Текст книги "Наблюдая за людьми (ЛП)"

Автор книги: Ханна Бонам-Янг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

10

Пру

Я просыпаюсь от сообщения с незнакомого номера и замечаю, что это я сама почему-то написала ему прошлой ночью, а он ответил уже сегодня.

Пру: Привет, секси

Я закатываю глаза и добавляю номер Майло в телефон. Его сообщение с утра гласит:

Майло: Доброе утро, горячая штучка.

Я: Тот ещё засранец.

Почти сразу же появляются три точки набора.

Майло: У тебя всегда такой режим «то в жар, то в холод»?

Я накидываю домашний халат, встаю ногами в тапочки и спускаюсь по лестнице из своей мансарды вниз, в мастерскую. Почистив зубы и переодевшись, я выхожу на улицу, в очередное прохладное сентябрьское утро, и направляюсь к заднему крыльцу родительского дома, как чувствую вибрацию телефона – пришли ещё два сообщения.

Майло: Во сколько тебе сегодня меня надо?

Майло: Миссис Уэлч в настроении?

Похоже, он всерьёз насчёт рисования с ней. Я тут же стираю улыбку с лица, только что заметив, что улыбаюсь. Я не буду той девчонкой, что ухмыляется в телефон, когда парень пишет. Особенно не этому парню.

Я поднимаю взгляд на заднюю дверь, не зная, что ждёт меня внутри.

Я: Я скажу тебе позже.

Майло: Хватит ставить точки в конце предложений, это меня пугает

Я: Знаки препинания важны!

Майло: Это сообщения, Убийца! Расслабься

Я: Никогда.

Я убираю телефон в карман, вхожу на кухню и вижу, что мама и папа сидят за столом и завтракают. Он, как и почти каждое утро, причесал её и собрал волосы в низкий пучок – именно так, как она любит.

– Доброе утро. – Я беру кофейник и наливаю себе полную кружку. – Как все спали? – обращаюсь я к ним обоим, но на самом деле только к папе.

– Очень хорошо, – кивает он. – И мы сегодня утром отлично себя чувствуем, правда, дорогая?

Мама кивает, откусывая тост.

– Да, – повторяет она, слегка покачиваясь на стуле. – Я хорошо спала.

– Отлично! – Я опускаюсь на стул рядом с её и кладу руку ей на колено, прикрытое мягкой фланелевой пижамой. – Мам, у меня к тебе вопрос. – Я смотрю то на неё, то на папу и не могу сдержать улыбку, охватившую моё лицо.

Она поворачивается ко мне, её глаза живые и любопытные.

– Хочешь сегодня порисовать?

Она глубоко вдыхает через нос и кивает.

– Да! – отвечает она с детским восторгом. – Да, пожалуйста.

– Хорошо, – говорю я, откидываясь на спинку стула и обхватывая кружку обеими руками, наслаждаясь её теплом, пока наблюдаю, как мои родители с удовольствием завтракают друг напротив друга. – К нам сегодня придёт один наш друг. Он хочет порисовать с тобой, если ты не против.

– Друг… – заинтересованно повторяет папа, проглатывая вилку яиц и протягиваясь за кофе. – Так мы это теперь называем?

Я уже готова его осадить, уже готова поправить его, но тут замечаю ухмылку, которую он прячет в своей кружке перед тем, как сделать долгий глоток. Тонкую гордость в его глазах, которую нельзя принять ни за что иное.

– Ты же хотел, чтобы у меня была своя жизнь, – бормочу я, ворую тост с его тарелки. – Помнишь? – говорю я, жуя.

– И жизнь выглядит довольно весело, – говорит он, отбирая тост обратно. – Мне нравится жизнь… – добавляет он, откусывая огромный кусок. – Жизнь починила мою вывеску и говорит на моём родном языке.

– Родном языке? – переспрашиваю я, хихикая. – Ты знал всего пять слов по-русски всё моё детство, и я почти уверена, что это были ругательства, которые ты не хотел, чтобы я повторяла.

– Твоя бабушка, царство ей небесное, швырнула бы в мою голову обжигающе горячим драником, услышав такое, – он выпрямляется на стуле, самодовольно улыбаясь. – Я был хорошим русским мальчиком, которого совратила с пути его культуры валлийская ведьма!

