Текст книги "Наблюдая за людьми (ЛП)"
Автор книги: Ханна Бонам-Янг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)
2
Пру
Надев свои любимые мохнатые тапочки, я выхожу в прохладное воскресное утро из своего А-образного домика на участке родителей и прохожу небольшое расстояние до их заднего крыльца.
В доме моих родителей всё ярко и красочно: желтый сайдинг, контрастирующий с белыми оконными рамами и дверьми, оттенки оранжевого, красного и розового, заполняющие каждый сантиметр клумб, где многолетние цветы доживают свои последние деньки перед тем, как исчезнуть до весны. Каждая балясина на перилах балкона выкрашена в слегка отличающийся оттенок синего, гармонирующий с кобальтовой краской задней двери. Узкая извилистая дорожка была выкрашена в умиротворяющий зеленый цвет и вела от задней двери к основанию четырех ступенек крыльца.
Ни один уголок нашего дома не ускользнул от творческого порыва или кисти моей мамы, ни внутри, ни снаружи.
Я вхожу через кухню и застаю отца за столом.
– С наилучшими пожеланиями утра, Том, – говорю я, проводя ладонью по его лысой голове, прежде чем метнуться к его тарелке и стащить шоколадный пончик у него прямо из-под носа. Я откусываю, прежде чем он вообще успевает заметить пропажу. – Ммм, вкуснотища. – Коричневые крошки вылетают у меня изо рта, когда я говорю, покрывая тонким слоем его газету. – Джон новым рецептом баловался?
Он усмехается, и яблочки его щек поднимаются вместе с жизнерадостной улыбкой.
– «Том»? Для тебя я – «Любезнейший-батюшка», юная леди. – Он протягивает руку, чтобы отобрать свой пончик, но я уворачиваюсь, мои носки скользят по паркетному полу, пока я откусываю еще раз.
Сегодня воскресенье, а это значит, что из пекарни за углом, которой владеет лучший друг моего отца, Джон, будет доставка пончиков. Его заведение под названием «Булочная Джона» – неотъемлемая часть нашего городка-ловушки для туристов, города с одним стоп-знаком, через который все проезжают.
Ну, технически, это уже не город с одним стоп-знаком. Месяц назад здесь установили светофор. Местные даже устроили церемонию перерезания ленточки по этому поводу, не то чтобы я присутствовала. Светофор установили в предвкушении открытия еще одного бизнеса, который неизбежно закроется через год, а то и раньше, как только владельцы решат, что здешние зимы того не стоят.
Хотя я еще не познакомилась с нашими новыми соседями, папа – мистер обаятельность самого Бэйсвилля – уже успел. Судя по всему, они ему пришлись по душе. Или, по крайней мере, ему пришелся по душе набор пробного пива, с которым они его отправили домой. Уж точно они нравятся ему больше, чем та пара, что пару лет назад пыталась открыть продуктовый магазин тремя участками ниже. В конце концов, бакалея – это его бизнес.
На главной дороге, соединяющей Бэйсвилль с куда более крупными соседними городами Хантсвиллем и Брейсбриджем, расположены «Заправка и Бакалея Уэлчей». Она принадлежит нашей семье уже четыре поколения, как с гордостью рассказывает папа каждому новому покупателю. Она относительно велика по сравнению с окружающим бизнесом. Спереди у нас две бензоколонки, а затем сам магазин – одноэтажное здание с витринами, пристроенное к двухэтажному дому с двумя спальнями, обшитому желтыми досками, в котором живут мои родители.
А-образный домик сзади изначально был построен для моих родителей, когда папа начал работать на дедушку, после того как мама получила диплом учителя и устроилась на работу в ближайшую среднюю школу. Когда мой дедушка скончался, мама и папа переехали в желтый дом, а А-образный домик стал художественной студией мамы. В последующие два десятилетия мама работала учителем рисования, а папа управлял магазином, предоставляя клиентам всё, что им было нужно, от червей для рыбалки до заоблачно дорогих коробок с яйцами.
Как гласит вывеска у входа… «Уэлчи: Есть то, о чем вы забыли».
Ирония этого унаследованного слогана нам не чужда.
А когда маме потребовалось переехать в собственную спальню, чердак над ее студией стал моим холодным, кишащим пауками, но уютным убежищем.
