Текст книги "Наблюдая за людьми (ЛП)"

Автор книги: Ханна Бонам-Янг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц)

Ханна Бонам-Янг
Наблюдая за людьми

Информация

НАБЛЮДАЯ ЗА ЛЮДЬМИ

КНИГА: Наблюдая за людьми

АВТОР: Ханна Бонам-Янг

СЕРИЯ: «» #1

Тропы:

 Маленький городок

 От незнакомцев к влюблённым

 Обретённая семья

 Забота

 Художник x Поэтесса

 Пикантные уроки

 Повествование от двух лиц

 Мгновенное влечение

Заметка автора:

Снова здравствуйте, друзья. Надеюсь, у вас всё хорошо.

Я невероятно рада познакомить вас всех с историей Майло и Пру. Знаю, что не стоит иметь любимчиков, но уж если бы они у меня были... то это были бы они.

Действие этой книги происходит в маленьком городке Бэйсвилл в Маскоке, Онтарио – месте, где семья моего мужа бывала десятилетиями и где осталось так много воспоминаний. Когда я думаю о Бэйсвилле, я вспоминаю свой первый визит туда в 2011 году. Меня пригласила провести неделю в их загородном доме сестра моего тогда еще будущего мужа, которая и не подозревала о моей мучительной влюбленности в ее старшего брата. Я помню то щемящее, волнующее чувство, когда впервые сидела рядом с ним, то, как заманчиво лежала его рука на колене, и мои мысли: «Не сошла ли я с ума, если мне хочется протянуть руку и взять его за руку?» Мне до сих пор стыдно, когда я вспоминаю, как крутила глазами, когда моя будущая свекровь пыталась нас свести, хотя в души я была ей за это благодарна.

Возможно, для кого-то Бэйсвилл – не самое романтичное место, но для меня оно именно такое. Там проскочили первые искры того, что стало величайшей историей любви в моей жизни. Это место, куда мы приезжали год за годом, проводя долгие ленивые дни на причале, греясь на солнце, а в дождливые дни – уютно устроившись под одеялами у камина, и тайком целуясь, когда его родители не видели. Теперь мы привозим сюда наших детей. Мы играем в бассейне, которого не было, когда я впервые вошла в эту семью, качаем детей на качелях, на которые раньше hardly обращали внимания, и ходим в город за мороженым, как мы всегда и делали.

Бэйсвилл – наше счастливое место.

При всем при этом, эта книга – весьма вольное изображение Бэйсвилла. Я надеялась передать суть этого удивительного городка, а не строго следовать его планировке, магазинам, местным жителям и т. д. Так что, читая, воспринимайте это как вдохновение и мой личный способ почтить место, которое так много для меня значит, а не как точное описание. Я думала о том, чтобы изменить название или вовсе придумать что-то другое, но это показалось неправильным. Однако некоторые вещи будут узнаваемы для жителей Бэйсвилла и частых гостей этих мест.

Абзац выше в моей авторской заметке – для моего любимого свекра, местного историка. Не сердись на меня, папа, я ведь прочла все брошюры о Бэйсвилле, что ты мне дал. В следующий раз, когда будем в «Нелли», мороженое за мной.

Теперь о другом, нелегком вопросе, о котором я боялась говорить – о матери Пру, Джулии, и ее диагнозе «болезнь Альцгеймера». Если вы следите за моим творческим путем какое-то время, то, возможно, знаете о моей бабушке Лоррейн и о том, влияние, которое она оказала на мою жизнь. Я не стесняюсь сказать, что моя бабушка была моим самым любимым человеком. Она была блестящей. Невероятно сильной женщиной с незаурядным умом, непоколебимой верой и преданностью, которая к тому же всегда была готова отпустить саркастичное замечание. Она заставляла меня чувствовать себя в безопасности, любимой и понятой во времена, когда мне казалось, что меня невозможно понять, полюбить или защитить.

И потому, когда моя блестящая, невероятно блестящая бабушка начала терять память, начала терять себя, это казалось немыслимым. Я думала, что ее свет был слишком ярок, чтобы померкнуть. Это было душераздирающе так, как я и не подозревала.

