Интересно, понравится ли им тоже лепить снеговиков с их любимым наименее любимым дядей. Или прыгать по лужам весной. Я не могу представить, что Сеф и Ник будут делать со всеми ними в течение долгого лета без школы. Бьюсь об заклад, им понравилось бы прыгать с причала Пру. Интересно, умеют ли они уже плавать. Я мог бы помочь с этим.

Я мог бы.

– Сколько лет, сколько зим, – мягко говорит Сеф, когда я поднимаюсь по ступенькам крыльца. – Я уже начала гадать, не сорвался ли ты снова насовсем.

Я пропускаю этот укол, потому что заслуживаю его.

– Я знаю, – говорю я, вздыхая и плюхаясь в кресло-качалку рядом с её. Я протягиваю руку и сжимаю пятку Харпер, торчащую из-за одеяла, в которое она завёрнута. – Я…

– Избегал нас, – утверждает она. Её милая, нежная улыбка всё ещё на месте, как всегда. У Сеф есть уникальная способность выходить за пределы того, что может Алекc, когда доносит горькую правду. Сеф может заставить тебя осознать, что ты ведёшь себя как мудак, одновременно заставляя чувствовать себя в безопасности, увиденным и любимым. Я рад, что у детей Ника будет это.

– Сеф, я…

– Не осуждаю, – говорит она, всё так же качаясь, всё так же улыбаясь. – Я понимаю.

– Это была странная, блять, неделя, – говорю я, затем смотрю на малышку Харпер в панике. – Чёрт, извини! Бл...

– Во-первых, она младенец, так что можешь ругаться при ней. Во-вторых, надо мне напомнить, что первой комбинацией слов Леви были «мать» и «ёбаный», благодаря твоему брату, так что я думаю, у нас тут всё в порядке. – Сеф приподнимает детское одеяло, вытирает уголком молоко с губ Харпер, поправляет её и затем смотрит на меня понимающим взглядом. – Ник рассказал мне, что произошло на пивоварне na proshloy nedele – на прошлой неделе.

Я отталкиваюсь от пола обеими ногами, откачиваясь назад.

– Да? – Я не знаю, что ещё сказать.

– Он беспокоится о тебе, Майло. Он беспокоится о вас обоих.

Я смотрю на большое, желтеющее дерево, пока порыв ветра пролетает сквозь него.

– Я знаю. – Я облизываю губы, прежде чем выпустить долгий-долгий выдох. – Но у него и так достаточно поводов для беспокойства, – говорю я, не отводя глаз от ножки Харпер. – Ему нужно отпустить это.

– Думаю, он и пытается, – серьёзно говорит она. – Мы вообще-то ссоримся из-за этого.

– Пожалуйста, – отмахиваюсь я. – Вы двое не ссоритесь.

– О, ссоримся. Ты же знаком со своим братом? Он самый упрямый человек, которого можно представить, а у меня нрав ещё тот. – Она усмехается, её глаза превращаются в полумесяцы.

Я издаю тихий, рассеянный смешок.

– Майло, я твоя сестра уже пятнадцать лет, и мне хочется думать, что мы с тобой всегда понимали друг друга.

Я горячо киваю.

– Конечно, Сеф. Извини, если...

– Нет, я не пытаюсь давить на чувство вины. Я просто хочу сказать всё это перед следующей частью. Я люблю тебя и понимаю тебя, до некоторой степени… – Её губы на мгновение дёргаются в гримасу, прежде чем снова улыбнуться. – Но Нику нужно закрытие, Май. Он пытался сделать это самостоятельно. Он прошёл чёртову уйму терапии, вёл дневник, чёрт возьми, он даже пробовал какую-то странную травяную дрянь, которую порекомендовала ему моя мамаша-чудачка.

Она делает паузу, чтобы успокоить Харпер, которая начала хныкать, и помогает ей снова взять грудь.

