Текст книги "Наблюдая за людьми (ЛП)"
Автор книги: Ханна Бонам-Янг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)
8
Майло
– Как думаешь, она согласится? – спрашивает Алекс, ставя позади меня очередную коробку, пока я ввожу код на двери кладовки. – Передумает? – он радостно понижает голос, зная, что мой брат где-то неподалёку, а мне запретили строить какие-либо козни против дочери Уэлчей. Дверь дважды пикает и открывается.
– Чувак, понятия не имею, – говорю я, перехватывая тяжёлую коробку, чтобы открыть дверь. – Она… – Ну, не знаю. Сказать, что Пру не такая, как все, звучит банально, поэтому вслух я этого не произнесу, но иначе объяснить, почему её никак не получается раскусить, просто не выходит. – Надеюсь, что да, – вот что я в итоге выдаю, ставя коробку перед дверью, чтобы та не закрылась.
– И что было потом? – с жадным интересом допытывается он, занося первую из двадцати коробок, которые нам предстоит разгрузить.
Я следую за ним в кладовку.
– Сначала было немного напряжённо, потом стало полегче, когда мы оба сделали вид, что заняты работой. А потом, только мы снова разговорились, зашёл Том и сказал, что её мама проснулась. В общем, она ушла разбираться с этим, а я, закончив чистить кисти, тоже свалил.
Алекс тихо смеётся.
– Хорошо хоть, Том застал тебя без непотребств.
Я тоже смеюсь, но не без внутреннего содрогания. Конечно, тут говорят мои проблемы с отцом, но мысль о том, чтобы разочаровать Тома, для меня почти так же невыносима, как и возможность того, что Пру никогда не позволит мне её поцеловать.
– Да, слава богу, пронесло.
Мы заносим припасы и разгружаемся, погружаясь в пустые разговоры о моих путешествиях, пока Алекс не начинает с дотошными подробностями расписывать процесс варки каждого сорта пива, которое они начнут продавать через месяц.
Он всегда был таким. Алекс зацикливается на одной теме и безжалостно долбит её до смерти. С годами темы менялись, но одержимость оставалась прежней. Раньше это бесило меня до полусмерти, но теперь его страстная болтовня кажется мне милой. Честно говоря, кажется, я ему завидую. Я давно уже ни к чему не испытывал такого интереса, как он к науке о пиве. Лично я предпочитаю дегустацию.
– Май! – зовёт Ник со стороны въезда для разгрузки. – Май, ты тут?
– Подожди минутку, – обрываю Алекса на полуслове, пока он перечисляет химические компоненты их IPA «Маленький Кролик», который мы определённо делаем вид, что не назван в честь моей младшей сестры. – Я здесь! – кричу в сторону выхода, переходя на лёгкий бег. – В чём дело?
– Иди сюда! Глянь! – кричит в ответ Ник, всё ещё невидимый. Но по голосу слышно, что он радуется.
Я нахожу Ника за углом там, где будет сезонная пивная площадка. Он с гордой улыбкой смотрит на главный вход, уперев руки в боки и задрав голову – прямо как отец. Я встаю рядом с ним и тоже поднимаю взгляд.
– «Пивоварня МУЖЧИН…» – медленно читаю я вслух. Потом перечитываю ещё раз, чтобы убедиться. ПИВОВАРНЯ МУЖЧИН. Нет. Неужели это то название, которое мой брат в итоге выбрал после стольких лет планирования?
– «Пивоварня МУЖЧИН»? – переспрашиваю я его, не в силах сдержать смех. – Ник, серьёзно? Это и есть название?
Он хмуро смотрит на меня. Стоически и молча. Это только подливает масла в огонь.
– Нет… – Ещё одна подавленная смешинка превращается в приступ: я сгибаюсь пополам, не могу отдышаться, хватаюсь за грудь. Когда я выпрямляюсь и поворачиваюсь к нему, на глазах у меня слёзы. – Я мужчина, иду на пивоварню мужчин, пью пиво мужчин, – выдавливаю я, давясь каждым вторым словом.