И все же я никогда не буду жалеть о времени, которое провела, заботясь о ней. У меня была возможность вернуть ей ту самую безопасность, любовь и понимание, что она дарила мне все мое детство. И хотя это часто было трудно, и хотя я не была так же хороша в заботе о ней, как она была в заботе обо мне, я оглядываюсь на то время, проведенное вместе, с безоговорочной благодарностью.

Я храню каждый миг, когда ее лицо озарялось от узнавания меня или другого близкого человека. Я до сих пор чувствую ее дрожащую руку в моей, когда она говорила, что рада меня видеть, – в десятый раз подряд, пока мы сидели с ней в нашем общем доме. Я до сих пор улыбаюсь, вспоминая горько-сладкие моменты, когда она проверяла почту шесть раз за день, ожидая любовного письма от своего давно ушедшего мужа.

Я до сих пор не совсем понимаю, как справиться с горем от ее потери. С тем, как мое сердце так часто ищет ее, зная, что ее больше нет здесь, зная, что до нее было трудно дотянуться задолго до того, как она ушла. В то же время я могу осознавать, как тяжело и досадно это, должно быть, было для нее самой, как сильно она переживала из-за потери своего некогда острого ума и сообразительности, и как это заставляло ее стремиться перейти к тому, что, как она верила, Бог уготовил ей в следующей жизни.

Несмотря ни на что, я ужасно по ней скучаю и надеюсь, что смогу таким образом почтить ее память.

Потому что эта история любви – не только о Пру и Майло, хотя их история любви одна из моих самых любимых. Она также о любви между Пру и ее матерью и о том, на что мы готовы пойти ради тех, о ком заботимся больше всего.

Наслаждайтесь вашим пребыванием в Бэйсвилле, дорогой читатель.

Для тех, кто хочет пропустить особо пикантные сцены,

или для тех, кто хочет сразу перейти к ним.

Как вам будет угодно.

Здесь свободная зона от судей...

♡ Глава 15.

♡ Глава 16.

♡ Глава 19.

♡ Глава 22.

♡ Глава 23.

♡ Глава 25.

♡ Глава 26.

♡ Глава 30.

Для всех вас, кто проводил время в ожидании, в наблюдении и в надежде.

Ваше время наступит. Всё будет хорошо.

В город ты въехал в ветреный день.

Бурная встреча сменилась тихим ветерком,

А затем – довольным вздохом.

Облегчение от всего, что нас окружает, – это простыни, развевающиеся на веревке.

«Наконец-то», – прошептал ветер, – «теперь всё остальное зависит от них».

– П.У.

1

Майло

– Ну пожалуйста, Берта, детка, умоляю тебя, – говорю я, сжимая дрожащий руль. Кругом ни души. Некому стать свидетелем нашего неминуемого краха, если Берта вдруг вздумает сдаться и отправит нас кувырком под откос. На этой проселочной дороге в Маскоке есть только я, Берта, черное асфальтовое полотно под нами, свинцовые грозовые тучи над нами, гранитные скалы по обочинам и, как всегда, болванчик-Иисус на торпедо.

– Клянусь всем святым, если мы одолеем этот подъем, я больше никогда ни о чем тебя просить не буду. – Она с перебоями чихает, а я стискиваю зубы в ожидании, что вот-вот покатимся назад. – Если доберемся до города, – умоляю я, каждый мой слог – сплошное отчаяние и жалость, – я заправлю тебя самым дорогим бензином и дам отдохнуть неделю. – Шины подбрасывает, и мне приходится бороться за управление. – Ладно, ладно! Две недели. Обещаю.

Спидометр моего любимого фургона не работает, как и почти всё остальное, но, к несчастью, указатель температуры в полном порядке. Стрелка мечется между «тебе точно крышка» и «ты уже не горишь?».