– Но сейчас ты нужен ему. Ему нужно поговорить с единственными другими людьми, кто пережил то, что пережил он. Потому что у него есть всё, чего он хотел, а он всё ещё полон сожаления, и стыда, и боли, и… – Сеф шмыгает носом, и одна слеза скатывается по её лицу, затем другая. – Извини. Гребаные гормоны.

– Да, у меня тоже, – шучу я, вытирая собственную слезу большим пальцем.

Сеф смеётся, затем сглатывает, и слёзы продолжают медленно течь по её лицу.

– Это я позвонила по номеру 119, Майло. Я использовала свой.

– Что?

– Ник тоже дал мне один, в качестве свадебного подарка. И я использовала свой, чтобы заставить его использовать его.

– Но ты… – Я быстро моргаю, глядя то на неё, то на подъездную дорожку. – Почему?

– Вы с Надс были нужны мне. Вы были нужны мне здесь. Мне нужно, чтобы ты поддержал брата. Мне нужно, чтобы вы все наконец поговорили. Потому что мне нужен мой муж, а детям нужен их отец, присутствующий с нами, а не застрявший в прошлом.

Мой язык скользит по передним зубам, сдерживаясь за губами, пока новые слёзы вырываются на свободу.

– Блять, Сеф, мне так жаль.

– Никогда не извиняйся передо мной. – Она бьёт меня увядающим, материнским взглядом. – Я просто рада, что ты пришёл. – Она ненадолго протягивает руку, кладёт её на рукав моего свитера и сжимает всего один раз. – Я скучала по тебе, малыш. И я не хочу снова потерять тебя.

– Я тоже по тебе скучал. – Скучал. Я скучал по ней. Я скучал по Нику. Я скучал по Наде. Я скучал так сильно, что старался не называть это, не думать об этом так долго. Потому что я знал, глубоко внутри, с чем мне придётся столкнуться, чтобы действительно вернуть их в свою жизнь. Я знал, что не буду достаточно силён, чтобы попрощаться дважды. – Я так по всем вам скучал, – говорю я, сдерживая новые слёзы, пока глаза начинают гореть. – Господи, я был...

– Нет, – перебивает она, мягко качая головой и продолжая качаться в кресле. – Никаких сожалений. Никаких извинений. Ты теперь здесь.

– Я не могу пообещать, что буду большой помощью. – Я выдыхаю, откидываясь на спинку кресла. – Но я могу попытаться.

– Ну, почему бы тебе не начать так, как сделало бы большинство эмоционально недоступных мужчин, – говорит Сеф, тоже откидываясь на спинку кресла. Мы оба смотрим на подъездную дорожку, ветер гонит рано опавшие листья по траве. – Предложи ему схватить по пиву. – Она поворачивается ко мне, как раз когда я поворачиваюсь к ней, принимая её озорную улыбку. – И, к счастью, я знаю как раз то самое место.

После того как я принял душ, переоделся и позавтракал на скорую руку, я вышел из дома и направился на пивоварню. Я работал в передней части магазина, заполняя холодильники банками, пока Ник и Алекc вместе устанавливали систему кег. В конце концов, у них получилось, так что я опустошил последний ящик и набрался смелости предложить Нику выпить по пиву, когда они закончат. Он с готовностью согласился.

– Так, нам надо платить? Или…? – спрашиваю я, пока Ник достаёт нам две банки пива из холодильника в торговом зале.

Он ставит банку на стойку передо мной, прежде чем с стоном плюхнуться на табурет рядом с моим. Рукава его рубашки из фланели закатаны до локтей, обнажая большую татуировку на его правом предплечье. «Сефина» жирным шрифтом.

– Всё ещё только одна? – говорю я, указывая на его руку.

– Жена или татуировка? – шутит он, открывая своё пиво. – Да, только одна.

– Хочешь ещё? – спрашиваю я.

Он качает головой, допивая долгий глоток.