Мама смеётся, прихлёбывая апельсиновый сок.

– Она действительно любила меня так называть.

Я снова тянусь к его тарелке и прибираю последний кусок тоста.

– В общем, можешь радоваться жизни сколько угодно, но он, вероятно, скоро уедет. Так что не привязывайся, – дразню я его.

– Может, его уговорит остаться ведьма во втором поколении, валлийка, как и меня, – говорит папа, приподнимая брови. – Или, может, тебе стоит уехать с ним.

– Маме не пришлось ничего делать, чтобы уговорить тебя остаться. Так, мам? – спрашиваю я, похлопывая её по запястью на столе. – Ты умела очаровать папу, даже не стараясь, да?

– Был он так себе, – отвечает она.

– Видишь? – злорадствую я.

– Ты пригласила жизнь на свою вечеринку? – спрашивает меня папа.

– Нет, – говорю я, вставая, чтобы сделать себе завтрак. – Потому что я конкретно говорила, что в этом году вечеринки не будет.

– Но тебе исполняется двадцать пять, дорогая! – Как только он это произносит, мы оба смотрим на маму, чтобы убедиться, что это заявление её не испугало. Увидев, что она в своём мире, уставившись в чашку с соком, папа продолжает. – Это день рождения, который стоит отпраздновать.

– Я сказала нет, – повторяю я. – Нет, – предупреждаю я, видя его извиняющуюся улыбку. – Пап, серьёзно, нет… – добавляю я, когда он подкладывает руки под подбородок, как невинный херувим, которым он не является.

– Всего несколько десятков человек, шикарный трёхъярусный торт, который мы с Джоном разработали вместе, и немного живой музыки в моём исполнении… ничего особенного.

– Да, мы же не хотим устроить нечто особенное, правда? – отвечаю я.

– Ты моя единственная дочь!

Мой тост выскакивает из тостера и приземляется на тарелку, в то время как я оборачиваюсь через плечо, чтобы бросить на него сердитый взгляд.

– Ты просто вредитель. – Я беру тарелку, нож и масло со столешницы и возвращаюсь к столу, наслаждаясь чувством нормальности, которое мы редко испытываем в последнее время. Если бы мама не покачивалась на стуле, это была бы типичная сцена из обычной семьи. Я готова довольствоваться почти нормальностью. Почти идеалом.

Я пишу Майло после первого укуса.

Я: Мама в отличном настроении. Приезжай, когда тебе удобнее.

Когда он не отвечает мгновенно, как раньше, я перечитываю своё сообщение и начинаю волноваться. Я никогда не была большим мастером вежливости, как быстро заметил Майло. Мой отец говорил, что это потому, что я вечно занята, мой ум где-то ещё, и что мне нужно стараться замедлиться. Мама практиковала это со мной, помогала мне оставаться собранной и присутствовать «здесь и сейчас», когда моё воображение манило и казалось куда более безопасным местом, куда можно сбежать.

Сейчас трудно чувствовать себя присутствующей. Трудно не чувствовать, что я просто перехожу от одной части рутины к другой, пропуская моменты между ними. Вот почему такие утра кажутся такими священными – мы трое сидим за столом в пижамах, словно ничто не может нас отвлечь.

В последнее время я стараюсь избегать переменчивого чувства надежды, где только могу. Я стараюсь не воображать лучшие сценарии, реальности, решения или лекарства. Но даже так я не могу не чувствовать, что сегодня – начало чего-то лучшего. Что мы открываем новую страницу, в то время как листья за стенами дома начинают рыжеть и опадать.

Трудно признать, но папа был прав. Всего через день после того, как мы приняли помощь, мы уже в лучшем положении. Что, соответственно, означает, что Майло тоже частично заслуживает благодарности за это счастливое, полное надежд утро.

Я: И спасибо тебе.

Я проверяю сообщения после того, как приношу маме ещё тоста… ничего.

Затем, когда через десять минут я веду маму наверх, чтобы переодеться… всё ещё ничего.

Спустя тридцать минут я решаю, что чем-то его обидела, потребовав его помощи без всякого «пожалуйста», и начинаю слегка паниковать. Я не могу это испортить. Маме это нужно. Мне это нужно.

Я: Перечитала своё сообщение и поняла, что надо было сказать «пожалуйста». Пожалуйста, приезжай, когда тебе удобнее.