– Давай, старушка, не сдавайся сейчас. Еще не время. Разве ты не хочешь снова побывать дома? – Хотя невольно думаю, что моя смерть, возможно, избавила бы меня от этого семейного долга. Может, Берта заботится обо мне, как все последнее десятилетие, и смерть – меньшее из двух зол.

Лязг металла о металл, противный визг – вот ее ответ. Потом двигатель захлебывается, точь-в-точь как кашель курильщика, что всегда плохой знак. Я готовлю свои последние слова, глубоко вздыхая, когда машина останавливается в паре метров от вершины холма.

Что ж, вот и всё, думаю я. Интересно, что напишут в моем некрологе, если кто-то вообще утрудит себя его составить. Будь моя воля, там бы значилось: Майло Каблуков, 28 лет, был кочующим распутником, овцеводом в детстве и художником-неудачником с золотым сердцем и фаллосом, спустившим на воду тысячу кораблей.

Как раз когда я уже готовлюсь попрощаться с этим бренным миром, Берта рывком возвращается к жизни, вывозит нас на гребень холма и выходит на ровную дорогу. Я открываю глаза, которые зажмурил в ожидании катастрофы.

– Фух, детка! – Я встряхиваю конечностями, сбрасывая напряжение, поправляюсь в кресле и отбрасываю волосы. – Вот же плутовка, – говорю я, поглаживая торпеду.

Я поворачиваю на проселок к вокзалу, ведя машину расслабленной рукой, и сбрасываю скорость, чтобы дать Берте передохнуть.

– У меня тут сердце в пятки ушло, красотка, – говорю я ей, выпуская остатки напряжения долгим выдохом.

Помимо моей младшей сестры Нади, Берта была единственной постоянной женщиной в моей жизни с тех пор, как я свалил из своего родного городка Дорсет в Онтарио на следующий день после восемнадцатилетия. Если бы от меня зависел девиз этого города, он бы звучал так: «Дорсет: где овец больше, чем людей».

Я не собираюсь возвращаться туда в ближайшее время. Мой брат, мой зазывала, обосновался в паре городков отсюда. Несомненно, где-то не менее скучном, но достаточно далеко от Сони и Андрея Каблуковых – нашей мамы с папой, – чтобы мой брат вообще осмелился призвать меня и Надю к себе на подмогу.

Я останавливаюсь перед небольшим белым зданием, которое формально является вокзалом, но больше смахивает на старый домик.

– Вот и она! – кричу я, полностью опуская стекло пассажирской двери. – Надя, чёрт возьми, Каблукова, во плоти!

Моя сестра, у которой вечно на одной стороне рта жуется жвачка, усмехается, закатывая глаза.

– Ты опоздал.

Она наклоняется к окну, постукивая по внутренней стороне пассажирской двери.

– Привет, малышка-Берта, выглядишь так же убито, как всегда.

– Ты снова выглядишь старше, – указываю я, хмурясь на нее. – Тебе бы действительно перестать это делать.

– Стареть? – уточняет она.

Я киваю.

– Восхитительно… – Она окидывает меня оценивающим взглядом, или хотя бы то, что может разглядеть в окно, с любопытной ухмылкой.

Я тоже её разглядываю, по привычке, почти подсознательно, как всегда. Ищу ссадины, ожоги и синяки и надеюсь не найти ни одного. Надя всегда была упрямой и гордой одновременно, недовольной тем, что она младшая из нас троих. Что означало, что она часто получала травмы, пытаясь делать вещи не по своей мерке. В четыре года она пыталась сама приготовить завтрак, и я помогал приложить лед к ожогу от сковороды. В девять она залезла на крышу, чтобы починить телеантенну, а я чинил водосточный жёлоб, который она сломала при спуске, и перевязывал её лодыжку. В двенадцать она пыталась сама научиться водить папин трактор, а я чинил сломанный забор и её руку, которую она поранила занозой, пытаясь сама его починить. А ещё были все те ночи, когда она пробиралась ко мне в комнату, когда мама с папой орали друг на друга, а я позволял ей притворяться, что это ради меня, а не ради неё.