– Неа, я оставлю это тебе.

– Верно, – говорю я, открывая своё пиво и отпивая. Я поворачиваюсь к окну за стойкой, которое выходит на пивоварню, и смотрю на этикетку банки. «Туз червей», – гласит она. – Мне нравится это.

– Ммм? – говорит Ник, возвращаясь из своих мыслей. – А, да, мне тоже.

Я киваю, делаю ещё один глоток. Ник постукивает кончиками пальцев по стойке, пока наши колени отбивают такт, подрагивая в одном ритме. Минуты проходят в неловком, растянувшемся молчании.

– Смотри, – говорю я в тот самый момент, когда Ник говорит: – Слушай.

Мы оба смеёмся, затем я почёсываю бровь, уступая ему.

– После тебя.

– Я просто хотел сказать, что… мне жаль. Я пытался заставить тебя открыться прежде, чем ты был готов, и я понимаю, почему ты осадил меня. Я понимаю нежелание говорить об этом. Я и сам там был долгое время. Но я не хочу, чтобы мы просто… – он вздыхает, пощипывая переносицу, – …не разговаривали вовсе, потому что не можем говорить о прошлом.

– Мне тоже жаль, – говорю я, прежде чем сделать долгий глоток и поставить банку между нами. – Я… – Я кладу ладонь на стойку, постукивая пальцами по пропитке красного дерева. – Да, мне просто очень жаль. За многое. За то, что смеялся над этим, – говорю я, постукивая кончиком пальца по подставке с надписью «Пивоварня МУЖЧИН». – За то, что осадил тебя, когда ты пытался поговорить. За то, что не звонил чаще. За то, что не был рядом. Бл... – Я поднимаю руку и почёсываюсь возле уха, машинально отвлекаясь, пока собираюсь с мужеством. – За то, что никогда по-настоящему не благодарил тебя за роль, которую ты сыграл в моей жизни.

– О, – говорит Ник, качая головой, и его брови сдвигаются. – Нет, нет, нам не..

– Я люблю тебя, – говорю я ему и позволяю ему увидеть в моих глазах, что это искренне, прежде чем он отворачивается. – И мне потребуется время, чтобы открыться. Думаю, потребуется много времени, но я теперь попытаюсь. Я… – Я вдыхаю, долго и медленно. – Я не хочу продолжать убегать от того дерьма, что случилось с нами. Я не хочу… – Я двигаю сжатым кулаком вверх-вниз по центру груди, не зная, как выразить это плотное, тяжёлое чувство, что живёт там, – …держать это дерьмо запертым внутри.

– Я знаю, – говорит он, глядя вниз и опуская руку на моё плечо. – И я, эм… – Он встряхивается, похлопывает меня по плечу дважды, прежде чем крепко сжать его. – Я тоже люблю тебя, брат. – Ник убирает руку, кладя её на стойку.

– Полагаю, есть ситуации, которые ABBA не может исправить, – поддразниваю я, снова протягивая руку к пиву.

Лицо Ника дёргается, появляется застенчивая улыбка, и он поворачивает ко мне смягчённые глаза под стоическими бровями.

– Ты помнишь это?

Я допиваю последнее пиво.

– Конечно, помню, – говорю я ему. – Как я мог забыть?

Его губы выпячиваются, он медленно кивает, прежде чем сделать глоток. Я изучаю его в течение безмолвной минуты, замечая лёгкое, гордое выражение на его лице, пока он постукивает безымянным пальцем по банке в своей руке.

– Я бы не пережил и половины… – я обрываю себя, опасаясь другой стороны этого предложения и воспоминаний, которые оно может принести. – …не без тебя, чувак. Я знаю, что ты тоже был всего лишь ребёнком, но ты… – Я перестаю говорить, когда вижу, как дрогнула его нижняя губа. Он немедленно прикрывает её своей огрубевшей рукой.