Я откусываю последний кусок папиного пончика, пока ему удается ухватить меня за локоть и притянуть к себе.
– Нахалка! – Он шлепает меня по руке свернутой газетой, отбирая обратно выпечку. – На столешнице есть один для тебя, но теперь я хочу половину от него. – Деревянный стул под ним скрипит по неровным половицам, пока он отодвигается, чтобы защитить от меня свой пончик и кофе. Он ловким движением раскрывает свою газету и вписывает что-то в кроссворд ручкой, как фокусник, вытащенной из-за уха.
Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на кухню. В паре футов от стола, за которым сидит отец, столешницы настолько завалены хламом и грязной посудой, что я едва могу разглядеть текстуру разделочной доски под ними. Это напоминание о том, что эти воскресные утра, когда магазин открывается позже и папа может посидеть, съесть доставленный лично пончик, почитать свою газету и дать отдохнуть голове перед работой, – бесценны и так необходимы.
Я подхожу к раковине, жду, пока вода станет теплой, закрываю слив и принимаюсь за вчерашнюю посуду. Мама хотела суп, несмотря на нетипично жаркий для сентября день, так что папа и я приготовили ее любимый – французский луковый. Папа заскочил к Джону за свежим багетом, без сомнения, увяз в очередной беседе о The Beatles, а затем после закрытия зашел в Cheryl's Deli за грюйером. Все это время я резала лук за столом, пытаясь поддерживать разговор с мамой, пока она работала над очередным пазлом.
Маму недавно перевели с пазлов на пятьсот частей на стопьецевые, чтобы избежать вспышек. Я провела слишком много времени, собирая кусочки пазла с кухонного пола, пока папа уводил ее наверх, чтобы не уменьшать количество деталей.
«Это не она», – напоминаю я тому горькому голосу в своей голове. Я отскабливаю пригоревший сыр с края любимой синей миски мамы и снова ругаю себя за то, что чувствую раздражение.
Это не она. Если я не буду напоминать себе об этом, я заплачу. А я стараюсь не делать этого слишком часто. В основном потому, что у меня нет на это времени.
Хотя терпение никогда не было моей сильной стороной, оно определенно было одной из маминых сильных сторон. За всё мое детство она повысила на меня голос всего один раз. Я помню это ярко, потому что это было так непривычно и чуждо ее обычному мягкому, деликатному подходу. Я пыталась найти свою особую ручку и потратила на поиски, наверное, меньше десяти секунд, прежде чем побежала искать маму и заставить ее искать вместо меня. Вбегая в ее студию, я умудрилась опрокинуть целую банку со свежеоткрытой краской.
По правде говоря, я делала это бесчисленное количество раз. Мама всегда расставляла повсюду банки с краской, увлеченная новым творческим направлением, требовавшим немедленного внимания, а я никогда не смотрела, куда бегу. Но в то утро банка с синей краской пролилась на совершенно новый большой холст, который мама только что закончила подготавливать, и она сорвалась.
– Черт возьми, Пруденс! – Три выкрикнутых слова, одно ошеломленное выражение лица, общее на двоих, а затем приступы нервного смеха, которые медленно перешли в спокойные улыбки, когда мама в конце концов взяла кисть, превратила пролитую синюю краску в живописное небо и предложила мне помочь ей сделать облака.
Та женщина, которая находила применение моим ошибкам и наполняла наш дом цветом, была архитектором моего детства.
Она укрывала меня своим обществом на всех этапах и во всех сезонах. Мы проводили долгие летние дни вместе у озера, где она выслушивала каждое из моих много-многочисленных ужасных стихотворений. Мы делились холодными осенними вечерами, прижавшись друг к другу у камина, слушая, как папа играет для нас на пианино. Мы сидели вместе хрустальными зимними утрами, укутавшись в пледы с кружками чая и желудками, полными домашней овсянки. Мы теряли счет времени в полные надежды весенние дни, собирая цветы на заброшенном поле нашего соседа.
Вот почему я остаюсь, напоминаю я себе. Вот кем она является.