Теперь вместо расцарапанных конечностей я смотрю на её глаза. Пытаюсь оценить, какой груз в них таится. Пытаюсь измерить тёмные круги под ними, будто это годичные кольца на пне, будто возраст и бессонные ночи можно измерить одинаково.

Волосы Нади снова их естественного черного цвета и лежат чуть выше челюсти прямой резкой линией. Она немного поправилась, что я с облегчением замечаю, но всё же недостаточно. Какое-то время она была очень, очень худой. Она шутила, что была слишком занята, чтобы есть, всё время умудряясь выкуривать по пачке сигарет в день.

Я не осуждаю – у всех троих нас, братьев и сестер, есть свои слабости, свой нездоровый способ пережить наше дрянное детство – мне просто ненавистно было видеть её слабой, когда она такая сильная.

Так что, возможно, дело в её волосах, или в набранных нескольких лишних фунтах, или в менее выраженных кругах под глазами, или в том, что она стоит на тротуаре менее нервно, позволяя мне её разглядывать – но она действительно выглядит старше. Это одновременно успокаивает и почему-то беспокоит меня. У неё дела лучше, а я до сих пор этого не знал. И когда я в последний раз спрашивал свою младшую сестру, как у неё дела?

Мне нужно стать лучше в этом.

– Ты прекрасно выглядишь, зайка. – Зайка, или кролик по-русски, – так наш старший брат Ник начал называть Надю с самого рождения. В детстве у нее были такие огромные пухлые щеки, что напоминали ему его любимое животное в то время; тех, кому он подкармливал и кто жил под сараем наших родителей. – Ты просто выглядишь иначе, вот и всё.

– Ну… Ты отсутствовал долго. Снова, – отвечает она, приподнимая изогнутую бровь.

Я отстегиваю ремень безопасности, но не заглушаю двигатель, прежде чем выйти из водительского сиденья. Честно говоря, я не знаю, смогу ли я снова завести Берту, и мне никак не потянуть эвакуатор.

– Иди сюда, – прошу я, широко раскрывая объятия по мере приближения.

Надя, напряженная как доска, в буквальном смысле приветствует мои объятия, шагая ко мне, но крепко держит руки по швам.

– Я скучал по тебе, – говорю я поверх её головы.

Она что-то бормочет, похожее на «ага», уткнувшись в мою грудь. Я крепче сжимаю её прежде чем отпустить.

Я наклоняюсь к земле за одним из её огромных вещевых мешков цвета хаки.

– Что тут у тебя? – говорю я, перекидывая его через плечо и протягиваясь за вторым. – Тут килограммов пятьдесят, не меньше. – Я поднимаю второй мешок. – Каждый!

– Это, дорогой братец, всё, чем я владею. За вычетом лампы, которая шла в комплекте с моей квартирой и которой, почему-то, управляет жилец сверху. Или, по крайней мере, я надеюсь, что это он включает и выключает её весь день.

Я иду к задней части фургона, а она следует за мной по пятам.

– Торонто звучит… весело.

– Ещё бы, – ловлю я ее мягкую улыбку, обращенную к задним дверям фургона, пока я изо всех сил пытаюсь открыть правую заднюю дверь.

Прямо как моя собственная кожа, внешняя оболочка Берты покрыта воспоминаниями, ошибками и вдохновляющими каракулями.

– Вижу, ты всё ещё коллекционируешь это… – Она постукивает по одной из многочисленных наклеек на бампере, затем проводит пальцем под словами. – «Мой другой транспорт – твоя мать», – читает она и бросает на меня совершенно не убедительный осуждающий взгляд. – Очень изысканно.

В ответ я широко улыбаюсь ей, сверкая всеми зубами, и с усилием, с хрипом взламываю дверь.

– У меня есть и версия про отца, – говорю я, указывая на сотни других наклеек, украшающих всю поверхность дверей. Я забрасываю её сумки в пустое заднее пространство фургона, рядом с моим собственным багажом. – Я, в конце концов, верю в равноправие.

– Да? Или ты просто неразборчив в связях? – уточняет она с усмешкой.