– Я мог бы сделать больше, – говорит он, затем прочищает горло. Он опрокидывает банку, допивая её с громким глотком. – Я должен был сделать больше. Я никогда не должен был оставлять вас двоих там с ними. Я знаю это теперь.

Я качаю головой, но не могу заставить себя ответить на это. Прощать его за то, что он оставил меня и Надс, отчётливо похоже на прощение себя за то, что оставил Надс несколькими годами позже. А я не могу этого сделать. По крайней мере, пока нет.

– Ты вообще слышал о них?

– О маме и папе? – уточняет он, и я киваю. – Нет, – отвечает он, проводя ладонью по подбородку. – И, честно, надеюсь, никогда не услышу.

– Тебе не кажется, что мы должны простить их? – спрашиваю я. – Разве это не единственный способ освободиться от всего этого… – Я снова провожу рукой над грудью и тем плотным, тяжёлым чувством, что живёт там.

– Гнева? – предполагает Ник. Я киваю, понимая, что это именно оно. – Не думаю, нет. Мой, эм, мой терапевт сказал мне несколько месяцев назад кое-что, что действительно… ну, засело во мне. – Он прочищает горло, глядя на потолок прищуренными глазами. – Ты можешь решить, что у кого-то нет места за твоим столом, не надеясь, что они умрут с голоду.

Я отвожу взгляд, медленно кивая, обдумывая это.

– Я думаю об этом так, – говорит он, поворачиваясь ко мне. Я встречаю его взгляд. – Это я теперь решаю, кто будет в моей жизни. Мне не обязательно прощать маму и папу, потому что я сомневаюсь, что смогу это сделать. Но я также могу решить, что мне не нужно, чтобы они страдали, для того чтобы двигаться дальше. И, как есть, у меня уже есть много ртов, которых нужно кормить за моим столом. – Он сухо усмехается. – Я хочу, чтобы они были моим фокусом, дети. Так что мне нужно оставить это дерьмо позади, чтобы я мог ставить их на первое место. В этом есть смысл?

– Да, – говорю я, жалея, что у меня нет ещё одного напитка, за который можно было бы ухватиться. – Но, типа, как? Как мы просто…

– Не знаю, чувак. Но я знаю, что мы не выбирали, чтобы родиться у наших родителей. Мы уж точно не выбирали, чтобы они причиняли нам боль так, как делали это. Я знаю, что это меня очень злит иногда. Я знаю, что есть дни, когда я хотел бы приехать туда и высказать им всё. Я знаю, что есть моменты, когда я просто хочу, чтобы они тоже позвонили мне и умоляли о прощении. В основном, я знаю теперь, что я должен позволить всем этим чувствам пройти через меня, вместо того чтобы игнорировать их. Иначе они просто сгниют меня изнутри.

– Я всё ещё хочу, чтобы им было больно, – тихо признаюсь я, обдумывая его слова. – Думаю, я всё ещё… там.

– Это нормально, – говорит Ник, криво улыбаясь и пожимая плечом. – Пока что это в порядке. – Он хлопает меня по предплечью, прежде чем потянуться за барную стойку за двумя бокалами для дегустации и наполнить их из пивного крана. – Мы можем работать над этим… Ты перерастёшь это.

Я киваю, беру у него маленький бокал, пока Ник держит свой в воздухе между нами.

– Первым делом. – Он наклоняет свой бокал ближе к моему. – За решение о том, кто сидит за нашим столом, – говорит он, и мы чокаемся.

– Za Zdorovie, – говорю я, прежде чем выпить залпом.

– Я рад, что ты здесь, Майло, – говорит Ник, слезая с барного стула и хлопая меня по спине, пока обходит меня с опустевшим бокалом в руке, направляясь к задней части бара.

Я протягиваю ему свой бокал, когда он тянется за ним.

– Спасибо, чувак. Я тоже. – И я понимаю, говоря это, что быть больше нигде не хочу.