Я остаюсь ради женщины, которая обращалась со мной, оголенным нервом в девичьей оболочке, с такой заботой. Ради женщины, которая никогда не отталкивала меня слишком далеко, потому что знала, что я никогда не была по-настоящему готова твердо стоять на собственных ногах. И ради мужчины, который тоже ее любит. Потому что если я уйду, ему не останется выбора, кроме как потерять нас обеих.
Болезнь Альцгеймера забрала многое у нашей семьи, в основном у мамы, но я отказываюсь отказываться от правды о том, кем она является на самом деле.
Так что я буду продолжать напоминать себе. Когда я собираю кусочки пазла, или готовлю суп в жаркий день, или повторяю что-то в сотый раз. Я буду продолжать закрывать глаза и представлять ее. Ту мать, что несла в себе прощение, милосердие и терпение в безграничных количествах за своими глазами цвета морской раковины.
И я постараюсь вернуть ей те же самые качества в той же мере.
Я сохраню эту семью.
– Как она спала? – спрашиваю я, ставя мамину миску на сушилку и оборачиваясь через плечо к отцу.
– В основном, нормально. Просыпалась несколько раз, но быстро успокаивалась, – говорит папа, перелистывая страницу газеты и рассеянно пробегая по ней глазами. – Она снова спрашивала про рисование.
Я тяжело вздыхаю через нос, упираюсь бедром в столешницу и беру следующую тарелку. Последние несколько недель мама просыпается по ночам, одержимая желанием попасть в свою студию. Иногда ей кажется, что она оставила ее незапертой, в другие разы она просто хочет рисовать. Папе всегда удается уговорить ее вернуться в постель, но она становится все более и более возбужденной.
– Мы можем на время поменяться кроватями, если хочешь, – предлагаю я. – Чтобы ты мог отоспаться…
– Нет, милая. Но спасибо. – Папа делает долгий глоток кофе. – Сегодня попозже я попробую поискать по дому, чем можно ее занять. Может, посмотрим, сможет ли тетя приехать в гости на следующих выходных, чтобы дать нам время расчистить для нее студию.
За студией так долго никто не ухаживал, что приведение ее в порядок займет как минимум два дня. Одной только тщательной уборки и поездки в город за новыми материалами уже достаточно, чтобы понять, что задача не из легких. Но если мама этого хочет, мы так и сделаем.
– Тетя Люси на месяц уехала в Уэльс, – говорю я. – Но я сама всем займусь. На этой неделе. Я приведу студию в порядок для нее.
– И когда ты найдешь на это время?
Я, конечно, могу сократить время на писанину. И на чтение тоже. Если в эту неделю я постараюсь есть больше клетчатки, то смогу выгадать еще немного времени. Наверное, могу сократить сон до шести часов, может, даже до пяти.
– Как я сказала, я разберусь.
– Может быть… – Папа прочищает горло и сглатывает так громко, что я слышу это через всю комнату. – Может быть, моя милая, премилая дочка, мы могли бы вернуться к разговору о…
– Не пытайся меня задобрить, – говорю я, выжимая губку. – Серьезно, все в порядке. Я в порядке.
– Пру…
– Я справлюсь, – говорю я, поворачиваясь к нему на каблуках, моя натянутая улыбка опасно близка к тому, чтобы превратиться в недовольную гримасу. – Дай мне позаботиться об этом… Пожалуйста.
Он яростно потирает подбородок, затем бросает взгляд на часы, которые попадаются ему на глаза. Я вижу, как в его голове проигрывается этот разговор, тот самый танец, который мы с ним оттанцовывали снова и снова последние несколько месяцев. Я чувствую, как его решимость плавает между нами в тот момент, когда он понимает, что у нас недостаточно времени, чтобы снова предаваться этим препирательствам, прежде чем ему нужно уходить открывать магазин.
Нам нужна помощь.
Нет, не нужна. Мы все равно не можем себе этого позволить.
Пру, тебе нужно чаще выбираться. Тебе нужна своя собственная жизнь.
Не нужна. Мне и тут хорошо.
Мама хотела бы, чтобы ты…
Пап, пожалуйста. Я в порядке. Серьезно.
Ты выглядишь уставшей.
Боже, спасибо.
Мы не можем так продолжать вечно, дорогая.
Можем. Мама бы смогла.
Да… Но…
Пап, я правда в порядке, честно.