Я: Извини.

Я борюсь с желанием написать ему подряд в пятый раз, веля забыть обо всём, как замечаю три точки набора в левой части экрана.

Майло: Спокойно, Убийца

Майло: Я был в душе и собирался к вам

Майло: Мне нравится, когда ты командуешь, не забывай

Майло: Я буду через двадцать минут, если нормально?

Майло: Пожалуйста и спасибо;)

Я: Двадцать минут – идеально.

Я: …Пожалуйста и спасибо…

Когда Майло приезжает двадцать семь минут спустя, он одет так, будто готов к первому школьному дню. На одном плече у него серый рюкзак, чёрная футболка с группой заправлена в тёмно-синие джинсы, на ногах белые кроссовки, которые выглядят потрёпанными.

И он кажется, или, по крайней мере, я могу предположить, что это его версия нервного состояния. Его улыбка немного неуверенная, глаза немного шире, осанка немного менее властная – плечи опущены, а не отведены назад, подбородок прямо, а не поднят вверх.

Я встречаю его у двери дома с А-образным каркасом, пока мама снова осваивается в своей мастерской, рассказывая мне в очередной раз ту же историю про ту же картину.

– Ты в порядке? – спрашиваю я вместо обычного приветствия, придерживая дверь лишь приоткрытой, в то время как его настороженные глаза изучают пространство между нами.

– Я-я-я… – Он встряхивается, как в тот первый день, когда мы встретились. – Я не очень знаю, как… это делать.

– Просто обращайся с ней, как всегда, – говорю я ему. – Говори медленно, чётко произноси слова, но в остальном тебе не нужно быть другим. Тот человек, которого ты знал, всё ещё там, внутри, до него просто стало немного сложнее достучаться.

– А ты… – Он сглатывает, его взгляд перескакивает через меня, в мастерскую, на мою мать внутри. – Я знаю, что смысл всего этого в том, чтобы у тебя появилось время для себя, но…

– Я останусь сегодня, – заверяю я его. – Она не всегда хорошо с… – я останавливаюсь, не договорив «с незнакомцами», но, судя по печальному выражению на его лице, он и так это услышал.

– Окей. Спасибо, – говорит он, кивая.

Я распахиваю дверь полностью и впускаю его.

– Мам? – окликаю я её, привлекая её внимание от картины у раковины, с изображением поля, покрытого вареньем, навеянной одной из любимых песен папы. – Это Майло, он пришёл…

– Майло! – Она оживляется, улыбается и подходит с широко распахнутыми объятиями.

Майло наклоняется, чтобы принять её объятия, и его изумлённый взгляд прикован ко мне. Я мягко улыбаюсь, давая ему знать, что всё в полном порядке, когда он тоже обнимает её.

– Здравствуйте, миссис Уэлч, – тихо говорит он, затем повторяет громче и чётче. Я почти смеюсь над его излишне чётким произношением, но сдерживаюсь. – Очень рад снова вас видеть.

– Ты только посмотри! – Она отступает на шаг, разглядывая его, и прикрывает рот руками, которые, кажется, всегда дрожат в последнее время. – Ну и вымахал же ты, совсем мужчина!

– Как думаешь, сколько лет прошло, мам? Десять, одиннадцать? – спрашиваю я, помогая ей.

– Должно быть, как минимум! – Её руки опускаются на грудь, сжимая пудрово-голубую ткань её пышного платья. – Ты хорошо выглядишь, милый, у тебя всё хорошо?

Глаза Майло наполняются слезами, которые я делаю вид, что не замечаю.

– Постепенно налаживается, – просто отвечает он. – Как вы?

– Стара, – отвечает она, смеясь. – Боюсь, я уже не в себе.

Он сухо смеётся, сверяясь со мной взглядом, кажется, за разрешением.

– А кто в наше время в себе? – говорит он, затем шмыгает носом. – Очень рад снова вас видеть.

Мама тянется ко мне, сияя улыбкой, и её рука находит мою.

– Какой милый сюрприз, – говорит она, а затем беззвучно шепчет мне «спасибо».

Поняв, что она забыла утренний разговор, я целую её руку и спрашиваю:

– Вы бы хотели порисовать вместе? Если Майло не против, конечно…

Майло кивает, следуя моему примеру.