Он тяжело вздыхает, не сдвинувшись ни на йоту. Неужели он не понимает, насколько это нелепо? Где Надя, когда она так нужна? Она бы меня поддержала. Придётся обойтись нашим почти-братом.
– Алекс! – зову я, голос всё ещё срывается от смеха, который я пытаюсь сдержать. – Алекс, иди сюда!
– Что? – Он появляется в дверном проёме, словно ждал вызова, затем подходит и встаёт рядом со мной. – А, здорово, выглядит очень круто, чувак.
Я чуть ли не оглядываюсь в поисках съёмочной группы. Это розыгрыш. Меня разыгрывают.
– Нет! Только не ты!
– А что? – спрашивает Алекс, склонив голову набок, его большие голубые глаза не моргают. – А что с ним не так?
– Да ты, блять, прикалываешься… – фыркаю я. – Мы что, не обсуждали это? Что сказала Сеф?
– Возвращайся к работе, Майло. – Голос Ника грохочет, как гром, а его тяжёлые ботинки с каждым шагом, уносящим его прочь, яростно шаркают по гравию.
– Какого чёрта ты приебался? – спрашивает Алекс, качая головой, его вечно спокойное выражение лица на мгновение искажается. – Ты всё ему испортил.
– Я приебался? Пожалуйста, скажи, что жизнь в маленьком городке не настолько отъела мозги моему брату, что он превратился в какого-то правдорубца о правах мужчин, слушающего подкасты.
– Майло… – Алекс тяжело вздыхает. – Он говорил тебе, почему выбрал название «МУЖЧИН»?
– Нет! – я снова смеюсь, на этот раз с недоверием. – Могу лишь предположить, что это как-то связано с почтением божества, одарившего нас, братьев Каблуковых, таким щедрым наследством. Шутка, как я и предполагал, не заходит.
Алекс с недоверием смотрит то на меня, то на большую красную вывеску.
– Это аббревиатура, идиот.
Лучшее, что выдаёт мой мозг: Много Удивительных Живительных Напитков – что напоминает мне, как звучала моя бабушка по материнской линии, когда раз в год, на Рождество, звонила и пыталась говорить с нами по-английски. Может, название – это странный способ Ника почтить наше наследие.
– Я не…
– Майло, Алекс, Надя и Сеф… Ник даже не вставил туда своё собственное имя; если только не считать, что буква «Н» означает и его, и…
– Ебать, – перебиваю я, запрокидывая голову и щурясь на небо.
– Ага.
– Пиздееец. – Я приседаю на корточки, глаза выхватывают каждую большую красную букву. Я провожу руками по щетине, а затем закрываю лицо. – Я такой мудак. – Я поднимаюсь, поворачиваясь к Алексу, а он, кажется, считает камни между нами, избегая зрительного контакта как чумы. – Почему ты ничего не сказал?
– Я сказал.
– Пиздец, – повторяю я для верности.
– Не твой лучший день…
Я провожу рукой по волосам, дергаю себя за затылок и опускаю руку.
– Что мне делать?
– Ты же знаешь Ника… Наверное, лучше дать ему минутку остынуть. Он…
– В ярости, – заканчиваю я за него, уже кивая.
Алекс качает головой, между бровями проступает морщинка.
– Я хотел сказать, что ему больно.
Точно.
– Он мог бы просто сказать мне! Почему он мне не сказал?
– А ты дал ему возможность?
Я отшатываюсь, уставившись на моего не-брата-брата, словно у него две головы.
– Вы что, все, блять, подсели на терапию, пока меня не было? Почему вы все себя ведёте так…
– Зрело? – Алекс усмехается, защищаясь, выбрасывает руки вверх. – Мы взрослели… а ты?