Моя бисексуальность – не секрет для моих брата и сестры, и, как бы они ни подтрунивали над этим, они меня всегда только поддерживали. Не то чтобы у них был выбор быть другими. Мне нет места в моей жизни для чужого дерьма, будь то семья или нет, и они это знают.

– А почему не может быть и того, и другого? – спрашиваю я, захлопывая дверь плечом.

Она кивает, озорно ухмыляясь, достает из кармана телефон и фотографирует заднюю часть Берты.

– Так… – Я прислоняюсь плечом к двери и провожу рукой по волосам, откидывая их на одну сторону, пока порыв ветра пытается их разметать. – Что ты обо всём этом думаешь? – Я широко жестикулирую в направлении, которое может быть, а может и не быть направлением на Бэйсвилл, новый дом моего брата. – Немного драматично, тебе не кажется?

Надя надувает губы, обдумывая мой вопрос, затем смотрит на меня своими глубокими карими глазами, которые есть у всех нас.

– Ты имеешь в виду, что Ник использовал свой один-один-девять?

Термин «один-один-девять» мы придумали более двадцати лет назад. Если код «девять-один-один» означал чрезвычайную ситуацию, в которую нам, к сожалению, не оставалось выбора, кроме как вовлечь родителей, то «один-один-девять» мог и должен был оставаться только между нами, братьями и сестрой.

В детстве Ник великодушно предоставил нам всем право использовать «один-один-девять» два раза в год. Но правило заключалось в том, что после восемнадцати лет у нас будет только один такой вызов на всю оставшуюся жизнь. Это касается всех нас. У нас есть одна карта «Выйти из тюрьмы бесплатно». Одна последняя отчаянная попытка. Одно «помоги-закопать-тело-и-не-задавай-вопросов». А дальше – сам по себе.

– Ага, – отвечаю я. – Это кажется немного экстремальным, тебе не кажется? Он годами мечтал открыть свою пивоварню, и мы никогда не были частью этого плана. – Что вообще может считаться чрезвычайной ситуацией? – поправляю я себя, на ходу переводя залетевшее английское слово.

– Он никогда не уточнял, что это должно использоваться исключительно в чрезвычайной ситуации… И, если я правильно помню, ты использовал свой, чтобы я поймала для тебя мышь, когда мы путешествовали с рюкзаками в Коста-Рике. – Она прислоняется бедром к фургону и роется в своей огромной сумке в поисках того, что, я надеюсь, не сигарета. – Так что, может, не будем так быстро судить.

– Это был Эквадор, – поправляю я ее, – и это была крыса, а не мышь. Плюс, ты сказала, что нам не нужно считать это, потому что «один-один-девять» только для ситуаций, где требуются все трое, а Ник был тут и устроился всерьёз. Я приберегаю свой на сорок лет, когда планирую достичь дна.

– Не похоже, чтобы я такое говорила, – отвечает Надя, продолжая рыться в сумке. – И Ник не «устраивался», он, черт возьми, вложился по полной. Но, полагаю, ты уже свалил из города, когда он успел подсадить Сеф и жениться на ней месяц спустя…

Я отсутствовал всего три месяца, когда мой брат сделал предложение. Я не мог вернуться на свадьбу. Просто… не мог. Я наконец мог дышать, потерянный в глуши. Я наконец почувствовал подобие свободы, какой-то контроль над собственной жизнью. Все равно я знаю, что Ник ненавидит меня чуть-чуть за то, что я не появился. И я себя за это тоже немного ненавижу.

Рука Нади зарылась в ее сумку так глубоко, что ей стоит спросить у нее, есть ли у нее стоп-слово.

– Ладно, что ты там ищешь? И, пожалуйста, только не говори, что сигарету.

Она снова закатывает глаза.

– Расслабься, я завязала…

– Окей, хорошо. – Погодите, как она? – Стой, я же не…

– Ага! – говорит она, доставая аккуратно сложенный в линейку листок бумаги. – Держи, – говорит она, протягивая его мне.