А потом, независимо от того, состоялся ли у нас этот разговор на самом деле или нет, он вздохнет и скажет: Сегодня вечером, Пру. Нам с тобой нужно сесть и серьезно поговорить об этом. В этот раз я не шучу.
Стой, нет… Это не то, как должно было…
– Доброе утро! – распевает мама, появляясь из-за угла у подножия лестницы. Она практически вальсирует в центр комнаты в своем белом шелковом халате и таких же пушистых тапочках, улыбающаяся, бодрая и такая… похожая на саму себя. – Чем-то вкусно пахнет!
– Джулия, – шепчет папа тем же приглушенным, завороженным тоном, что и всегда, когда мама появляется более похожей на себя. Словно она испугается и исчезнет так же быстро, как появилась. Или словно он спит и боится себя разбудить.
У меня на душе становится тяжело и безнадежно, ведь я знаю, что более ясные дни мамы обычно означают, что наш распорядок летит к чертям. Я помню то горе, которое мы испытаем, когда она снова нас покинет. Я выдавливаю улыбку, бросаю губку в раковину, прежде чем повернуться, чтобы поприветствовать ее, облокачиваясь поясницей на столешницу.
– Привет, мам.
Она останавливается, с любопытством наклоняя голову и издавая сдержанный смешок, ее игривые глаза перебегают с папы на меня.
– Мам?
Ох.
Она сухо хихикает, приветствуя моего отца поцелуем в щеку, пока он поднимается, чтобы встать рядом с ней.
– Люс, ты сейчас назвала меня мамой?
Благодарим вас, дамы и господа, что присоединились к нам на очередном кухонном представлении. Сегодня утром роль тети Люси исполнит ее племянница, Пруденс Уэлч, вновь.
Теперь это уже не ранит так сильно, как раньше. Я и правда вижу сходство. У нас с Люси одинаковые туго завитые каштановые волосы, густые брови и бледная кожа. Если черты Люси идеально подходят ее лицу, то наши с ней одинаково полные губы, я считаю, слишком велики для более узкого лица, которое я унаследовала от отца. Кроме того, моя живая тетка может себе позволить эти большие, наивные глаза, которые есть у нас обеих. К моему несчастью, у меня они создают впечатление, что ко мне можно запросто подойти. Это не так.
Самым тяжелым уроком, который мне пришлось усвоить за последние четыре года, стало то, что когда человек начинает терять память, первой уходит кратковременная.
«Представьте себе дом, – говорил нам невролог мамы, – где подвал – это настоящее, а чердак – это самое далекое прошлое, куда только достают воспоминания. Дом начинает затапливать, с самого низа. Как и при наводнении, некоторые вещи можно будет спасти, но большинство будет потеряно. Точно так же некоторые воспоминания уцелеют, а большинство – нет. Уровень за уровнем вы будете видеть, как поднимается вода, безвозвратно повреждая каждую комнату на своем пути.»
К счастью, такие дни редки. Время от времени мама путается, почему я выгляжу старше, но обычно мы это преодолеваем. Но в другие дни, как сегодня, когда она плохо спала или у нее был тяжелый предыдущий день, ее разум переносит ее в другое время – обычно во время, когда меня еще не существовало. Так ее мозг защищает ее от нынешней реальности.
Мы с отцом обмениваемся краткими, многозначительными взглядами. В его взгляде – прости. В моем – не извиняйся.
За что именно он извиняется, я не совсем уверена. Возможно, за то, что у него все еще бывают дни с мамой, которых у меня нет. Или за то, что я не так хороша в том, чтобы притворяться, что это меня не тяготит, как мне хотелось бы думать. Может, он извиняется за тот ужасный серьезный разговор, который, как он решил, нам нужно провести позже.
– Разве я? – Я выдавливаю смех из пустой груди и поворачиваюсь к раковине, чтобы выключить текущую воду. – Ой-ой!
Самое важное правило при уходе за человеком с ранней стадией Альцгеймера было и остается: играть вдоль. Если вы поставите под угрозу их понимание текущей реальности, они запаникуют. Паники следует избегать.
– Я как раз собирался открывать магазин, Джулз, – говорит мой отец, наклоняясь, чтобы поцеловать ее, держа ее лицо в своих руках. – Но я буду прямо перед домом, если я тебе понадоблюсь.