Он не хотел быть мудаком, говорю я себе, засовывая сжатый кулак в карман джинсов. Такой уж Алекс. Он говорит то, чего мы остальные боимся, потому что не осознаёт, как больно это ранит. То, что затрагивает наши самые глубокие уязвимые места. Правду.
Поникнув головой, я возвращаюсь к работе в кладовой. Я расставляю и перерасставляю, тщательно выравниваю каждый предмет в соответствии с этикетками на полках, пока все коробки не опустеют. Потом я иду за ещё коробками, теми, которые, как нам сказали, можно было сегодня не заносить, и разгружаю их тоже – в надежде, что Ник, возможно, пройдёт мимо и кивнет мне одобрительно.
Но он так и не появился.
Мне удавалось избегать брата до конца дня, пока он не уехал встречать детей из школы. Хотя можно было бы сказать, что это он успешно избегал меня, я в глубине души надеялся, что он зайдёт, чтобы прояснить ситуацию. Или хотя бы посмотреть, как сексуально выглядят полки благодаря мне.
И да, возможно, такая потрясающая организация кладовой была вызвана чувством вины за то, что я высмеял нечто, явно очень для него важное. Но сейчас я уже ничего не могу исправить. Разговор только усугубит неловкость для нас обоих. Нику пришлось бы признать, что его чувства задеты – а это только пристыдило бы его – а мне пришлось бы извиняться – а мне это глубоко неприятно.
Я не мастер выражать сожаление, несмотря на то, что в детстве я был достоин «Оскара» за исполнение извинений. Я часто и сильно обижал своих родителей, взрослея. Ошибки у нашей милой мамочки с папочкой воспринимались почти как уголовные преступления. Что-то вроде того, что вовремя не вынес мусор, случайно разбил стакан, когда мыл посуду, переключил канал, сев на пульт, или не так посмотрел на отца – что измерялось по непредсказуемой шкале.
Неуважение было единственным смертельным грехом в их доме, произвольно определяемым и тиранически наказываемым.
Как следствие, меня заставляли извиняться снова и снова и снова – или сталкиваться с ещё более суровым наказанием. Обычно это были просто дополнительные удары маминой деревянной ложкой, или папиным ремнём… или что похуже, по мере моего взросления.
Теперь я предпочитаю избегать всего этого фарса. В моей версии взрослой жизни ошибки – это частое явление, они поощряются и, блять, празднуются. Половина моей кожи покрыта ими. Половина моей истории ими украшена. А сегодняшняя… ну, сегодняшняя ошибка вряд ли в ближайшее время попадёт в зал славы.
Я работал до тех пор, пока Алекс тоже не решил, что на сегодня хватит, появившись из цеха варки с ярким запахом серы и цитруса. Мы закрылись, попрощались, и я успешно избежал зрительного контакта с вывеской Ника, усевшись в минивэн его жены и уперев лоб в руль.
И тут я заметил его. Шесть бутылок пива без этикеток, которые Ник дал мне передать Тому, всё ещё на пассажирском сиденье. Подарок Ника за мои проступки. Одного пропущенного извинения в один день и так уже слишком. А с Томом столкнуться, безусловно, проще.
Поэтому, вместо того чтобы повернуть налево с подъездной дороги пивоварни, я поворачиваю направо. И полминуты спустя я снова у Уэлчей, уже во второй раз за день. Я хватаю упаковку из шести бутылок, проверяю своё отражение в зеркале заднего вида, поправляю причёску и выпрыгиваю из фургона.
– Здравствуйте, сэр… – киваю я Тому, заметающему пол в проходе с овощами у входа. – Я понял, что забыл оставить это вам ранее. – Поднимаю пиво. – Извините.
Отлично вышло.
– Всё в порядке, я так и думал, что ты вернёшься. Ты ушёл без своих продуктов, – говорит Том, прислоняя метлу к стене и отряхивая руки о джинсы. Он делает полшага, затем резко останавливается, его голова наклоняется, а глаза прищуриваются, глядя на моё лицо. – Ты в порядке, сынок?