Я разворачиваю его и сразу узнаю свой почерк и наполовину накарябанную подпись внизу страницы, хотя не помню, чтобы писал что-либо подобное. Если честно, мы с Надей обычно не задерживаемся в трезвом состоянии, когда проводим время вместе.

– «Я, Майло Каблуков, настоящим предоставляю Наде Каблуковой право на одну пачку сигарет всякий раз, когда она находится в радиусе двадцати миль от любого из наших родителей». – Я поднимаю взгляд и замечаю, что она беззвучно повторяла слова вместе со мной, пока я читал. – «Более того, я куплю их для нее без возражений. Подписано пятнадцатого мая 2022 года…» – Последнюю часть мы произносим хором.

Я сминаю его в комок в кулаке.

– Разве ты не сказала только что, что завязала? Разве это не, типа, всё испортит?

– Я не буду их курить! – говорит она, закатывая глаза, но затем они твердеют, и она поджимает губы. – Если только мы не увидимся с мамой и папой. Тогда все договоренности отменяются.

Я вздыхаю, перебрасывая смятый листок из руки в руку.

– Ник сказал, что они вообще не заезжали к нему на новое место. Что мы, вероятно, не…

– Я знаю. – Она выхватывает у меня смятый листок и начинает его разглаживать. – Я тоже его спрашивала.

– Ладно, – говорю я, поворачиваясь, чтобы идти к водительскому месту. – Но ты никогда не сможешь курить внутри Берты. У нее астма, – кричу я через крышу фургона.

Плюс, я не полностью уверен, что она каким-то образом не воспламенится, если мы зажжем спичку внутри. От нее действительно слегка пахнет протекающим бензобаком.

Мы оба садимся внутрь, пристегиваемся и тянемся, чтобы похлопать болванчика-Иисуса. Ник купил его мне десять лет назад в качестве шуточного подарка в день, когда я купил Берту у бабушки его лучшего друга, ее тезки. Никто из нас не религиозен даже отдаленно, но мы существа привычки, и я больше не могу ездить, не заставив сначала всех пассажиров воздать должное болванчику-Иисусу.

– Серьезно, не могу поверить, что Берта всё еще на ходу. – Надя осторожно оглядывается. – Сколько ей сейчас лет?

– Ты же знаешь, что нельзя спрашивать возраст у дамы. – Я вспоминаю тот холм, свой некролог, а затем воспоминание о моей младшей сестре, на десять лет моложе, чем сейчас, сидящей на пассажирском сиденье и умоляющей меня в последний раз не уезжать из города. Я решаю тогда поехать к новому месту Ника длинной дорогой, избегая любых холмов, шоссе или возможных опасностей. Я более чем готов рискнуть собственной жизнью, но не ее.

– Но серьезно, на ней еще безопасно ездить?

– А что? Беспокоишься обо мне, Надс? – спрашиваю я, подмигивая ей.

Совершенно неожиданный ход со стороны неуязвимой младшей сестры Каблуковых – она кивает.

Я прекращаю подшучивать и перехожу на искренность.

– Она почти что бросает меня каждый день, но мне нравится думать, что это ее способ флиртовать. – Я нажимаю на рычаг переключения передач, чтобы он не выскочил из положения, и пытаюсь перевести фургон с парковки на движение, пока Надя упирается одной рукой в рукоятку над дверью, а другой – в торпеду.

– Флиртовать со смертью, возможно. – Она поворачивается ко мне, когда двигатель урчит, и мы медленно начинаем катиться назад, к просевшему краю парковки. – Твоя привязанность к этому фургону тебя убьет, – говорит она, тревожно глядя на заднее стекло.

Я изо всех сил стараюсь вывести Берту из нейтрали, затем нажимаю на педаль, уезжая от маленькой станции.

– Не-а, я не так планирую откинуться.

Она вздыхает.

– Смею спросить, как?

– Я уйду в ослепительном блеске на свой шестьдесят девятый день рождения. Я вижу это так: толпа голых людей подбадривает меня, пока я пытаюсь перепрыгнуть на мотоцикле между утесами, но вместо этого падаю в кишащие акулами воды.