– Я бы с огромным удовольствием. Вы как, миссис Уэлч, в игре?

Мама смеётся, коротко и отрывисто.

– Ого, с момента, как кто-то в последний раз так меня называл, прошёл целый век!

– Мне начать? – поддразниваю я её. – Или папу заставить так тебя называть?

– О, твоему отцу это бы понравилось, – шутит она в ответ, покачиваясь и обнимая себя в тугой захват, словно саму себя.

– Ну так что? – пытаюсь я запустить её память. – Рисовать?

– Ах, да, – она кивает, – если у вас есть время… – Она смотрит на Майло в ожидании ответа, её глаза танцуют с игривой, юношеской энергией, которую я жажду видеть каждый день.

Майло роняет рюкзак на поднятое колено, затем достаёт свёрнутый рулон кистей и потрёпанный блокнот для эскизов.

– Для вас, миссис Уэлч, у меня всегда найдётся время.

И в этот момент, и в следующий момент, когда мама улыбается и продевает руку под руку Майло, которую он ей предлагает, меня осеняют две реальности.

Первая: для мамы это будет очень хорошо.

Вторая: для моей силы воли это будет очень, очень плохо.

11

Майло

Пру сегодня красива. Я постоянно отгоняю эту мысль, а она возвращается, с каждым разом всё настойчивее, и отмахнуться от неё всё сложнее.

Миссис Уэлч выбрала подрамник намеренно большого размера, принесла кисти и взялась за работу, не проронив ни слова одобрения ни Пру, ни мне. Спустя несколько минут после того, как она начала писать, Пру спросила, не хочет ли та включить музыку, и миссис Уэлч просто кивнула, не в силах оторвать внимание от прямой оранжевой линии горизонта, которую она выводила. Пру запустила свой плейлист под названием «Вот это я понимаю – Джулия Уэлч», а мы смотрели на происходящее с благоговением.

Ну, Пру смотрела с благоговением. А я смотрел на Пру.

Не могу понять, что с ней сегодня такое, но знаю точно, что каждый раз, когда я украдкой на неё взглядываю, это застаёт меня врасплох. Это аура, лёгкость, это несомненно. Но не только это.

Дело не в макияже, который, кажется, я на ней никогда и не видел, и не в причёске, потому что её локоны такие же дикие, как всегда, и уж точно не в наряде – тёмно-серое платье-сарафан поверх белой футболки, что оставляет бóльшую часть её тайной за семью печатями.

Я подумал, что, возможно, дело в утреннем солнечном свете, жёлтом отблеске, пробивающемся сквозь деревья с оранжевой листвой перед домом, что отбрасывал идеальное, танцующее сияние на её профиль. Но потом солнце скрылось за облаками, а ничего не изменилось.

Быть пленённым красотой – для меня не ново, я всю жизнь находил людей красивыми. Слишком многих, пожалуй. И самых разных – высоких, низких, полных, худых, любого пола, гендера или национальности. Мои жадные, блуждающие глаза не раз заводили меня в крайне запутанные ситуации – уйти из чьей-то постели, чтобы отправиться в другую, что выглядела удручающе пустой. Это глубокая, укоренившаяся во мне тяга, которую я так и не смог оправдать ни перед одним своим прошлым партнёром, – моя потребность в чём-то большем, что всегда ощущалось скорее как потребность в балансе. Моя благодарная признательность, что превращается в желание с неутолимой жаждой.

Но я никогда ещё не был так пленён. Незнакомая знакомая женщина в ярко освещённой комнате, бок о бок среди утра, когда мы оба абсолютно трезвые, предлагает мне кофе и напевает песню Кэрол Кинг. Обычно всё бывает куда, куда менее невинно.

И как раз когда я думаю, что нужно положить этому конец, Пру даёт мне знать, что прошёл час, и я уверяю её, что никуда не спешу.

Я достаю телефон, чтобы написать Алексу и сказать, что буду у пивоварни чуть позже, чем планировалось, и замечаю пять пропущенных звонков от Нади и – что более тревожно – один от Ника.

– Минуточку, – говорю я, вскакивая слишком резко, и мой стул едва не падает, но Пру успевает подставить ногу. – Прости, – говорю я, ставя стул на пол покрепче, – звонила сестра.