Я прочищаю горло, выдавливая улыбку.
– А, да, я в порядке. Длинный день.
Он проходит вокруг задней части комнаты, затем появляется за прилавком.
– Что ж, мы очень благодарны за помощь. Надеюсь, ты не слишком выдохся. – Он ставит на прилавок мою корзинку с утра, а я делаю то же самое с упаковкой пива.
– Нет, нет… – Я снова улыбаюсь, уверенно кивая. – Всё хорошо.
– Благодаря тебе Пру, кажется, уже почти закончила там. У моей жены тоже сегодня спокойный день, так что это помогло. Надеюсь, скоро она снова сможет рисовать. – Он рассеянно ухмыляется, вбивая стоимость двух дюжин яиц. – Как сегодня обстоят дела на пивоварне?
– Хорошо. – Я киваю, хотя чувствую, что лгу. – Да, очень хорошо.
– И она всё ещё должна открыться… Когда это было?
– В последние выходные октября, – отвечаю я. – И да, должно быть так. – Я переминаюсь с пятки на носок, разглядывая гигантскую деревянную стрелку над кассовым аппаратом, которая выглядит как оригинальная деталь. Она выкрашена в смелый красный цвет, и на ней жёлтым винтажным курсивом написано «платите здесь». Вглядевшись, я замечаю ослабленный болт в потолке и проволочную сетку, удерживающую вывеску на месте. – Эта штука держится на честном слове, – говорю я, указывая наверх.
Взгляд Тома следует за моим.
– О, боже. Да, это же готовый несчастный случай, не так ли?
Я морщусь, кивая.
– Я разберусь с этим завтра, – говорит он, вбивая стоимость муки. У меня чёткое ощущение, что Том использовал эту фразу уже не раз. И, оглядывая магазин, который, я надеюсь, видел и лучшие дни, я понимаю, что «завтра» обычно не наступает, когда его ждёшь.
– Она кого-нибудь прикончит, – спорю я, потирая шею. – Если у вас есть дрель, это займёт у меня меньше пяти минут, максимум десять.
Том сухо усмехается.
– Ты и так уже достаточно для нас сегодня сделал, сынок. Ты выглядишь так, будто готов домой, к хорошей еде и душу.
Вообще-то, я совсем не готов возвращаться домой. По крайней мере, ещё нет. В идеале я бы проскользнул внутрь глубокой ночью. Когда буду уверен, что мой брат спит и не сможет больше кидать на меня свои сокрушительные взгляды.
– Десять минут или меньше, обещаю. – Я поднимаю руки. – А если вы настаиваете на оплате, я возьму одно из этих пив и немного компании… Вы так и не рассказали, откуда вы знаете год моего выпуска. И что ещё миссис Уэлч сказала обо мне.
Он обдумывает это, затем открывает и закрывает денежный ящик, словно приняв решение.
– Ладно, но это тоже за мой счёт, – говорит он, упаковывая список покупок Сеф в бумажный пакет.
– Честно, – отвечаю я, убирая карточку Сеф обратно в бумажник.
– Я покричу Пру, чтобы принесла дрель. – Том достаёт телефон, затем щурится на экран, комично поднося его очень близко к лицу. – Она прихватила её, чтобы что-то повесить, или отцепить, или… ну, знаешь, она мне никогда особо не рассказывает, что делает.
– Я могу сходить за ней, – вызываюсь я, слишком поспешно. – Избавлю её от ходьбы.
Он улыбается, слишком понимающе для моего вкуса.
– Конечно.
– Вернусь через две минуты. – Стучу по прилавку и направляюсь к переднему входу. – He стойте под этой штукой!
– Не спеши! – кричит он мне вслед, почти посмеиваясь. – У меня и так много уборки.
Я делаю вид, что не узнаю этот ласково-поддразнивающий тон его голоса, и перехожу на бег по направлению к домику сзади.