– Ха-ха… Очень смешно. – Мама закатывает глаза, легонько шлепая его по плечу. Когда папа замирает в нерешительности, ее лицо вытягивается, и она прикладывает руку к его запястью, сжимая его, пока он проводит большим пальцем по ее щеке. – Ты же не серьезно, да? – Короткий, отрывистый, граничащий с истерикой смешок. – Ты же не пойдешь на работу в день нашей свадьбы?
Я с внутренним стоном позволяю глазам закрыться, пока усталость угрожает накрыть меня с головой.
Три долгих секунды. Затем мой отец издает глубокий, отрывистый смешок.
– Конечно нет, моя невеста. Конечно нет.
И на этом наш день стал намного длиннее.
– Ты… – она качает головой, сияюще улыбаясь ему. – Ты слишком много шутишь! – Она переводит внимание на меня. – Почему все выглядят такими грустными? Это же свадьба, ради Христа, а не похороны! – Ее смех искристый, пробуждающий воспоминания о шумных рождественских вечеринках местных, о полуночных пиршествах с тестом для печенья и о «Happy Birthday», спетых фальшиво.
Я встряхиваюсь.
– Прости, – говорю я, подходя к ним и протягивая руку к ее руке. Я крепко сжимаю ее в своей ладони, чувствуя ее прохладную кожу. Мысленно отмечаю, что надо настоять, чтобы она надела кардиган поверх платья. – Просто я буду скучать по тебе… – я вдыхаю, позволяя правде существовать между нами короткую секунду. – Две недели в Англии – это долго.
Кассета VHS среди книг на полке в гостиной гласит: «Англия, 1993: Наша медовый месяц». Раньше я заставляла родителей устраивать двойной сеанс в каждую годовщину. Мы готовили закуски, наряжались, а затем смотрели видео с их свадьбы. Потом папа готовил полный английский ростбиф, и мы смотрели воспоминания об их медовом месяце. В большинстве лет я засыпала под то, как он тихо играл для нее «Джулия» The Beatles на пианино, а она танцевала для него. Так же, как они делали в первую ночь их встречи.
Как бы я хотела сказать ей это.
Как бы я хотела показать ей это видео.
Как бы я хотела, чтобы она показала его мне снова.
Мама прижимает лоб к моему.
– Я вернусь, прежде чем ты успеешь соскучиться, Люс. – Затем, с задранным подбородком и подмигиванием, она устремляется прочь, к лестнице, и ее халат развевается сзади. – Давайте же! И захватите шампанское! – кричит она.
Папа хлопает меня по плечу, доставая из шкафчика, где мы храним коллекцию безалкогольного игристого вина именно для таких случаев. Однажды мы попались без него, и я не собираюсь слышать, что я худшая подружка невесты в мире, снова. Оказывается, моя мама – еще та невеста-монстр.
– Я позвоню Джону, – говорит папа, протягивая мне бутылку.
У Джона в морозилке хранится запасной торт на такие дни.
– Я вывешу табличку, – отвечаю я покорным голосом. Я иду к передней части дома, где ярко окрашенная фиолетовая дверь соединяет кабинет отца с витриной магазина. Я тянусь к задней стенке шкафа в кабинете, беру табличку «Закрыто на свадьбу» и направляюсь к входной двери магазина.
Клайд, старейший из ныне живущих людей, который, к несчастью, также является моим единственным настоящим другом в городе, уже ждет меня там. Я отпираю верхний и нижний замки двери, затем открываю ее.
– Доброе утро, Клайд.
Он поправляет кепку в знак приветствия.
– Доброе утро, детка.
– Мы сегодня закрыты, боюсь. – Я показываю ему табличку, прежде чем прикрепить ее зажимом к расписанию работы магазина. – Извини.
Он медленно кивает, пробегая глазами по надписи.
– А, не беда. Я тогда зайду попозже за тортиком. – Я смотрю, как он начинает уходить, поворачивая к дому своей дочери через дорогу. – Линн ничего не передать?
Я качаю головой, и он кивает.
– Все равно спасибо. Увидимся, – говорю я, зная, что он уже не слышит. Как только я отступаю, чтобы убедиться, что он благополучно перешел через бордюр, мощный порыв ветра распахивает дверь, с силой ударяя ее о внешнюю стену магазина.