– Ладно, да, – тихо говорит Пру, возвращая своё внимание к холсту её матери.

Я иду в сторону ванной и закрываюсь в тесном пространстве. Облокачиваясь бедром на раковину, я нажимаю кнопку вызова и жду десять мучительных секунд, прежде чем Надя отвечает.

– Наконец-то! – вздыхает она одновременно и раздражённо, и с облегчением. – Ты в порядке?

– Да, прости, я был занят тут и...

– У Сеф отошли воды. Они только что уехали в больницу. Мы не могли дозвониться до тебя, так что Ник позвонил Алексу, он везёт их. Дети...

– Погоди, не так быстро. В больницу? Разве Сеф не хотела рожать дома? Почему...

– Была кровь, – шепчет Надя, затем замолкает, чтобы перевести дыхание. – Вроде бы её не должно быть? И ещё немного рановато. Ник слишком перепугался, чтобы вести, а Сеф, ну, Сеф была собой. Спокойной, как всегда. Они оставили мне детей, и это нормально, но когда приехал школьный автобус, я успела одеть только двоих, а ничьи ланчи не собрала, так что все они ещё здесь. Я, блять, не для этого создана! Я не знаю, как...

– Я уже еду, – говорю я, прерывая её панический монолог, который всё ещё продолжается. – Дыши, Надс.

– … и Ник что-то говорил о поставке для пивоварни? Что её нельзя пропустить и что Алекс может не успеть вернуться... – Я слышу, как на фоне кричит ребёнок и заливается слезами. – Вернуться вовремя, чтобы принять поставку. Ник записал, где-то, записка здесь, я просто… – Раздаётся грохот, затем следует новая серия воплей. – Я не слышу, чтобы ты ехал! – кричит она в трубку.

– Прости. – Я открываю дверь ванной и направляюсь к своему рюкзаку на полу, роясь внутри в поисках ключей от машины – нет времени собирать кисти и другие вещи, мне нужно ехать сейчас. – Я в пути, – говорю я ей, перебирая свои вещи. – Чёрт, – говорю я, вспомнив, что сегодня утром пришёл пешком. – Скоро буду, ладно? – Вешаю трубку, в отчаянии оглядываясь в поисках обуви, прежде чем обнаруживаю её буквально у себя под носом.

Давно я не бегал, но ради Надс я побегу. Ради этих детей. Я для них на всё готов.

– Эй, – говорит Пру, кладя руку мне на плечо. – Что-то слу...

– Моя н-не-невестка рожает, и т-т-там была кровь, и м-м-мне нужно домой, помочь с детьми или встретить поставку на пивоварне, и-и-или– Я резко вдыхаю, потеряв дыхание, но это не помогает. Я начинаю чувствовать, как моё зрение заплывает чёрными тучами, сужаясь до узкого тоннеля, в конце которого лишь встревоженное лицо Пру. Схватившись за грудь, я чувствую, как бешено колотится сердце, пытаясь перевести дух. – Я не… У меня не… Я нужен Наде.

– Эй, всё в порядке. Я отвезу тебя, – говорит она, доставая телефон из кармана платья. Затем она подносит его к уху, а её рука на моём плече сжимается и разжимается в ритме моего дыхания, которое я почему-то начал контролировать. – Привет, пап, мне нужна подмога… Да, с ней всё в порядке. Проблемы у соседей… Да, час, может… Спасибо.

– Но твоя мама...

– Папа с ней справится, – успокаивает она меня, натягивая пару шерстяных сабо. – Обувайся.

Я сглатываю, перефокусируясь.

– Прости, – говорю я, наклоняясь, чтобы зашнуровать обувь.

– Не извиняйся.

По пути мы сталкиваемся с Томом, который обменивается с Пру мягкими, понимающими взглядами, пока она продолжает подталкивать меня к выходу с участка рукой, что всё ещё не отпускает мое плечо. Мы добираемся до парковки, и она, как настоящий джентльмен, открывает передо мной пассажирскую дверь, прежде чем практически впихнуть меня в свой грузовик.

– Ты умеешь водить с механической коробкой? – Это, почему-то, тот вопрос, что срывается с моих губ, когда я пристёгиваюсь. «Мне нравится твой грузовик» – вот что я должен был сказать. Это двухдверный, цвета «бэби-блю» Ford F-150, который, должно быть, так же стар, как Берта, но заводится без всей драмы моей девочки. Или, как вариант, я мог бы сказать: «Я, блять, в панике, и мне не нравится, что ты это видишь».