9
Майло
Я нахожу Пру на полу, а музыка играет так громко, что стёкла в доме с А-образным каркасом дребезжат.
Лицом вниз, её лоб покоится на краю какого-то пыльного старого ковра, а руки аккуратно поджаты по бокам, развёрнуты ладонями вниз. Выглядит она просто по-уродски. Я не могу сдержать смех в то мгновение, пока моя рука сама по себе не поднимается и не стучит дважды.
Она протягивает руку, чтобы остановить музыку, но не поднимает лица.
– Что? – доносится из-за двери.
Я стучу снова, и ещё один смешок вырывается у меня, пока я наблюдаю, как она дёргается, как избалованный ребёнок, бросает на меня сердитый взгляд, а затем кажется шокированной и ужасно удивлённой, увидев меня – того, кого она явно меньше всего ожидала – у своей двери. Я убираю вторую руку из кармана и машу обеими.
Её лицо заливается моим новым любимым оттенком розового. Бездумно я представляю, как выдавливаю красную и белую краску на тыльную сторону ладони. Я бы смешивал их медленно, пока не получил бы точь-в-точь её цвет.
Пру неловко поднимается, топает к двери, отпирает её и чуть ли не срывает с петель, продолжая сверлить меня взглядом.
– Ну?
– Добрый вечер, Убийца. Это было мило… У тебя, случаем, нервный срыв?
Она даже не удостаивает меня ответом перед тем, как пройти обратно в студию. По крайней мере, она оставляет дверь открытой, и я воспринимаю это как приглашение.
– Что тебе нужно? – спрашивает она, пока я скидываю ботинки у двери.
– Я за дрелью, – объясняю я. – Вывеска твоего отца кого-нибудь покалечит, а я не хочу брать грех на душу.
– Она вон там. – Она указывает в сторону двери в ванную, снова опускаясь на пол, на этот раз лицом вверх. – И с каких это пор ты стал мальчиком на побегушках у моего отца?
Я игнорирую её вопрос, подхожу, чтобы взять дрель и коробку с насадками, и затем оглядываюсь на неё.
– Серьёзно, что ты делаешь?
– Заземляюсь.
– И это должно… помогать?
– Я не знаю. – Она трижды стучит по телефону рядом с рукой, и с антресолей громко начинает играть Нил Янг.
– Не думал, что когда-нибудь услышу «Харвест Мун» на максимальной громкости, – говорю я, повышая голос поверх народной мелодии.
– Тебе ещё что-то нужно? – Именно тогда я замечаю её покрасневшие глаза. Припухшие, одутловатые круги под ними. Я неосознанно осматриваю её в поисках новых ссадин и синяков, почему-то желая увидеть и те, что внутри.
– Ты… э-э… в порядке? – спрашиваю я.
– Нет, очевидно же. – Она поднимает голову, поворачивается ко мне с извилистой морщинкой между бровей и надутыми губами. – Это всё?
– Не может быть всё настолько плохо, Убийца. – Я подхожу к ковру и опускаюсь рядом с ней. – Ну-ну, успокойся. – Я кладу ладонь ей на плечо и похлопываю пару раз.
Она смотрит на меня с насмешливым любопытством.
– Ты сейчас реально сказал «ну-ну, успокойся»?
– Я не силён во всём этом! – оправдываюсь я, поднимая руки. – В моей семье никто не разбирался в чувствах… вот так. – Я жестом указываю на неё.
– Ты? – она фыркает. – Ты не разбирался в чувствах? – Она говорит это так, будто это абсурд. Будто она меня раскусила, и набрала на телефоне номер, который означает д-р-а-м-а-т-и-ч-н-ы-й.
– Ну, я родился с ними, это да, но меня вскоре вылечили.
– Как? – спрашивает она, приподнимаясь на локтях.
– Музыка, – признаюсь я, отчасти говоря правду. – Но не такая музыка, – добавляю я.
– Эй! Мне нравится Нил Янг!