– Черт! – я вздрагиваю, хватаясь за грудь.
– Осторожнее! – кричит Клайд, придерживая свою шляпу. – Сегодня ветрено!
– Идеальный день для свадьбы! – саркастически кричу я ему в ответ, ворча себе под нос, пока пытаюсь закрыть дверь. – Десятая попытка и удача, – шепчу я себе, запирая ее на место.
3
Моя мама сшила мне самые прекрасные крылья.
Она украсила их кружевом, бриллиантами и жемчугом.
Ничего слишком тяжёлого, чтобы не обременять меня.
Ничего слишком лёгкого, чтобы я познала свою силу.
Затем она прикрепила их к моей спине и надеялась на лучшее.
Вот только я не хотела, чтобы их увидел кто-то ещё.
– П.У.
Майло
– Похоже, что закрыто, – говорит Надя с пассажирского сиденья, наклоняясь вперёд, чтобы выглянуть из-за меня и посмотреть в сторону магазинчика на заправке.
– Может, они по воскресеньям не работают? – говорю я, щёлкая по указателю уровня топлива. Иногда, если повезёт и попасть точно по нужному месту, Берта сообщает мне, что бензин на исходе, прежде чем он окончательно кончится. Сегодня мне не так везёт. Придётся рискнуть и надеяться, что нам хватит доехать до дома Ника.
– У них на страничке в Фейсбуке написано обратное. – Она показывает мне экран телефона, где каждый товар, у которого почти истёк срок годности, красуется в отдельном посте, написанном оголтелым капслоком. – «Работаем семь дней в неделю», – читает она своим наилучшим голосом радиодиджея, – «Уэлч: Купи то, о чём забыл».
– Есть дикая идея, ты могла бы просто выйти из машины и проверить? – Я предлагаю улыбку, в которой нет и капли доброты.
– У тебя есть наличные?
– Нет, а что?
– Ладно, ты доверяешь мне свой пин-код?
Я прищуриваюсь на неё, пытаясь принять решение.
– И ты же давала письменное обещание, что купишь мне сигареты? Так или не так?
Я стону.
– Вот именно. Плати, лузер, – говорит она, отмахиваясь от меня небрежным взмахом руки и продолжая листать ленту на телефоне.
– Ты сплошная головная боль. – Я заглушаю двигатель и кидаю ключи на торпедо.
Я с силой захлопываю дверь микроавтобуса, в основном чтобы механизм замка щёлкнул, но и назло тоже. Сразу же поднимается ветер, чуть не сбивая меня с ног. Мои волосы заваливаются на одну сторону, а расстёгнутый серый байковый пиджак задирается на спине, хлопая по плечам. – И всё это ради сигарет, которые она даже курить не будет, – ворчу я, пытаясь открыть дверь магазина, но безуспешно.
Приложив ладонь к стеклу, я пытаюсь разглядеть признаки жизни.
– Мы закрыты. – Где-то со стороны, откуда дует ветер, раздаётся женский голос, лёгкий, почти как дыханье. Я смотрю на другую сторону маленькой парковки в направлении этого голоса и…
Ого.
Ветер угрожает унести её прочь, похоже, дюймовочку, вырывая каштановые кудри из заплетённой косы, лежащей на её плече, и прижимая её платье цвета беби-блюз к телу, подчёркивая каждый изгиб и выпуклость её силуэта, мягко и заманчиво бросая вызов.
– Русалка, – шепчу я в предостережение любым стоящим рядом мужчинами, которые могут это услышать. «Беги», – говорит что-то глубоко внутри меня.
Я никогда не умел хорошо слушать свою интуицию или, по правде говоря, чью-либо ещё. И сейчас я слишком заинтригован, чтобы уйти. Заинтригован и немного напуган, что ново. В мифах красивые создания раз за разом заманивают мужчин на смерть. В разных легендах их называют по-разному: сирены, нимфы, пикси, феи, русалки. Но результат один – смерть от руки прекрасного создания, слишком непреодолимого, чтобы отказаться.
Ну и хуй с ним.