Пру закатывает глаза, глядя в зеркало заднего вида, пока выезжает задним ходом с парковки и выворачивает на главную дорогу, ведущую к дому моего брата.

– Я не замечала за тобой сексизма, Майло.

Будь я в более адекватном состоянии духа, я бы отшутился про «замечать». Но, к несчастью, сейчас не время.

– Я бы сказал это любому, кто так же горяч, как ты.

Она фыркает, затем стонет, затем смеётся – ничто из этого не особенно привлекательно, но, раздражающе, умилительно.

– Ага, конечно, без проблем.

– Я не могу спорить с тобой о твоей степени привлекательности прямо сейчас, так как я посреди семейного кризиса, но, пожалуйста, отложи это на потом.

Пру мимикрирует, втыкая булавку в воображаемую пробковую доску в узком пространстве между нами, прежде чем переключить передачу и повернуть налево на длинную подъездную дорожку Ника и Сеф.

– С ней всё хорошо? С твоей сестрой?

– С какой?

– С беременной.

– Не знаю. Она обычно рожает дома. Так что… да… Надеюсь, что да. – «С ней всё будет хорошо, – говорю я себе и, почему-то, верю в это. Сеф – это заслуженный хэппи-энд моего брата. Мир жесток, конечно, но мне всё ещё нравится верить, что такие люди, как Ник – хорошие люди, – вознаграждаются. – С ней всё будет в порядке.

– Верно, – тихо соглашается Пру, глядя на дом. – Вау, он милый. – Я киваю, поглощённый мыслями о Сеф и ребёнке, и о том, что я не был рядом с братом, когда он слишком перепугался, чтобы вести. – Где припарковаться?

– Прямо вон там. – Я показываю налево от дома. Пру поворачивает налево на развилке дороги и останавливает грузовик рядом с Бертой. Затем, неожиданно, Пру глушит двигатель, кладёт ключи в карман и отстёгивает ремень безопасности.

– Ты идёшь? – спрашивает она, уже наполовину выбравшись из машины, с нахмуренными бровями, поворачиваясь ко мне.

Я несколько раз киваю и затем следую за ней к парадному крыльцу.

Внутри нас встречает стена звуков. Топот бегущих ног, игрушка, проигрывающая какую-то эховую, жутковатую версию «Old MacDonald», реклама, оглушительно несущаяся с телевизора внизу, и перемежающиеся взволнованные вопли. Нади и детей нигде не видно, но, судя по большинству звуков, похоже, они в подвале.

– Есть кто дома? – кричу я, придерживая дверь для Пру. Она вежливо снимает обувь и осторожно смотрит вниз по коридору в сторону лестницы в подвал, как раз когда раздаётся очередной грохот и за ним следует приступ маниакального смеха. – Мы здесь! – говорю я, отбрасывая волосы назад, пока пробираюсь по коридору. – Надс? – кричу я, спустившись наполовину.

– Здесь! – кричит она в ответ, как раз когда появляется в поле зрения.

Я слышу, как Пру следует близко позади, её шаги по ступеням гораздо более деликатные, чем мои, но столь же поспешные.

– Привет, – говорит Надя, передавая мне младшего Каблукова. – Этот покакал.

– Ладно, – говорю я, забирая у неё Куинн и с головы до ног оценивая свою младшую сестру. Она всё ещё в той одежде, в которой спала – фиолетовый худи, который, готов поспорить, она стащила из шкафа Сеф, и серые спортивные штаны с вывернутыми наизнанку карманами. Её волосы слишком коротки, чтобы их завязать, но она всё равно попыталась сделать это с помощью большой заколки и совершенно безуспешно. Она выглядит так же ошеломлённо, как и я. И так же обеспокоенно. И взбешённо. И справедливо. – Ты в порядке? – спрашиваю я, морщась. – Мне так прос...

– Кто это? – Надя склоняет голову набок, указывая мимо меня.

– Это Пру, – отвечаю я. – Будь поласковей, – шепчу ей на ухо.

– Привет, – откликается Пру из-за моей спины. – Я подвезла Майло и подумала, что, возможно, вам не помешает лишняя пара рук?