– Да, Убийца, тебе и всем остальным. Он чертовски крут. Но такая музыка – медленная, чувственная – только затянет тебя глубже в твой собственный разум. Фокус в том, чтобы обмануть свой разум, заставив его думать, что всё в порядке.
– Звучит здорово, – она почти смеётся.
– Нельзя сыграть гамму из подавленных эмоций без до, ре, ми.
Это срабатывает. Она нехотя тихо хихикает.
– Хочешь попробовать? – спрашиваю я.
– Почему бы и нет… – Она протягивает мне телефон. – Пароль два три три два.
– Слишком рано в наших отношениях для такой информации, – поддразниваю я, тут же разблокируя его. – Что, если я проберусь сюда и перешлю себе все твои нюдесы?
– Ну, удачи тебе их найти.
– Никогда не делала? – Я быстро пишу себе сообщение, чтобы заполучить её номер, и делаю это быстро, чтобы она не заметила.
– Они защищены паролем.
Оу.
– И этот пароль… – я прочищаю горло. – Ты тоже готова им поделиться, или…?
– Заткнись и обмани мой мозг.
– Я мог бы сделать это другим способом, знаешь ли, – говорю я, открывая её музыкальную библиотеку.
– Не сомневаюсь, – говорит она саркастично. – Всего одна ночь с Майло Каблуковым – и мы покончим с кризисом психического здоровья. Тревога врачам! Сообщите в газеты! Лекарство найдено!
Я не могу сдержать улыбку, закатывая глаза.
– Не отрицай, пока не попробуешь.
– Я пас, спасибо.
– Ладно, – ворчу я, нажимая «воспроизведение» на звук моего детства – песню, которую Ник ставил мне после каждой крупной ссоры, после каждой внутренней или внешней раны, нанесённой родителями, или всякий раз, когда мои чувства становились слишком большими для нашего слишком тесного дома.
– «Супер Трупер», – Пру живо садится, но приподнимает бровь с выражением, которое должно сопровождаться совсем другим тоном. – АББА? Серьёзно?
– А что? Разве я не произвожу на тебя впечатление фаната АББЫ?
Она смотрит на меня с ног до головы.
– Нет.
Я фыркаю, притворно обидевшись.
– Как думаешь, почему шведы всегда улыбаются? Эта штука работает безотказно, – говорю я ей, поднимаясь на ноги. – Давай. – Я протягиваю руку, пока она нехотя не берёт её, и поднимаю её. – Тебе станет лучше, – говорю я, – вот так… – Я верчу шеей, раскинув руки в стороны и начиная вращать бёдрами. Надя как-то сказала, что мои танцевальные движения, цитата: «завораживают… в плохом смысле, как собака, идущая на задних лапах». Но это меня никогда не останавливало. – Доверься мне! – кричу я поверх музыки, когда она замирает и смотрит на меня. – Это поможет!
Она смотрит на меня со всем скепсисом, доступным на Земле, но начинает танцевать, копируя мои движения, будто у неё за плечами годы практики.
Куплет и припев спустя она уже улыбается, кружится и безрассудно поёт не в такт.
И как только она это делает, я присоединяюсь, отбивая такт, пока она марширует босиком по ковру.
В конце концов песня заканчивается, и я притворно падаю на пол, смахивая воображаемый пот со лба, пока она впервые в моём присутствии хихикает. Я рад, что уже был на полу, когда услышал это. Этот звук мог бы поставить меня на колени.
– Ты так и не спросил, что случилось… – говорит Пру, слегка запыхавшись, со щеками, всё ещё красными от танцев, стоя надо мной, уперев руки в боки.
– Я подумал, что вопрос прозвучит так, будто тебе для этого нужна причина, – говорю я ей.
Её брови взлетают вверх.
– Разве нет?
Я качаю головой, и наш взгляд встречается. Я ловлю себя на мысли, сколько ракурсов её я смогу разглядеть, не укладывая в постель, потому что пока мне нравится мысленно их коллекционировать.