– Звучит логично. – Она делает паузу, чтобы потереть виски. – Рада слышать, что у тебя есть жизненные цели, полагаю… – ее голова резко наклоняется, – или это были бы цели смерти? – шепчет она.

Я пропускаю её слова мимо ушей.

– Я, разумеется, выживаю при падении и отбиваюсь от акул, – добавляю я, поворачивая направо на главную дорогу, что соединяет большинство здешних городков.

– Естественно, – Надя тыкает в кнопку радио, явно пытаясь заткнуть меня, но ничего не играет. Зря старается – радио не работает уже как минимум три года. Там застряла кассета, которая проигрывает только одну песню, и чтобы она заработала, нужно нажать все кнопки в определенной последовательности. Я не собираюсь учить её этому. Ей придется терпеть разглагольствования своего любимого брата.

– Меня, естественно, отвозят в больницу с легкими травмами…

– Конечно, – она крутит регулятор громкости, затем бьет по слоту для кассеты ребром ладони. – И в какой момент этой истории ты наконец умираешь?

– Дай мне секунду! – я отбиваю её руку от кнопок на торпедо. – В итоге одна из медсестер слышит рассказ о моем героизме и, к несчастью, так усердно ублажает меня в больничной койке, что у меня останавливается сердце.

Она вздрагивает, отодвигается к двери пассажира и смотрит на меня взглядом, острым как бритва.

– Нет? – спрашиваю я. – Я думал, это идеальный план.

– Что с тобой не так, и, пожалуйста, не поленись как следует покопаться в себе, прежде чем ответить?

– Блин, извини, что у меня есть стремления! – Я отрываю взгляд от дороги всего на секунду, чтобы улыбнуться ей. Надя скрестила руки на груди, откинувшись на сиденье, очарованная видом грозовых туч за окном. Я выдерживаю минуту, может, даже две, тишины, прежде чем больше не могу её выносить. – Так… – я барабаню пальцами по рулю. – Хочешь меня просветить?

– Насчет чего?

– Твоей жизни.

– А обязательно?

Да.

– У тебя есть парень?

Её челюсть напрягается, но она всё же отвечает сквозь зубы.

– Нет.

– Девушка?

Она усмехается. Это скорее похоже на презрительный фырк.

– Нет, я всё ещё гетеро.

– Боже, вы с Ником такие скучные! Бисексуальность – это путь в будущее…

– Ты – та самая «повестка», о которой вечно трещит Fox News.

От этого мы оба улыбаемся, и по моим венам разливается облегчение.

– В какой части города ты живешь? Тебе нравится?

– В дерьмовой квартире с помесячной арендой и той самой одержимой лампой в Мосс-Парк. Правда, я расторгла договор аренды, чтобы приехать сюда.

– Карьера?

Она сухо смеется.

– Ладно, но работа? – уточняю я.

– Немного поработала барменом, но, опять же, бросила ради этого.

Я поворачиваюсь к ней, пытаясь не сводить глаз с дороги, но ясно давая понять свое удивление.

– Ты, Надя Анника Каблукова, работала в сфере обслуживания?

– Я знаю, – она мрачно хихикает, сверкнув на меня глазами. – Признаюсь, чаевых я не получала. Зато! – она оживляется, выпрямляясь на сиденье. – У нас в баре был коктейль под названием «Ураган», где мужчины платили мне за то, чтобы я влила им в глотку шот, заставила проглотить, а затем выплеснула в них воду и дала пощечину.

– Окей, теперь я понимаю привлекательность. Звучит как твоя мечта.

Она мечтательно вздыхает, прикладывая руку к груди.

– Так и было.

– Что-нибудь еще примечательное? – спрашиваю я. – Расскажи что-нибудь, чего не знают Ник или Сеф, чтобы я мог использовать это против них.

Она наклоняет голову к окну, обдумывая. Мне ненавистно, что ей трудно. Что Ник, вероятно, связывается с ней так же часто, как и со мной. Вот только Надя, в отличие от меня, отвечает…

– Я чуть не взяла кота, – предлагает она.