– Привет, – отвечаю я, выпрямляясь и поворачиваясь к ней лицом. Я делаю шаг, сокращая расстояние между нами, буквально приказывая своим ногам двигаться. – Я…
– Ага, привет, – коротко бросает она в ответ. – Мы закрыты. – Она скрещивает руки на груди, но тут же разнимает их, чтобы убрать непослушную прядь волос, прилипшую к уголку её рта. Заправив непокорный локон за ухо, она продолжает свой не слишком убедительный суровый взгляд, прижимая ладонь к шее и уху. Её глаза опускаются до манжеты моих закатанных рукавов и татуировок на предплечье.
Я пристально слежу, как её губы слегка поджимаются – явная реакция на какие-то одобрительные мысли, пока её взгляд скользит ниже, к моему запястью, к руке, засунутой в карман джинсов. Эта реакция мне знакома.
Я ей нравлюсь.
Что хорошо, ведь чувство взаимно.
– Тогда тут какая-то ошибка. На твоей вывеске сказано, что по воскресеньям ты работаешь с десяти до четырёх, – легко поддразниваю я, указывая подбородком на дверь за своей спиной. – Но я вижу, что это, – я делаю паузу, чтобы продемонстрировать ей моё собственное восхищение, – вероятно, не твой обычный рабочий наряд.
Хотя ветер начинает стихать, он всё ещё доставляет ей неудобства, разбрасывая её волосы во все стороны, пока она становится всё более раздражённой и смущённой.
Мои руки жаждут карандаша, чтобы перенести её образ на бумагу. Я обожаю рисовать такие локоны, как у неё. Тонкий способ, которым они ниспадают, их пушащаяся фактура, вызывающая чувство невинности. А ещё её губы. Её губы такие округлые, полные, и, чёрт возьми, я уже думаю о том, чтобы поцеловать их, когда понимаю, что она сказала что-то ещё, что я полностью пропустил.
– Прости? – переспрашиваю я, моргая, чтобы снова сосредоточиться.
Её глаза смягчились, в них, под слоями раздражения, прячется собственное любопытство. Этот взгляд я тоже знаю. Мне нравится этот взгляд.
Таких женщин, как она, всегда интереснее всего завоёвывать. Смирение в погоне. Удовольствие от поддразнивания. Первая улыбка, которую они тебе даруют. Прилив эндорфинов, когда их щёки розовеют, а зрачки расширяются. Удовлетворение, когда ты видишь момент, когда они решают позволить тебе забрать их домой. Такие девушки заставляют тебя потрудиться и в постели, заслужить каждую секунду их времени. А я обожаю заслуживать.
Она закатывает глаза, и, чёрт меня побери, я хочу увидеть, как она делает это снова, но по совершенно другой причине.
– Я сказала: если ьы заправляешься, то можешь расплатиться на колонке.
Затем ветер стихает. Подол её платья опадает к ногам, волосы укладываются на место, и мои жадные глаза впитывают каждый её дюйм: родинки и веснушки на руках, родинку над правым уголком губы, серое кольцо вокруг её голубых радужек. И, чёрт возьми, она ещё смертоноснее, когда её взъерошил ветер и вывел из себя.
– Я не заправлялся, мне нужны были сигареты, – говорю я ей. – Но я согласен вместо этого узнать твоё имя. Я Майло. – Я вынимаю руку из кармана и прикладываю её к груди, наблюдая, как её горло сжимается при виде татуировок на тыльной стороне моей руки и костяшках пальцев. – А ты?
Её рот искривляется, губы приоткрыты, и кажется, что она вот-вот рассмеётся, но не так, как мне бы хотелось. А так, мол, «вот же блять денёк», когда кто-то вот-вот достигнет своего предела. И почему я хочу её разозлить? Почему я хочу нажимать на кнопки этой женщины, даже не зная её имени?
– Занята, – отвечает она, поворачиваясь, чтобы уйти.
– Я могу угадать твоё имя, если хочешь, – говорю я, делая шаг вслед за ней, прежде чем она яростно оборачивается. Я отступаю на несколько шагов, борясь с желанием поднять руки в знак капитуляции. – Прости, Убийца, – говорю я с сухим смешком. – Я просто пытаюсь познакомиться с моей новой соседкой.
Она сразу же закрывает лицо обеими руками, лёгкий намёк на румянец виден на кончике носа и ушей.