– Не думаю. Жизнь и так достаточно тяжела, чтобы ещё и оправдываться.
– Мой отец поставил мне ультиматум, – говорит она, прикусывая нижнюю губу.
– Не может быть! Неужели милый, дорогой Том?
– Угу… – Она медленно кивает, опускаясь на пол рядом со мной, скрестив ноги.
Её добровольная близость на мгновение выбивает меня из колеи, и шесть глупых слов срываются с губ:
– Хочешь рассказать мне?
– Возможно… Мне просто больше некому рассказать.
– Пруденс Уэлч, я что, твой единственный друг?
Она смотрит на меня с притворной злостью, куда менее убедительной, чем предыдущие попытки.
– Я бы не стала тебя так называть.
Хорошо, я бы тоже не стал. Я не трахаюсь с друзьями. Я сделал это однажды, и это закончилось катастрофой. Его звали Дерек, мы встретились в походе в Панаме. Я думал, что он гетеро, раз уж он был классическим типом парня по соседству с юга, поэтому не видел ничего плохого в том, чтобы стать его другом.
Через месяц путешествий вместе Дерек стал заигрывать. Он мне нравился, он был горячим и смешным – но менее смешным, чем я, что важно – и он знал о моём прошлом такие вещи, которые я ещё никому не рассказывал, и всё равно почему-то хотел меня. Так что я рискнул. Несколько недель и долгих ночей спустя Дерек признался, что влюбился. Естественно, я в ответ сел на самый ранний утренний автобус.
Это было отвратительно. Я чувствовал тревогу и вину, и когда два дня спустя я наконец добрался до Берты, то понял, что он оставил половину своего багажа с ней. Я пытался позвонить ему, чтобы понять, как вернуть его вещи, но он так и не взял трубку.
У меня нет ни малейшего желания повторять эту ошибку. Так что нет, мы не можем быть друзьями. Потому что я очень хочу трахнуть эту женщину. Вообще-то, это становится проблемой, насколько сильно я этого хочу.
– Ладно, ну, может быть, ты всё же хочешь рассказать? – говорю я.
– Короче говоря, я должна либо начать жить своей жизнью, либо улететь из гнезда. И, если я вылетаю, мама – тоже. Папа уже приготовил для неё план на такой случай. Она окажется в каком-то доме престарелых под Хантсвиллом, потому что я, по всей видимости, разбрасываюсь своей жизнью. – Она откидывается на пол, глядя в потолок.
– Так это что, значит? – Я оглядываю частично расчищенное пространство. – Ты готовишься уехать?
Пру сухо смеётся.
– Нет, это я пытаюсь остаться. – Она замолкает, прикусывая свою полную губу. – Если я смогу чаще привозить сюда маму, заниматься тем, что она любит, я думаю, это поможет. Если она будет лучше спать, я смогу уезжать… Ездить в город, знакомиться с людьми или, не знаю, найти хобби или что-то в этом роде. Я ещё не до конца это продумала. – Она поворачивает голову ко мне. – Вот этим я и занималась, когда ты появился.
Я киваю, загипнотизированный, мои глаза следят за завитком её волос, я провожаю одну прядь через каждую петельку, от макушки до самого кончика, касающегося пола.
– Может, я мог бы помочь, – предлагаю я, как, кажется, часто делаю в присутствии Уэлчей.
– Опять же, пас.
– Нет, не с этим. – Затем наши взгляды встречаются: она смотрит на меня с изрядной долей скепсиса, а я – с озорством. – Хотя, если ты готова обсудить и это… – бормочу я уголком рта.
Она закатывает глаза, но на этот раз улыбается.
– Я имел в виду помочь вот с этим, – я жестом обвожу комнату. – С миссис Уэлч.
– Знаешь, ты, наверное, уже можешь называть её Джулия. Прошло то ли десять лет с тех пор, как ты был у неё в классе?