– Серьезно? И что же?

– Он жил на пожарной лестнице у моего окна и орал каждую ночь, так что я начала его подкармливать. Сначала просто чтобы поспать, но потом я по-дурацки к нему привязалась. Он выглядел так, будто у него блохи, так что я не хотела пускать его внутрь, не отведя сначала к ветеринару… – её голос затихает.

– Окей, и что потом? – спрашиваю я, замедляясь перед красным светом.

– Я отнесла его в местный приют, и там нашли у него в ухе микрочип. Оказалось, он сбежал из дома. – Она делает паузу, чтобы бросить мне игривую усмешку – словно говоря: «Ты бы должен в этом кое-что понимать». – Его хозяйка так и не перестала его искать, полагаю. Его забрали в тот же день. – Её голос смягчается, почти как будто она… чувствует.

Для нас с Надей это новая территория. У меня нет проблем изливать свои чувства, грехи и секреты любому, кто ночует в моей постели, но в нашей семье не было принято говорить о чувствах, тем более – выражать их друг другу.

– Жаль, что ты не смогла его оставить, зайка.

Она издаёт отмахивающийся звук, похожий на прочищенное горло.

– Наверное, так и лучше. Я не была готова к такой степени ответственности.

Я усмехаюсь, думая о том, какая мы с ней печальная парочка по сравнению с нашим братом-семьянином, который жаждал обязательств и стабильности с рождения.

– Справедливо.

Она отмахивается.

– Как насчет тебя? Где ты пропадал?

– Я какое-то время колесил с карнавалом по Техасу. Рисовал шаржи рядом с игрой в кольца. Иногда, когда не было клиентов, мне разрешали играть бесплатно.

– Я горжусь твоей верностью художественной целостности.

– Ладно, я уже большой мальчик, Надс, – я похлопываю себя по животу, глядя прямо перед собой, но краем глаза наблюдая за ней. – Я не могу позволить себе быть голодающим художником. – Какое-то время я им и был, когда ещё пытался продавать свое искусство, а не душу.

– Ну, ты же обожаешь карнавальную еду, – добавляет она.

– Меня вылечило от этого к третьей неделе, – меня до сих пор тошнит при одной мысли о корн-догах, а я, как правило, люблю еду фаллической формы.

– А до Техаса где был?

– Туда-сюда. Немного поработал ландшафтным дизайнером в Теле, учил туристов играть в гольф в Пуэрто-Плата… Работал у богатой парочки в Майами парнем при бассейне… Всякое такое.

– Ты работал парнем при бассейне? – она смеется. – Что ты понимаешь в бассейнах?

– Я не особо занимался собственно бассейном в этой работе, так сказать.

Её лицо искажается в ужасе.

– О боже. Лучше промолчи, пожалуйста.

Я смеюсь.

– Честно говоря, у меня заканчивались деньги, а Берте определённо нужен был перерыв, так что сигнал SOS от Ника пришёл как раз вовремя. – Я замолкаю, обдумывая только что сказанное. – Только не…

– Я не скажу ему, – перебивает Надя, доставая телефон и закатывая глаза. – Ну, думаю, мы в курсе дел друг друга, – говорит она, поднимая телефон к потолку, словно так она каким-то образом поймает сигнал. – Что теперь?

– Надо было растянуть удовольствие. Чем мы займемся остальные два месяца?

– Да… два месяца… – Она не отводит взгляд от телефона.

– Ник сказал два месяца, верно?

Она быстро облизывает губы, подавляя очередную усмешку.

– Тебе он именно так и сказал, да.

– Надс… Что ты знаешь? – спрашиваю я, беспокойно глядя то на нее, то на дорогу. – Ты говорила с Сеф? Что происходит? – Я знал, что Ник не станет тратить свой «один-один-девять» на чертово открытие бара. – Надя!

Надя издаёт недоверчивый смешок, уставившись в телефон и листая ленту.

– Придется подождать и увидеть всё самому, старший братец.