– Чёрт, прости… – вздыхает она, скрещивая руки на груди. – Ты… эм… – Она мягко качает головой, будто пытаясь встряхнуть память, но ничего не приходит. Её глаза перебегают на переднее пассажирское сиденье моего фургона, а затем возвращаются ко мне. – Папа говорил, что встречал тебя и твою жену… – она ненадолго замолкает, снова взглянув на Надю, – но он…
– Нет, ты думаешь о моём брате, Нике. Это он собственник. Я просто здесь, чтобы помочь. И я точно не женат. – Я указываю большим пальцем через плечо в сторону фургона. – Моя сестра, Надя, тоже здесь, чтобы помочь.
– А, ясно. – Она сглатывает. – Ну, извини… и, эм, приятно познакомиться. – Скрип гравия под ногами заставляет мой взгляд опуститься вниз, к разрезу на её платье, и я вижу, как мыски её белых кроссовок поворачиваются на асфальте. – Я не расслышала твоё имя ранее.
– Майло, – напоминаю я ей, протягивая руку.
– Майло, – повторяет она, медленно кивая и вкладывая свою руку в мою. Первое прикосновение кожи посылает ударную волну по моей системе. Это то же ощущение, что когда крепкий алкоголь ударяет в горло или я слышу первые ноты любимой песни в баре – каждая синапса в моём мозгу взрывается, сигнализируя, что я настороже и готов к действию.
Я ухмыляюсь, слегка наклоняясь вперёд, пока что отказываясь отпускать её руку.
– Ты собираешься сказать мне своё имя, или «Убийца» тебе подходит?
– Люси! – зовёт другая женщина, весёлая и приближающаяся, но всё ещё невидимая. – Лююю-си, ты где? – Вопрос сопровождается протяжным, пропетым гласным.
Люси, как я понимаю, отдергивает руку и проводит ею по боковому шву платья.
– Люси, – повторяю я, замечая чернильное пятно на её левом большом пальце.
– В десяти минутах езды отсюда есть магазин. У них будут сигареты. Хотя тебе стоит воспринять это как знак, чтобы бросить. – Она говорит тихо, но медленно, в ответ, как будто не уверена, что я способен понять простую команду.
Любит покомандовать… Мне нравится.
– Думаю, этот магазин мне понравится больше, – говорю я, усиливая зрительный контакт и ожидая, что она заерзает. – На самом деле, я уверен в этом.
Она не шелохнулась, даже когда мы стояли в тишине, просто бесцеремонно вглядываясь друг другу в глаза. Она осторожно наклоняет голову, будто пытаясь меня раскусить. Как будто такая женщина, как она, не знает, чего бы мог хотеть такой парень, как я. Внезапно этот городок может оказаться не таким скучным, как я думал час назад.
Её губы выпячиваются, когда она кивает, словно бы принимая обо мне решение. И, если судить по этой гримасе, вердикт выглядит не особо обнадёживающе.
– Увидимся, Майло.
Отшив? Когда мы только начали? Только через мой труп.
– Можешь быть уверена.
Она смеётся, но всё равно не улыбается. Лёгкий, саркастичный смех, который говорит: «Конечно».
– Что, не веришь мне?
– Ты всегда такой?
– Нет. Я думаю, я в тебя влюбился, Люси. – Не будет ли слишком опуститься на одно колено?
Она почти смеётся. Почти улыбается.
– Ты смехотворен.
– И? – Да, будет слишком. Но, возможно, стоит всё равно это сделать?
– И меня зовут не Люси.
– Ладно, ну, не-Люси. – Я делаю полшага ближе и не пропускаю, как её глаза на мгновение вспыхивают, когда она поднимает подбородок, чтобы посмотреть на меня. – Я думаю…
– Вот же ты где! – Я сначала вижу белое платье, заходящее за угол, а затем и женщину в нём.
Я сразу её узнаю.
– Миссис Уэлч? – Я отступаю от той, кто, возможно, является дочерью моего любимого школьного учителя, как от гранаты с выдернутой чекой. – Миссис Уэлч, это правы вы! П-п-привет, – я запинаюсь, затем несколько раз моргаю, прежде чем могу снова сфокусироваться. – Сколько лет, как вы?