– Никогда, – быстро отвергаю я это предложение. – Но, серьёзно, я мог бы помочь. Я мог бы рисовать с ней, проводить время… Мне этого не хватает. Знаешь, я проводил большинство своих больших перемен в её классе.
– Ты тоже рисуешь? – спрашивает она, возможно, пытаясь сменить тему или отказаться от моей помощи. Я нас ещё к этому верну, в конце концов.
– Не совсем. – Это странно, ведь мы только что встретились, но какая-то часть меня удивлена, что она не знает ответа. Удивлена, что она, эта почти что совершенная незнакомка, ещё не знает обо мне всего. Что страшнее, какая-то часть меня хочет, чтобы она знала. – Мне это нравится, твоя мама к этому приложила руку. Но я скорее парень для набросков карандашом. Так практичнее.
– Ммм, практичнее. – Она кивает, несколько раз сверх необходимого, словно заносит эту информацию куда-то важное. – Есть что показать?
Ох, всего три твоих пока и около четырёхсот всех остальных людей, которых я когда-либо хотел поцеловать.
– Может быть, если повезёт, когда-нибудь, да.
Она усмехается, будто сможет добиться своего гораздо раньше, чем предполагает это «когда-нибудь». К сожалению, я согласен.
– Подумаешь над этим? – говорю я, поднимаясь и наклоняясь за дрелью. – Могли бы сказать… два часа в день? Я работаю по соседству, и Ник может меня отпускать. За два часа в день можно впихнуть до чертиков жизни, одобренной Томом.
– Один час, – парирует она.
– Ты ужасно торгуешься, – дразню я. – Нужно просить больше.
Она встаёт, затем наклоняет голову ко мне.
– Ладно. Один час с ней, и я получаю тот другой час с тобой наедине.
Я задерживаю дыхание, мои глаза расширяются от удивления.
– О? – Я запинаюсь и чуть не роняю дрель, но она помогает мне её удержать, кладя руку на моё предплечье для равновесия. Я никогда не бываю таким неуклюжим. Ненавижу это. – Погоди, так ты… Это… то, чего ты хочешь?
– Я не имела в виду час для этого.
– Нет? – спрашиваю я, надувшись. – Правда? Уверена?
Она качает головой, улыбаясь.
– Друзья? – просто спрашивает она. Словно два ребёнка на школьном дворе, договаривающиеся обменяться ланчами.
Сказав «да», я откажусь от надежды выяснить, так ли хорош на вкус эти губы, как выглядят. Сказав «нет», я лягу сегодня спать с двумя мучительными сценариями, которые будут не давать мне уснуть. Ни один вариант не кажется правильным.
– А как насчёт любовников? – спрашиваю я без намёка на скрытность. – Возлюбленных? Я мог бы быть твоим мальчиком для утех? Твоей маленькой тайной связью? Твоим горячим кусоч...
Она снова хихикает, и, клянусь, моё сердце почти останавливается.
– Спокойной ночи, Майло.
– Я буду на улице с Томом, если я тебе понадоблюсь, – говорю я ей, пятясь к двери. – Я замолвлю за тебя словечко. – Почему-то я не поворачиваюсь. Думаю, споткнуться и шлёпнуться на задницу было бы менее болезненно, чем отвернуться от того радостного выражения, что появилось на её лице. Того, что заменило тяжёлую тучу, висевшую над ней, когда я пришёл.
Это сделал я.
Я не могу быть ей другом, наверное, но, возможно, у меня бы получилось, если бы я попробовал.
– Поцелуй на прощание?
Она снова закатывает глаза, на этот раз растягиваясь в улыбке.
– Я думаю, мы могли бы быть довольно хорошими друзьями… Ты, на удивление, милый.
Ненавижу, что я согласен, даже пока качаю головой, совсем как она.
– Это мы ещё посмотрим.
– Если передумаешь, – игриво говорит она, когда я достигаю двери, пародируя мои слова с сегодняшнего утра, – ты знаешь, где меня найти.