Надя смотрит скептически, в то время как трое старших детей проносятся прямо через игровую и обратно наверх, оставляя за собой перевёрнутый с ног на голову путь и практически вибрируя от энергии.

– Она хорошая, – говорю я Надс, на этот раз достаточно громко, чтобы Пру услышала. – Пру нам нравится.

– Ладно… – Она нерешительно смотрит то на Пру, то на меня, затем останавливает взгляд на Пру, смягчаясь немного. – Я Надя, сестра Майло. Ты застала меня в не лучший день.

– Я знаю кое-что об этом, первые впечатления – не совсем моя сильная сторона, – говорит Пру, проходя мимо меня и продвигаясь дальше в комнату. Я смотрю, как она обходит большой бежевый диван, а её зоркие глаза осматривают пол, диванные подушки и кофейный столик. В конце концов она наклоняется, поднимает пульт и нажимает несколько кнопок, прежде чем телевизор выключается. – Но всё же приятно познакомиться.

Надя не отвечает, но я так или иначе испытываю облегчение. Становится мгновенно легче соображать, когда на один звук меньше.

– Я её переодену, – говорю я, подпрыгивая с Куинн на руках, пока она прислоняется ко мне, – а потом пойду поищу ту записку от Ника? – спрашиваю я.

Надя кивает, отбрасывая прядь волос от щеки.

– Окей, да. Я пойду погонюсь за теми тремя, пока они чего-нибудь не сломали – или себя.

– Что мне делать? – спрашивает Пру, делая шаг ко мне и затем отступая на полшага, когда Надя смотрит через плечо и снова фокусирует на ней свой смертельный взгляд.

– Не знаю. – Надя небрежно пожимает плечами. – Вообще-то, знаю. Найди второго, – приказывает она, прежде чем броситься наверх.

– Второго? Сколько их вообще? – бормочет Пру, поднимая одеяло, чтобы заглянуть под него.

– Надя не всегда такая… – Я перекладываю Куинн из одной руки в другую, пока она сосёт палец, оставляя мокрое пятно слюны на моей рубашке. – Она обычно, эм… – Я решаю позволить лжи умереть на языке. – Неважно. Я сейчас вернусь, и тогда ты сможешь ехать, Убийца. Спасибо.

– Всё в порядке, – говорит она мне, улыбаясь, пока она быстро складывает одеяло и накидывает его на спинку дивана. – Не торопись…

Меня снова накрывает, в, возможно, самый неподходящий момент, насколько она красива. Сдержанность улыбки, которую она мне дарит, уверенность в её глазах, видя её здесь, в доме моего брата. Незнакомая знакомая женщина, которой каким-то образом удаётся выглядеть комфортно в одной из самых некомфортных ситуаций, что только можно вообразить.

Это накрывает второй, яростной волной, когда мои упрямые ноги отказываются двигаться, и я вижу, как она находит маленького Перри в игровом шатре и нежно машет ему «привет». Затем третьей, катастрофической волной, когда я слышу, как она спрашивает, можно ли ей спрятаться внутри вместе с ним, прежде чем заползти внутрь.

Это слишком сдавливающее чувство в груди. Зуд, который нельзя почесать. Ползучее чувство, с которым я ещё не сталкивался, но инстинктивно узнаю, цепляющееся за мою лодыжку и грозящее поглотить меня целиком. Нечто, чего следует избегать, остановить и отрезать.

Поднимаясь наверх в спальню моего брата, где у них стоит пеленальный столик, я понимаю, что был прав, когда впервые увидел Пру. Она опасна, и меня, несомненно, заманивают к тому, что сулит самую мучительную смерть. Или, по крайней мере, смерть реальности, в которой я жил до сих пор.

Я ещё не знаю как, но мне нужно положить этому конец. Я должен похоронить это чувство вместе с десятилетиями предыдущих чувств. Потому что, когда пивоварня откроется, и с Сеф всё будет в порядке, и ребёнок будет дома, и Надя начнёт улыбаться чаще, и Ник даст мне своё благословение – мы с Бертой свалим отсюда к чёртовой матери.

И я не собираюсь оставлять какую-либо часть себя в этом маленьком городке-ловушке для туристов, с одним светофором, через который просто проезжают. Особенно своё сердце.